Избранные проповеди в дни Великого поста (сборник)

В руководство к истолкованию сего возьмем мысли святого отца нашего, аввы Дорофея из первого его поучения об отречении от мира. Он истолковал место сие для монахов, но так, что толкование его можно применить и не к монахам. Он говорит, что, когда человек отрекается от мира, оставляет дом, родителей, родных, имение свое, свое село или город, уходит в монастырь и делается иноком, тогда он может сказать: «Мне мир распяся. Мира для меня нет, он далеко остался за стенами монастыря. Я оставил его, и он не видит меня на улицах, ни на торжищах, ни не беседах своих и ни в каких делах своих. «Мне мир распялся», умер, как бы нет его». Но, говоря так, инок, укрывшийся в стенах монастыря от мира и прелестей его видимых, может сам в себе, в своем сердце, жить для мира, сохранять мирские пристрастия; и, сидя в келии, думать о мире и красоте его и услаждаться мысленно утехами его. В таком случае он не может сказать, что и он распялся миру. Ибо хотя оставил мир телом, но сердцем живет в мире и во всех утехах его. Когда же он при помощи Божией, зная силу обетов иноческих, не внешне только оставляет мир, разделяясь с ним пустынею или оградою обители, но и внутренне, в сердце своем, погашает всякое к нему пристрастие, всякое им соуслаждение и даже помышление о нем, тогда может он сказать, что не только мир ему распялся, но и он миру, то есть что и он уже не живет миру; в сердце его другие есть помышления, другие чувства и расположения; другому миру, лучшему и совершеннейшему, живет он, а этому распялся.

Думаю, что это толкование понятно для вас; но вместе предполагаю, что вы тотчас готовы отклонить от себя всякое обязательство, налагаемое на вас истолкованными словами Апостола, говоря: «Так это к монахам идет, чтоб иметь мир распятым себе и себя распять миру, а не к нам, мирянам». Нет, не так, братие! Апостол это в лице своем всем христианам дал закон и всех обязал так устроиться в себе, чтоб всякий мог сказать: «мне мир распяся, и аз миру». Вот посмотрите, как это может и должно совершиться в вас.

Возьмите вы во внимание, что словом «мир» означается, собственно, не сожительство человеческое, не дела житейские, а все греховное, страстное, богопротивное. Мир – то, в чем качествуют похоть плоти, похоть очес и гордость житейская или где царствует всякий грех. В этом смысле слова: «мне мир распяся, и аз миру» – будут значить то же, что: «мне всякий грех распялся, и я всякому греху распялся». Как же это и когда бывает?

Заметьте наперед, что в каждом грехе есть две стороны; одну составляют греховные дела, а другую – греховная страсть. Страсть служит источником и причиною греховных дел, а дела суть произведение и выражение страсти. Так, например, гневливость или сердитость есть страсть греховная, в сердце живущая; а дела, в коих она выражается, суть вспышки гнева, брань, свары, споры, драки, убийства. Страсть одна, а сколько у нее дел? И все они от нее одной происходят. Также сластолюбие, или чувственность, есть греховная страсть к чувственным удовольствиям; а дела ее суть многоядение, сладкоядение, многопитие, сладкопитие, гулянье в трактирах, на гульбищах, в непотребных домах, в театрах, на балах, вечеринках. То же надобно разуметь и о всякой страсти. Всякая страсть, одна в сердце, вовне телом выражается многими делами.

После сего нетрудно вам понять, как бывает, что грех, или мир, распинается нам, и как бывает, что мы распинаемся греху, или миру.

Когда кто оставляет дела греховные или страстные, тогда распинается ему грех, или мир; а когда кто и самую страсть греховную в себе погашает и искореняет, тогда и он распинается греху, или миру. Так, например, когда кто оставляет гульбища, театры, трактиры, вечеринки и прочее, так что никто никогда не видит его ни в каких непотребных делах и местах, а всегда все видят его в поведении исправным и степенным; тогда, значит, грех, или мир, этою частью своею умер для него, или распялся ему. Но при сем нельзя еще наверно сказать, чтоб и сам он распялся греху, или миру. Ибо хотя нет его в тех местах и делах телом, но он может быть там сердцем и умом. Нет его в театре телом, но он может думать о нем и с соуслаждением говорить: «Как бы хорошо побыть там». Нет его в трактире и на гуляньях телом, но он может быть там умом и сердцем, может думать и желать, как бы попасть туда, жалея, что его нет там. Во всех сих и подобных случаях хотя грех, или мир, распялся ему, но он сам еще не распялся греху, или миру, еще любит его, еще желает его и услаждается им. Одолел он себя настолько, чтоб удаляться от греховных дел, а сердца своего еще не переломил, еще не научил его не любить греховных дел, отвратиться от них и возненавидеть их. Пред Богом он еще грехолюбец, или миролюбец. Ибо Бог смотрит не на одни дела, а паче на сердце (ср.: 1 Цар. 16, 7). Почему должно нам не только отстать от дел страстных и греховных, но преодолеть и погасить самые страсти так, чтоб не услаждаться никакими страстными предметами и делами, а иметь к ним отвращение и гнушаться ими. Вот когда уже кто достигнет до этого состояния, когда кто не только дел греховных делать не будет, но и самое пристрастие к ним погасит в себе; тогда он может сказать о себе, что и он распялся миру.

Итак, поставьте вы на одну сторону все греховные и страстные дела, а на другую – греховные страсти и так помышляйте: когда оставите вы все страстные дела, тогда будет значить, что мир вам распялся; а когда вы самые страсти погасите, тогда будет значить, что и вы распялись миру.

Вот в каком разуме и к вам, мирянам, приложим закон, чтоб иметь мир распятым себе и себя распять миру. Первое выражается тем, что человек порочный оставляет жизнь распутную, дурную, зазорную и начинает жить степенно, исправив свое поведение. А второе выражается тем, что не только исправного кто бывает поведения, но и чувства сердца своего держит исправными, чистыми и Богу приятными. Первое легче, а второе труднее. Почему не у всякого, исправного по внешнему поведению, исправно бывает и сердце.

Это и было причиною, что Апостол не остановился на одном распятии мира, или греха, – нам, но прибавил и распятие нас – миру. «Мало, – как бы так говорит, – мало, что твое поведение исправно. Ты в сердце свое войди, пересмотри там свои чувства и расположения и их все сделай святыми и Богу угодными». Исполняет сию апостольскую заповедь тот, кто, вошедши в себя, к Богу возносится умом своим, и, Его в себе созерцать напрягаясь непрестанно, помышлением о Нем испытывает правоту всякого своего помышления и чувства, и прогоняет все неправое, как богопротивное; кто, водворивши в себе страх Божий, строго внимает себе и без жалости посекает всякое нечистое расположение, сопутствующее ли делам или предшествующее и последующее им, – и, таким образом, всякое дело очищает и чистым представляет Богу, как жертву непорочную и всесожжение тучное. Что же вы изберете? Надобно избрать то и другое. Кто в страстные дела запутался, брось их и исправь поведение свое. Кто исправил поведение – не останавливайся на одном этом, а войди внутрь себя и исправь самое сердце твое, погасив в нем страсти, кои и исправное для людей поведение делают неисправным пред лицем Бога, Который видит сердце и по нем оправдывает или осуждает человека. Тогда и из вас всякий со Апостолом может сказать: мне мир распяся, и аз миру. Аминь.

15 марта 1864 года

О благоговеинстве в храме[12]

Шум, бывший здесь в прошлое воскресенье, подает мне повод напомнить вам о благоговейном стоянии в храме Божием. Не того ради хочу сказать об этом слово-другое, чтоб обличить кого, потому что из тех, кто виноват, может быть, никого нет ныне здесь с нами, – а если и есть кто, давно, верно, осудил сам себя и обличил; но того ради, чтоб не пропустить этого случая без замечания и не навесть кого-либо на мысль, что это ничего.

Как ничего?! Положите, что вошел бы сюда тогда какой-нибудь невер, или раскольник, или лютеранин и католик. Что подумал бы он об нас?! «И так это-то православные, – сказал бы он в себе. – Так это-то Церковь Православная! Собрались они сюда все – большие и малые, и светские, и духовные, – Православие свое торжествуют, а какой тут беспорядок! Что же это у них за вера?» Подумав так, соблазнился бы – и после уж не говори ему о святой вере нашей православной. И выходит, что в день Торжества Православия мы посрамили Православие и мать свою – Святую Церковь Православную. И оправдаться нечем.

Что нас было много, это не оправдание. Ведь это, когда на рынке много собирается народу, неизбежно быть шуму и говору. А в церкви – чем больше людей, тем невозмутимее должна быть тишина и глубже молчание! Господь сказал: где два и три собрани во имя Мое, там и Я посреде (Мф. 18, 20). Не тем ли паче Он посреде, когда собираются не два и три, а сотни и тысячи? Господь же есть Бог мира и тишины. Опять – у каждого из нас есть Ангел Хранитель, Ангел мирный и тихий. Здесь была тысяча Ангелов таких. Какой глубокой тишине следовало бы быть здесь под осенением их, в присутствии Самого Господа?! Так Тайнозритель видит на Небе тьмы Бесплотных и двенадцать раз двенадцать тысяч святых, а слышит что? И бысть, – говорит, – тишина велия (Мф. 8, 26).

Так и у нас здесь следовало бы быть великой тишине, если б мы внимали себе и тому, зачем собираемся сюда. Как не стало такого внимания, то мысли рассеялись и мы забыли – и себя, и место – и начали безобразничать. Ангелы отступили от нас, и Господь отвратил лице Свое, а от этого еще хуже стало у нас.

Не говорите: «Соблазн большой – как устоять?» Зачем сюда зайти соблазну?! Тут ему не место. Он и не зашел бы, если б мы сами не занесли его. Если ж сами занесли, на чей соблазн слагать вину, как на нечто чуждое нас, независимое от нас и враждебное нам? Пусть даже был сторонний соблазн: тут-то и следовало показать свою твердость. Что за добродетель, если мало-мало препятствие и искушение, мы поддаемся и отступаем? Когда один кто и молчит – какая тут добродетель? А когда тысячи соберутся, и так тихо, как бы тут был один или будто никого нет, – вот истинная добродетель! Ужели ж у нас дух благочестия так подвижен, что от малого стороннего приражения приходит в смятение, сам возмущается и все вокруг возмущает, подобно воздуху, который легко колеблется и колеблет все, что в нем? Если так, то невелика похвала наша.

Если невелика похвала, то надо озаботиться увеличить ее, то есть надобно так утвердить свой дух в благоговеинстве, когда бываем в храмах Божиих, чтоб его ничто не могло колебать и возмущать, чтоб он был, как камень среди моря, – в который волны бьют, а он стоит, или как какое твердое здание, вокруг которого в бурю ветренную воздух в смятении, а оно стоит неподвижно. Стяжевается такая добродетель неленостным упражнением в ней; упражнение же сие уместно только в храме. Благоговеинству в храмах можно научиться только благоговейным в них стоянием. Ходи чаще в храм и всякий раз напрягайся хранить в нем благоговение. Этим приобретешь навык благоговейного стояния и стяжешь дух благоговеинства, который потом пребудет в тебе и вне храма и всю жизнь преобразует. Вот этому и положи отселе научаться, кто еще не научился.

Не думайте, что хранить благоговение есть дело трудное и тяжелое. Нисколько. Благоговение, когда придет, само себя оберегает и облегчает, и облегчает собою самое стояние в храме. Когда дух в благоговении, то в храме он на своем месте и в своем чине и ему сладостно пребывать в нем. Отчего иной самую долгую службу простоит и, когда кончится она, жалеет, что скоро кончилась? Ему бы не хотелось выходить из церкви; он нашел тут рай сладости – с той минуты, как вступил в благоговейное состояние. Видите, какое благо в наших руках, как оно к нам близко, будто само просится к нам.

В наших руках, – ибо дух благоговения тотчас осенит нас, как только мы понудим себя предрасположиться к нему. Себя надо взять в руки и добре править собою всякий раз, когда вступаем в храм.

Начать сие самоуправление надо с упорядочения мыслей. Вступая в храм, все помышления отстрани, упраздни ум и сосредоточь внимание в себе. Это первое. Затем надобно прогнать всякую заботу житейскую и сердце свое отвлечь от всякого пленения и пристрастия, – сделать, чтоб оно ничем не было в эту пору связано и ни к чему не привязано. Заметьте, что эти три: рассеяние, забота и пленение – суть враги, разрушители благоговейного молитвенного настроения. Пока они есть, не ждите молитвы. Потому их прежде всего и надо прогнать или непрестанно прогонять, потому что они поминутно будут нападать, как докучливые насекомые. Еще с утра дома начните борьбу с ними, которую усугубляйте, входя в церковь, и во все время стояния в ней не давайте себе послабления. Как тут быть с собою, само дело научит, – только поусердствуйте и потрудитесь.

Отрешив таким образом свой ум, душу и сердце и содержа себя в сем отрешении, – утвердите вы себя в том удостоверении, что вы стоите пред лицем Господа, Который видит вас и все, что в вас. Это господственное в молитве действие – стать вниманием в сердце и созерцать Господа – безвидно, однако ж, и бесформенно, иначе – пребывать в памяти Божией, или в присутствии Божием. Установясь так, припадай затем всякий к стопам Господа в сердце своем и изливай пред Ним душу свою… Сознай и восчувствуй нужды свои и изъявляй их Всевидящему и Всеблагому Господу с детскою простотою и верою. В сем – сердце молитвенного к Богу обращения! Слабо или глухо вопиют к Господу, потому что не чувствуют тесноты. Кто чувствует сию тесноту, тот бывает докучлив в молитве, и Господь любит сию докучливость. Она поддерживает постоянство в молитве, а постоянство в молитве возгревает сердечную теплоту – этот плод молитвы и вместе неистощимый ее источник. Теплотою сей меряйте все – и благонастроение к молитве, и успех ее. Ее и добивайтесь. Радостно сретайте первые ее проявления и усугубляйте труд – к хранению и увеличению ее. Теплота сия и мысли сосредоточит сильнее, и припадание к Богу заставит производить неудержимое, и весь труд молитвенный усладит, увеличит и укрепит. Так, собрав внимание, стань в сердце пред лицем Господа и припадай пред Ним, изъясняя нужды свои, пока согреется сердце; а согреется – еще более припадай и так далее.

Сие должно происходить внутри – в душе. Но в то же время и тело надо держать в соответственном положении. Стань на свое место и стой не распуская членов. Не вертись туда и сюда и не блуждай очами, держи их на святых иконах или на священнодействиях, клади поклоны подвижения духа твоего, одного остерегаясь – чтоб не смутить как-нибудь других молящихся с тобою.

Просты эти правила, а без соблюдения их внимания не поддержишь, бодренности не сохранишь и сердца не согреешь. Хоть это составляет только внешнюю, назовем так, обстановку молитвы, но с нее надо начать и вместе с нею и душу свою направлять как следует.

Так, благонастроив душу и тело свое поставив в чин, внимай тому, что читается, поется и действуется. В сем пища молитвенного духа. Внушаемое словом и действием прилагай к себе и соответственные тому возбуждай чувства и расположения. Слово само понятно, а что должно помышлять при том или другом действии, это надо наперед узнать и здесь только воспоминать. Все имеет свой смысл и есть символ или образ духовного. Всему внимайте от начала до конца, паче же в то время, когда совершается Таинственная Жертва наша. Литургия не молитва только есть, но и Жертва; и вы не зрителями только быть призываетесь сюда, но и участниками в Жертве. Жертва сия есть умилостивление о грехах наших. Смешайте с нею и свою слезу покаяния и сокрушения. Она вознесет ее к Престолу благодати и низведет вам всепрощение. Наша «жертва Богу – дух сокрушен. Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит» (Пс. 50, 19). Не забудьте наипаче возгревать сии чувства всякий раз, как слышите: «Тебе поем… и молим Ти ся, Боже наш».

Если сохраним все прописанное, то, несомненно, возгреем в себе дух благоговеинства. Когда же придет сей дух, тогда он сам еще внятнее и подробнее научит нас, как бывать в храмах Божиих так, чтоб он не отходил от нас. Благоговейный молитвенный дух Господь подает, но не даром, а труда ради нашего. Потрудимся в искании его, и Господь, видя труд наш, подаст нам искомое, ибо Сам сказал: ищите, и обрящете (см.: Мф. 7, 7; Лк. 11, 9). Но и трудиться надо с применением труда к цели, или с выполнением нужных условных расположений и действий, – и притом всех и в должном порядке. Отчего иной целый век трудится в молитве и все не имеет молитвы? Оттого, что не все делает, что нужно для стяжания молитвы. Этим показывает он, что имеет небрежение о молитве; а творяй дело Божие с небрежением (Иер. 48, 10) благословения не получит. Без благословения сего успеха быть не может и не выходит ничего из всего труда, которым трудится неразумный труженик.

Сие ведая, братие, приметайтесь к дому Божию и, приметаясь, научайтесь, как в нем пребывать подобает. Для воспитания в нас духа благочестия только и средств осталось, что посещение храмов. Если и это время будет у нас проходить без пользы, чем поддерживаться будет жизнь наша духовная и какого проку тогда ожидать от нас? Аминь.

15 марта 1864 года

Самые главные приемы, чтоб обеспечить за вами успех борения

В Святом Крещении мы возрождаемся для новой жизни, становимся новою тварью, созданною о Христе Иисусе на дела благие, да в них ходим, – так что рожденный сим образом от Бога греха не творит, пока он пребывает в своем чине и действует по началам нового рождения. Выступая из сего чина, падаем мы и опять творим грех. Но вот приносим Покаяние, исповедуемся, причащаемся Святых Христовых Тайн – и снова приемлемся в первый чин и в первые преимущества, даруемые приемлющим новое рождение во Святом Крещении. Следовало бы теперь ожидать, что к нам снова должно быть приложимо апостольское слово: рожденный от Бога греха не творит (1 Ин. 3, 9).

И вот, однако ж, и в себе, и в других мы видим царствующим грех, даже в дни сии освящающие, даже после святого говения и строгих обетов наших. Что же это? Обетование ли Божие стало не неложно? Или благодать Божия обессилела? Нет. И елика обетования Божия, в Том ей и в Том аминь (2 Кор. 1, 20); и в ком благодать, тот вся может о укрепляющем его Господе (Флп. 4, 13). Причина сему горестному явлению не вне нас, а в нас самих в том, что мы с своей стороны не употребляем обязательных для нас усилий и не пользуемся, как должно, указанными нам средствами. Виновен ли врач в безуспешности лечения, когда больной не слушает его указаний и не употребляет прописываемых ему лекарств? Господь обетовал подавать силы и подает. Но с нашей стороны должно быть противление греху и борьба с ним. Кто не борется с грехом, тот не одолевает его; кто не одолевает, падает и пребывает в грехе. Напротив, кто противится греху, тому всегда готова помощь благодатная, коею укрепляемый хотя не без труда, но всегда может уклониться от зла и сотворить благо.

Итак, главное дело с нашей стороны есть борьба со грехом. Борись, не поддавайся; и одолеешь. И не будет греха в тебе. Если и другие так же станут действовать, то и в них его не будет. И будет повсюду светлое царство святости и правды.

Борющемуся надобно иметь оружия и уметь употреблять их, или знать, как воевать. В другой раз я изображал вам всеоружие христианское и выяснял необходимость облечься в него. Припомните сии оружия. Это суть пост, уединение, бдение, хранение чувств, поклоны, хождение в церковь, чтение слова Божия и отеческих писаний, всестороннее послушание, трезвенное внимание к себе, молитва, вера. Вы видели, как они вытекают из природы нашей и из свойства самой брани. И стало быть, можете быть уверены, что все они существенно необходимы в деле нашего воинствования против греха.

Но положим, что кто-либо вооружился всеми ими; все ли он сделал? Нет. Надобно еще действовать ими, и действовать не как попало, а целесообразно. Не берусь вам изобразить всё, как ведется духовная брань. Это предмет очень обширный. Укажу только самые главные приемы, которых, однако ж, достаточно, чтоб обеспечить за вами успех борения.

Первое. Не задумывайте вы поднимать воину против всего полчища страстей, а вооружайтесь всякий раз против той страсти, которая воюет на вас. Воюет гордость, боритесь с гордостью; воюет гнев, боритесь с гневом; одолевает зависть, боритесь с завистью. Какой враг пред лицом, того и борите, на того и устремляйте все свои воинские силы и все внимание. То вражеская уловка, что он отвлекает силы наши в другую сторону, а не на то, где опасность.

Второе. Поспешите отделить себя от врага и противопоставить себя ему, а его себе. В духовной брани не то что в чувственной. В чувственной враг идет прямо в лицо и виден. А в духовной брани и враг, и мы – в той же душе и в том же сердце; и вся беда у нас большею частью оттого, что мы не умеем различить врага от себя и разъединиться с ним. Думаем, что страстное движение, нас тревожащее, это мы, наша природа, естественное требование, которому удовлетворить должно, тогда как она – не мы, не потребность природы, а враг наш, пришлый отовсюду. Это заблуждение есть источник всех наших грехопадений и неправых дел. Если б успевали мы на первых порах отделять страсть от себя, как нечто пришлое, вражеское, то не удовлетворять бы ей склонялись, а воодушевлялись ненавистью и противлением.

Третье. Отделив беспокоющую нас страсть от себя и сознав ее врагом, начинайте воевать против нее, бороть ее, перебирая одно оружие за другим, пока не убежит и не скроется от нас или пока не успокоится душа. Поститесь, молитесь, читайте, размышляйте, с духовным отцом говорите, в церковь ходите, дома поклоны кладите. Словом, все употребите, что полагаете пригодным, чтоб одолеть врага. Иногда страсть скоро скрывается, иногда долго борет. Наше дело – не ослабевать, а мужественно терпеть в подъятии воевательных подвигов, пока и следа вражеского не останется на земле души нашей.

Четвертое. Враг прогнан, страсть погашена, душа успокоилась. Никогда не думайте, что вы поразили сию страсть насмерть. Нет. Она только устранилась на время, не имея возможности противостоять напору сил ваших. Но, как только случай, тотчас опять восстанет и начнет бороть. Вы одолели страсть только в одном случае; но таких случаев она найдет тысячи и снова начнет бороть и вызывать на брань. Притом одна страсть устранится – другая выступит; и арена наша никогда не бывает пуста и праздна. Это значит, что христианину никогда не должно слагать с себя всеоружия своего, а быть в нем и день, и ночь. Он есть воин несменный, который всегда должен быть готов на брань. В сем терпение (Откр. 13, 10). В терпении вашем стяжите души ваша (Лк. 21, 19); ибо только претерпевый до конца, той спасен будет (Мк. 13, 13).

Вот и вся программа брани! Сознав врагом свою страсть, сейчас тебя борющую, поражай ее оружиями своими, употребляя одно за другим, пока прогонишь. Прогнал? Стой и смотри, ожидая нападения той же или другой страсти. И когда нападает, сделай с нею то же, что делал с первою. Так всякий день, всякий час и всякую минуту.

Спросите: «Когда же конец?» На деле уже всякий сам увидит, когда настанет конец брани именно для него. Когда кончится брань, тогда ей и конец будет; наперед же это определить никто не может. Наперед можно сказать только то, что чем кто бодреннее будет бороться, не поддаваясь ни одному страстному влечению, тем скорее начнут ослабевать страсти; и по мере того, как длиться будет сия неуступчивая брань, мир и тишина начнут водворяться в душе. Есть же надежда, что душа придет наконец в такое мирное устроение, в котором, как в полночной тишине, царствовать будет глубокое молчание, – знак, что враги далеко прогнаны или все положены на месте. Тогда душа внутренне будет праздновать непрестающую субботу, вопия: проидохом сквозь огнь и воду, и извел ны еси в покой! (Пс. 65, 12).

Милостивый Господь, Началовождь наш, да поможет всем вам, труженики в брани, достигнуть сего великого блага! Аминь[13].

Каким образом бывает, что когда мы губим себя, – не губим, а спасаем

Господь наш Иисус Христос сказал: иже аще хощет душу свою спасти, погубит ю; а иже погубит душу свою Мене ради и Евангелия, той спасет ю (Мк. 8, 35). Слова сии глубоко надобно напечатлеть в сердце своем тем, кои, поговевши, покаявшись и Святых Тайн причастившись, вступили теперь в борьбу с собою, со страстями своими, с живущим в них грехом. Ведайте, борцы Христовы, что, когда самих себя вы поражаете, самим себе труд, болезнь и скорбь причиняете, не наветование какое против себя являете, а спасение свое устрояете; не теряете, а приобретаете; не иждиваетесь, а полнеете, растете.

Чтоб это было вам яснее и мужество ваше в борьбе с собою неослабнее, поясню вам, каким образом бывает, что, когда мы губим себя, – не губим, а спасаем.

Понятно сие станет вам, когда хорошо вообразите, что произошло с нами в падении. Там положилось основание такому загадочному образу действования нашего в отношении к нам самим. Св. Макарий Египетский в беседах своих часто обращается к сему предмету и разными сравнениями старается приблизить его к нашему понятию. Он говорит, что в первобытном состоянии человек был чист, совершенен и украшен всеми добродетелями: страхом Божиим, верою, кротостию, смирением, милосердием, воздержанием, чистотою, нестяжательностию, братолюбием – словом, всеми совершенствами, в каких сиял в нем образ и подобие Божие. Но когда внял он внушению лукавого и преступил заповедь, тогда вошел в него другой человек, во всем противоположный первому, который, сорастворившись с ним, закрыл его, стеснил и заглушил собою, как бы член наложился на член, голова против головы, грудь против груди, руки против рук и прочее, всякий член против соответствующего члена, так что того первого человека не видно стало, а виднелся один почти сей пришлый человек, во всем, как сказано, противоположный первому: страстный, нечистый, гордый, богоборный, злобный, любостяжательный, завистливый, невоздержный, похотливый, братоненавистный, всякою нечистотою и неправдою исполненный.

Так одвоился человек. Собственно человек есть естество человеческое, как оно вышло из рук Творца; а это пришлое, нечистое и страстное не есть человек, а только призрак являет человека, и не живет, а только являет призрак жизни, на деле же мертво есть или, лучше, мертвяще в отношении к истинному человеку. Кажется нам самим, нашему лицу, надлежало бы стоять на стороне правого, первобытного человека. Но неизвестно, что такое сделалось с нами, что мы отшатнулись от него и стали на сторону человека пришлого, страстного, до того, что его только и считаем собою. Отчего и бывает, что, какою бы страстью ни был одолеваем человек, он стоит за нее, как за себя. Ему и на мысль не приходит, что он тут действует не за себя, а за чужого кого-то против себя. Когда, например, в гневе кто бывает и по внушению гнева идет против кого, то чувствует, что стоит за себя, себя хочет защитить. Тогда как ни гнев, ни другая какая страсть – не мы и не принадлежит к природе человека. Это все пришлое, чуждое, враждебное нам, губящее нас.

Вот сего-то страстного человека, чуждого нам и пришлого, которого, однако ж, по обольщению мы стали считать собою, душою своею, и заповедует Господь погубить и умертвить, если кто захочет душу свою спасти, ту душу, которая стеснена, закрыта и заглушена сим пришлым человеком, или пришлою страстною душою. И действительно, так бывает. Так и с нами будет. Ибо если станем мы делом поступать так, станем, то есть, губить душу свою, то следствием сего будет, что истинный в нас человек освободится из-под гнета человека пришлого и заживет свойственною ему богоподобною жизнью; а человек пришлый, призрачно живущий, потребится в нас, и во всем существе нашем воцарится таким образом истинная жизнь, исходящая, как видите, из самоумерщвления и самопогубления.

Очевидно вам, полагаю, стало, что значит губить душу свою, чтоб спасти ее, и почему сие спасение иначе и устроиться не может, как погублением себя. Но вместе с сим очевидно да будет вам и то, что в деле брани духовной главный и начальный наш прием должен состоять в том, чтоб раздвоиться со страстным, пришлым в нас человеком, оттолкнуть его от себя, сознать его не только не собою, но и врагом нашим, губящим нас. Как в обыкновенных делах наших никак не станем мы действовать против кого-либо, пока не раздружимся с ним и не сознаем его в отношении к нам враждебности, так и в духовной жизни нашей, пока не раздружимся мы с страстями и не сознаем их враждебности нам, не станем действовать против них. А не станем действовать против них, и не умертвим их. Если же мы не умертвим их, то они будут мертвить нас. Итак, необходимо надо нам раздвоиться. Себя поставить на одну сторону, а страстного человека оттолкнуть на другую. Поставить его против себя и начать с ним брань и войну, чтоб, член за членом отсекая в нем, наконец и совсем убить его и выбросить вон из себя, оставшись чистыми и совершенными, как хочет Господь и как Он создал нас.

Напомню вам, что раздвоение должно было уже совершиться в вас именно силою и действием покаяния. Ибо что есть покаяние? Начинает человек гнушаться всем нечистым, страстным и греховным и, желая избавиться и очиститься от того, полагает твердое намерение посвятить жизнь свою Господу и исполнению святых Его заповедей, ни в чем не поблажая страстям и не поддаваясь более влечениям их. Вот что есть покаяние! Оно есть тот внутренний поворот, коим раздвояется человек внутри себя сознанием и свободою, переходя от страстей на сторону святости – правды.

Так раздвоение в вас уже произошло. Смотрите опять не сдружитесь. Ибо, коль скоро сдружитесь, прекратится брань. А брань теперь главное ваше дело; в ней – жизнь ваша. Вот и надобно вам постоянно поновлять и оживлять первоначальное раздвоение ваше со страстьми, подогревать в вас враждование с ними. Страстный человек хоть и оттолкнут уже, но он все еще жив и будет тянуть вас к себе и лестию, и угрозою. Ваше же дело – стоять на своем посту, не входя с ним ни в какие сделки и соглашения и всегда располагая себя противоположно тому, как он внушает. Он будет, например, влечь вас к похоти, а вы напрягайте себя на чистоту; он будет возжигать гнев, а вы располагайте себя к кротости; он будет внушать гордость и тщеславие, а вы учите себя смирению. Так и во всем. Противьтесь злу и понуждайте себя на добро. И это есть как главное дело ваше в брани, так и главное условие успеха вашего в ней и вашего умиротворения внутреннего. Такого рода трудом над собою вы сделаете то, что человек страстный будет все более и более слабеть, не только не получая себе пищи и удовлетворения, но и постоянно будучи поражаем; а человек духовный будет все более и более крепнуть, пока наконец тот совсем не замрет и не останется один этот последний. Это только и хотел я вам ныне пояснить, чтоб, когда враг начнет к вам сладкие простирать речи: «Зачем себя мучите и, себе во всем отказывая, губите себя», – вы, воодушевясь мужеством, ответили б ему: «Не себя мучим, а тебя, не себя губим, а тебя в голову поражаем, льстивого врага и губителя нашего», – и продолжали б безжалостное к себе борение страстей своих, ни в чем не поблажая и отдыха им не давая от непрерывных противлений им и поражений их.

Приложу в заключение мое искреннее вам благожелание, да умертвятся уды ваша, яже на земли: блуд, нечистота, страсть, похоть злая и лихоимание; да отложены также будут вами гнев, ярость, злоба, хуление, срамословие от уст ваших (Кол. 3, 5 и 8). Так вы совлечетесь ветхого человека с деяниями его и облечетесь в нового (Кол. 3, 9–10). И об вас можно будет сказать словом Апостола: умросте (Кол. 3, 3), – но так, что чрез смерть сию перешли вы в живот (1 Ин. 3, 14); и живот сей сокровен есть со Христом в Бозе (Кол. 3, 3).

Буди вам сие благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, смертию Своею нас оживившего и в нашем самоумерщвлении живот свой в нас возрождающего и утверждающего! Аминь[14].

Борцы страстей, не ослабевайте и льстивым речам их не внимайте

Работающие страстям лелеют страсти, как дорогие детища; но и к тем, кои вступили уже в борьбу с ними, враг часто подступает с льстивою речью пожалеть себя и не бороть их с такою безжалостностью и непощадением. Если б познали страстные, какие мучители суть страсти, тотчас отвергли б их от себя, как исчадия адские. Но и вы, борцы страстей, не ослабевайте и льстивым речам их не внимайте, ведая, что они ад хотят отверзть под ногами вашими и низринуть вас туда. Ибо послушайте, что говорит о них св. апостол Павел. Христос, – говорит, – явится, живот наш… Умертвите убо уды ваша, яже на земли, блуд, нечистоту, страсть, похоть злую и лихоимание, еже есть идолослужение, их же ради грядет гнев Божий на сыны противления… отложите также гнев, ярость, злобу, хуление, срамословие от ваших (Кол. 3, 4; 6, 8). Короткое наставление сие можно так выразить: придет Господь судить живых и мертвых и осудит на вечное мучение всех, коих сердца окажутся исполненными страстей. Восприимите же отныне усердие и труд очистить себя от сих страстей.

Вонмите же сему внушению и не ослабевайте в борьбе вашей со страстями. Страстных ад ожидает; за поблажку страстям они вечному мучению преданы будут. Я же хочу прибавить к сему, что страсти сами суть ад и страстный уже предвкушает мучения адские.

Есть люди, которые не верят, что будет огнь, червь, скрежет зубов и прочие телесные мучения, во аде ожидающие грешников. Нечестиво так думать, и люди сии находятся в заблуждении опасном и пагубном. Но пусть так, скажем им. Пусть по-вашему! При всем том, однако ж, вы не можете отвергать, что по разлучении с телом душа останется живою, чувствующею и себя сознающею и что страсти, коим она работала здесь, в ней пребудут и перейдут с нею в ту жизнь. Если так, то этого оного будет достаточно, чтоб составить самый мучительный ад. Страсти, коими жила здесь душа, не находя себе удовлетворения там, будут жечь и точить ее, как огнь и червь: будут терзать ее непрерывными, самыми томительными мучениями.

Страсти не суть какое-либо легкое помышление или желание, кои являются и исчезают, не оставляя следа. Нет; это внутренние и крепкие позывы сердца порочного. Глубоко входят они в естество души и долгим властвованием над нею сорастворяются с нею и сочленяются, так что их не выбросишь и не стряхнешь так легко, как легко выбрасывается сор или сметается пыль. Но как они не естественны душе, а входят в нее вследствие грехолюбия нашего, то по причине сей неестественности и будут томить и мучить душу. Это все то же, как кто примет яд: сей жжет и терзает тело, потому что противен устройству его. Или то же, как если б змею кто посадил в себя и она, оставаясь живою, грызла бы его внутренности. Так и страсти, внутрь души принятые, как змеи и яд, будут грызть и терзать ее; и она хотела бы тогда выбросить их из себя, но не сможет, ибо сроднила и срастила их с собою, а спасительных средств исцеления, кои здесь Святою Церковью предлагаются в Покаянии и Исповеди, тогда иметь не будет. И будет, таким образом, вовеки терзаема ими непрерывно и нестерпимо, внутрь себя самой нося адский огнь, вечно палящий и не угасающий.

Употребим другое сравнение. Слыхали вы про пытки. Накормят, например, иного соленым и запрут, не давая ему пить. Говорят, что он испытывает такое мучительное жжение, что жизни бывает не рад. Но кто же жжет его и мучит? Совне никто. Он в себе самом носит мучительное жжение. Нечем удовлетворить ему жажды; жажда и мучит его. Так и страсти суть внутренние жгучие жаждания, суть разжженные вожделения души грехолюбивой. Здесь, на земле, удовлетворишь их – они молчат на время. Но потом опять с силою требуют удовлетворения и беспокоят, пока снова насыщены не будут. На том же свете нечем будет удовлетворить их, ибо все предметы их суть предметы земные. Предметы сии остаются здесь; страсти же в душе и с душою перейдут туда и будут жаждать удовлетворения; жаждать и томить душу сею жаждою, потому что ей нечем будет удовлетворить их. И чем далее будет жить душа, тем более будет томиться и терзаться страстями неудовлетворенными. Эта степень муки, не прекращаясь, все будет расти и расти, и конца не будет сему возрастанию и усилению. Вот и ад! Зависть – червь; гнев и ярость – огнь; ненависть – скрежет зубов; похоть – тьма кромешная!

Сей ад от страстей еще здесь начинается, ибо кто из страстных наслаждается покоем? Только здесь они не всю свою мучительность обнаруживают над душою. Здесь тело и общежитие отводят и умеряют удары их. Там этого не будет, и они всею своею ядовитостью нападут на душу. Приведу вам на сей предмет слова преподобного аввы Дорофея: «Находясь в теле сем, душа получает облегчение от страстей своих и некоторое утешение: человек ест, пьет, спит, беседует, ходит с любезными друзьями своими. Когда же выйдет из тела, душа его остается одна со страстями своими и потому всегда мучится ими; исполненная ими, она опаляется их мятежом и терзается ими. Как страждущий горячкою страдает от внутреннего огня, так и страстная душа всегда мучиться будет, несчастная, своим злым навыком, имея всегда горькое воспоминание и томительное действие от страстей, которые беспрестанно жгут и опаляют ее. Когда же это так, то поистине нам предстоит тягчайший конец, если не будем внимательны к себе. Потому я и говорю вам всегда: старайтесь возделывать добрые в себе расположения, чтоб найти их там; ибо что человек имеет здесь, то исходит с ним отсюда и то же будет иметь и там».

To же самое приложу и я к беседе моей. Позаботимся, пока живы, очистить себя от всякой скверны страстей и на место их насадить всякие добродетели. Конечно, это требует труда, и труда немалого. Как же и быть иначе? Без труда ничего не сделаешь. Кто запустил свое поле и дал ему зарасти всякою дурною травою, а потом решается очистить его, тот, конечно, исторгая терния и колючие негодные травы, ранит и порезывает себе руки. Но считает ли он это чем-либо? Ничем. Он и не замечает почти труда сего в ожидании, что он наконец будет иметь плодоносное поле или сад с цветами и плодовыми деревьями, которые будут доставлять ему всякое удовольствие. Так и душу, заросшую тернием страстей, нельзя очистить без болезненных трудов и борений. Но зато когда, очистив ее от них, насадим добрые семена, она расцветает всякими добродетелями и всякого рода красотами духовными, кои привлекут взоры и Небесных, и земных. Тогда в душе будет рай духовный, и Сам Господь, как некогда в раю земном, будет ходить в ней, исполняя ее неизреченными утешениями, как Сам обетовал чрез Пророка, говоря: очиститесь… и Я вселюся в вас и похожду, и буду вам в Бога (2 Кор. 6, 16).

Сие-то обетование имея в памяти, не ослабевайте в мужестве, вступившие в борьбу со страстями и похотями. Разжигайте ревность свою чаянием того светлого состояния, которое будет достоянием вашим по преодолении страстей, как борцы на аренах разгораются к усилиям препобедить соперников дарами, какие обещают им за преодоление. Помоги вам Господи в сем спасительном деле! Аминь[15].

Неделя третья Великого поста, Крестопоклонная

Надлежит взять крест самоисправления? в чем он?

Предлагая в нынешний день нашему поклонению и чествованию Честный Крест, Святая Церковь хочет расположить нас к крестоношению, если мы еще не взялись за святое дело сие, и утвердить в крестоношении, если уже приступили к нему. Она как бы так говорит нам: видите ли Крест, на коем Господь волею нас ради руце распростер? Приидите же и сораспнитесь Ему. Ныне Господь со Креста приглашает каждого из вас взять крест свой и последовать Ему. Возьмите же… возьмите и не бойтесь, ибо как Господь со Креста предал дух Свой Богу и Отцу, так и вам со креста один путь – в райские обители вслед Господа, Который каждому крестоносцу, как благоразумному разбойнику, скажет: днесь со Мною будеши в раи! (ср.: Лк. 23, 43)

Не думаю, чтоб кто-нибудь стал отказываться от сего обязательства, но может случиться, что не всякий определенно знает, в чем состоит обязательное для нас крестоношение, и потому может считать себя крестоносцем, не будучи таковым. Что без креста никого на свете нет, это всякому ведомо; но в числе сих крестов есть и разбойничий крест, на коем тоже распинаются люди. Чтобы не случилось ошибки, в сем отношении весьма опасной, я укажу вам коротко, из чего слагается крест, который должно каждому из нас взять и нести…

Он слагается прежде всего из стеснения плоти и всего нашего внешнего быта и из терпеливого исполнения правил, которыми налагается сие стеснение.

Заповедь получили мы от Господа и святых апостолов распять плоть со страстями и похотьми – умертвить уды, сущие на земле, представить все члены тела своего орудиями правды, как прежде были они орудиями греха. Иные считают это насилием, а на деле существенно необходимо быть сему так. Посмотрите, что делает в нас грех! Утверждаясь в сердце, он проникает все силы нашей души, исполняет все отправления и члены нашего тела, учреждает по-своему наш быт домашний и по своему духу подбирает общественные соотношения и связи… Так, около грешника стоит как бы грешная атмосфера, которую производит и которою потом питается живущий в нас грех. Положив твердое намерение работать Господу, нам прежде всего должно развеять сию атмосферу – расстроить сей греховный порядок жизни и учредить всюду новые порядки, по духу новой жизни. Надобно не ходить туда, где падали мы в грех или где разжигались на грех… Если это театр – бросить театры; если гулянья – отказаться от них; если знакомства – прекратить их. Оставить во внешних наших отношениях только дела должностные или дела звания, и притом так завесть их, чтоб исполнение их было по Богу, а не в угодность страстям, и потом, отказавшись от прежних знакомств, связей и способов приятного препровождения времени, учредить новые связи и новые занятия в остающиеся от должностей часы: вместо пустых бесед – беседы о духовных предметах; вместо балов и вечеров – посещения людей богобоязненных, вместо чтения журналов – чтение слова Божия и писаний отеческих и прочее тому подобное. Переменив свое поведение вовне – в обществе, надо изменить и порядок домашней жизни. Назначить другие часы для вставания и отхода ко сну, определить молитвенное правило утром и вечером, определить свой стол и время для него… и то, как садиться и как вставать из-за стола, как выходить из дома и как входить в него, на что употребить какое свободное время, как и кого принимать и как вести прием; самое украшение нашего жилья должно быть другое – надо очистить страстное и поместить назидательное, духовное. Все это делают все начинающие новую жизнь, как бы по инстинкту сей жизни. Стеснительно, конечно… Но ведь стесняется сим грех, живущий в нас, а не мы; мы же высвобождаемся из уз греха чрез сие стеснение. Это и есть одно крыло спасительного креста, который мы должны взять на себя.

Перестроив так все окрест нас, переходим к себе. И здесь ведь что ни член в теле, то седалище греха. Надо и здесь стеснить его. Стеснить надо чувства… глаз пусть не смотрит на предметы соблазнительные, ухо не слушает речей страстных, пусть и обоняние и осязание не раздражают только что улегшегося греха. Далее, чрево наше работало сластолюбию – надо истощить его и приучить к трезвенному насыщению; тело любило нежиться и разнеживаться во сне и бездействии – надо приучить его к труду и напряженности, к работам и бдению. А похоть, каких исходов не имела она?! Их надо преградить все. Чего не говорил язык, сей огнь, лепота неправды? Надо связать его… самую кожу несколько озлобить жестокостями за пристрастие к одному изнеживающему. Учредив такой порядок, мы умертвим уды, сущие на земли, или все члены тела соделаем орудиями правды. Тяжело сие, но спасительно. Действуя так в отношении к телу, мы будем делать то же, что делают моющие белье, то есть полоскать, жать и колотить свое тело, чтоб вытеснить из него все греховное и страстное – и восставить его в первоначальную трезвенную чистоту… Вот и еще рог спасительного креста, который надо взять нам на себя! Все сие в совокупности и составляет то, что я назвал вначале стеснением плоти и всего нашего внешнего быта и терпеливым исполнением правил, которыми налагается сие стеснение. То есть наложив новые правила на свои внешние отношения и занятия и на свое тело, надо неопустительно исполнять их, чтоб они произвели свое спасительное действие… Каждое из сих стеснительных правил есть то же, что пластырь на рану. Пластырь не снимают с раны, пока он не сделает своего дела; так и нам надо пребывать в сем новом порядке, не изменяя его, пока установимся и окрепнем в нем, пока он так сделается для нас обычным, как прежде был обычен порядок греховный.

Но все сие есть только внешний крест… Есть еще внутренний. О нем помяну вам коротко… Он состоит в самопринуждении и в самопротивлении. Пока человек в грехе, он не любит добра, не сочувствует ему и не думает о нем. Положив теперь твердое намерение не грешить, он сознает себя обязанным желать одного добра, о нем одном помышлять и в нем одном находить удовольствие. Но обращаясь к себе, к своему внутреннему, он не находит там сих расположений. Ум заняться хочет другим, мечтает и парит, сердце холодно к добру, склонности воли обращены на другое. Что делать? Надо отрывать их от одного и приковывать к другому – отрывать от страстного и греховного и наклонять к доброму, бесстрастному, духовному. То есть надо противоречить себе в худом и принуждать себя на добро… И это при всяком почти деле. Например, предстоит случай помочь нуждающемуся. Совесть говорит: помоги – и человек готов; но сбоку сидит корыстолюбие и твердит: не давай, себе нужно. Надо одолеть или заглушить сию корыстность и расположить душу на добровольное подаяние. Обидел кто. Совесть христианская говорит: прости – а гордость заставляет отмстить. Надо отнять свое сердце у сей недоброй страсти и склонить его к кротости и снисхождению. Так и во всяком случае. Везде надо отрывать себя от страстного и преклонять на святое и богоугодное… В этом состоит внутренняя брань, производимая самопринуждением и самопротивлением, как бы двумя руками. Болезненна она! Как больно, когда вынимают занозу, или как больно оторвать палец, прилипший к железу на морозе, – так больно сердцу, когда его отрывают от одного, чтоб преклонить к другому. Больно сие, но спасительно. Оттого и именуется крестом спасительным, источающим богатое исцеление страстному сердцу нашему.

В сем состоит внутренний крест, или внутренняя сторона креста, в связи с описанною прежде внешнею стороною составляющая один крест, который взять на себя обязуется всякий христианин и который действительно берет на себя всякий, кто, отстав от греха, порабощается правде. Господь да благословит труды ваши, труженики Божии! Потерпите в сем новом порядке… Жгучи раны крестные только вначале, а потом гвозди распинательные начнут источать целительный елей на раны, причиняемые ими самими. Стеснительны такие порядки, но они путь в свободу чад Божиих. Потерпите! Улягутся страсти – и легким полетом воспарит дух ваш к престолу Божию и, установившись там, начнет вкушать блаженство умного лицезрения Божия прежде, чем выйдет из тела, и прежде, чем начнется день оный, за которым уже нет ни печали, ни болезни, ни воздыхания. Аминь.

6 марта 1860 года

Требуется самораспятие для восстановления нас в первобытное состояние

Вчера пели мы: «Радуйся, Благодатная»; ныне поем: «Кресту Твоему покланяемся, Владыко». Вчера мы восхваляли Пресвятую Богородицу за то, что Ею к нам Вышний нисшел есть; ныне восхваляем Ее за то, что Она есть таинственный рай, имже крестное, живоносное на земли насадися древо. Вчера Святая Церковь хотела возвесть нас до чувства радости избавления; ныне хочет она воодушевить нас к подъятию скорбей крестоношения. Что бы значило такое сочетание? Что внушается нам и какой урок дается чрез это? Сим внушается нам, что без крестоношения нет истинных радостей. Хочешь радоваться – понеси прежде крест. Радость – цель; крест – средство. Хочешь первой – возжелай последнего. Хотя показанное сочетание христианских празднственных воспоминаний не есть необходимое, а случилось только в сем году, тем не менее, однако ж, не неуместно занять ваше внимание объяснением, как и почему путь к радости лежит чрез крест.

Радость и веселие должны принадлежать нам по природе нашей. Бог создал человека по образу и по подобию Своему. Но как Бог есть всеблажен, то и человек долженствовал выйти из рук Творца обладателем блаженства. Так и было вначале. Человек блаженствовал и внешне, и внутренне. Но потом, по зависти диавола, будучи прельщен, преслушал заповедь Божию, чрез грех расстроил себя и вместо радости и веселия наследовал смятение и страх. Тогда в соответствие внутреннему, а вместе и в наказание Бог отнял у него и внешнее блаженное жилище. И стал человек обременен скорбями и печалями всесторонне. Теперь очевидно, что желающему снова возобладать радостию и веселием надо уничтожить прившедшее в него падением повреждение и восставить себя в первоначальный чин и устроение. Как только сие совершится, радость и веселие опять водворятся в нас, сроднятся с нами, как сродно нам, например, дыхание. Что же для сего надо сделать? Надобно распять себя – и вот почему!

Посмотрите, что сделалось с нами в падении! Апостол Павел то зло, которое пришло к нам чрез падение, именует человеком ветхим или греховным. Объясняя сие, Макарий Великий говорит, что чрез падение привзошел в нас иной человек – и человек полный, со всеми членами, – привился к тому человеку, который вышел из рук Творца, и заглушил или заморил его собою: привзошел так, что голова налегла на голову, руки на руки, ноги на ноги, всякая часть на себе подобную часть; заглушил так, что того первобытного человека стало или совсем не видно, или мало видно, а стал видимым и действующим только сей пришлый человек. Оттого и не стало у человека радости жизни, что стал жить не настоящий человек, а иной, греховный человек, которому не свойственно радоваться. Человек первозданный был, как говорит премудрый, прав, то есть был верующ, богобоязнен, упователен, молитвен, милосерд, кроток, смирен, чист, благожелателен, воздержан, деятелен – словом, украшен всеми богоподобными совершенствами. А пришлый человек, греховный, во всем ему противен: он невер, Бога не боится, не молится, надеется только на себя, не милосерд, гневлив, яростен, горд и тщеславен, похотлив, завистлив, неблагожелателен, ленив, предан чувственным утехам – словом, обременен всеми порочными чувствами и страстями. Когда сей последний взял верх над первым, то этот начал быть страждущим, состоящим в рабстве, под гнетом. Вследствие чего, не имея свободы действовать, скорбит и тужит. Потерпел, например, кто обиду – правый человек хочет простить, человек греховный требует мести. Как то и другое сходится в одном лице, то внутри нас происходит борьба и тревога, беспокойная, болезненная. Видим, что возвышается другой в счастии и чести – правый наш человек готов сорадоваться, греховный воздвигает зависть. Просят милостыни – правый наш человек готов по доброжелательству поделиться последним, греховный по своекорыстию и себялюбию заставляет беречь, что есть для себя… Представляется случай предаться чувственным удовольствиям – правый наш человек повелевает отказаться от них, чтобы сохранить себя чистым, греховный неудержимо влечет туда, ибо находит удовольствие в нечистотах. Так и во всем – пришлый, греховный человек не дает свободы человеку правому в нас, созданному по образу и по подобию Божию, томит его, держит его в рабстве и горькой неволе. Оттого и нет в нас радости, пока мы в рабстве у греха.

Теперь само собою очевидно, что для того, чтобы возвратить нам себе радость жизни, надобно умертвить в себе сего греховного и пришлого человека. А по апостолу, это значит совлещись ветхого человека с деяньми его, распять плоть со страстями и похотьми, или, что то же, взойти на крест.

Когда будет умерщвлен сей греховный человек, тогда получит свободу человек правый и, начав действовать беспрепятственно, так, как свойственно ему по природе, будет веселиться и радоваться. Будет умерщвляться и распинаться в нас собственно греховный человек, но как он прирос к нам и сорастворился с естеством нашим, то, убивая его на кресте, мы не можем не страдать и не болеть и сами. Тут происходит то же самое, что бывает, когда врачи делают операцию, вырезая какую-либо часть приросшую, ненужную, болезнь только причиняющую. Вырезывается лишнее, чуждое составу тела, вредное, а тело все – и настоящее – страждет. Так и в распятии ветхого человека – предается казни пагубное, не свойственное нам, безобразящее нас, греховное, но и мы не можем не страдать, потому что оно привилось к нам и стало как бы одно с нами. Вот почему сие совлечение ветхого человека именуется и есть самораспинание. Действие сие точно походит на то, как бы сдирать с себя кожу. И в самом деле, какая сильная бывает иногда боль! Но самая боль сия радостотворна, тем паче радостотворны плоды ее!

Так, братие, крест нужен, и нам непременно нужно взойти на него. Но вонмите, что распинается пришлый человек, а мы только болим при сем оттого, что нельзя оторвать его от нас без боли; в самом же деле мы не распинаемся, а освобождаемся от неволи, исцеляемся, разрешаемся от уз. Как если бы с узника какого, окованного по всему телу цепями, которые от долговременности вросли в тело, стали снимать сии цепи, то хотя ему было бы больно, но он охотно и с радостию потерпит сию боль, зная, что чрез нее он получит отраду свободы и, немного потерпевши, приобретет себе всегдашнюю радость и веселие, – так точно и у нас при распятии греховного человека бывает больно и беспокойно, но потерпим благодушно: немного еще – и вступим в свободу чад Божиих. Иначе нельзя. Одно из двух: или всегда страдать в рабстве греху, или, немного поболевши, вступить в отраду свободы от греха.

Вот еще что помнить должно. Самая боль самораспинания имеет отраду, и это не только потому, что после чается, но и потому, что в сии минуты ощущается – и от действия благодати, и от чувства здравия, начинающего разливаться по всему составу нашему духовному. Надобно только решиться на самораспятие однажды и решимость сию обратить на все вообще греховное, качествующее в нас, в каком бы ни проявлялось оно виде. Когда сделается такой перелом, или это поражение греховного человека в корне его жизни, тогда поражение его по частям не будет составлять ни труда, ни боли, ни страданий. Будет только то, что чем более кто будет упражнять над собою действия самораспинания, тем больше и больше будет сам освобождаться от уз греха, тем больше и больше будет выступать потаенный сердца человек с одним, другим, третьим членами освобожденными, пока наконец явится во всем совершенстве, не имущ скверны, или порока, или нечто от таковых, как новосозданный по Богу в правде и преподобии истины.

Ведая сие, братие, воодушевимся на крестоношение, или самораспинание, имея в мысли не столько минутную боль, сколько отраду спасения. Се единственный путь к свободе чад Божиих, единственные врата, коими входят в радость Господа. Желает кто радости? Распнись! Тогда, совлекшись ветхого, облечешься во все новое и явишься совершенным по духу, душе и телу, достойным чадом будущего возустроения всяческих. Сего блага желая всем вам, напоминаю вместе не чуждаться внутренних и внешних крестов, встречаемых в жизни, и, взирая на благий их конец, воодушевляться к благодушному и терпеливому несению их. Аминь.

26 марта 1861 года

Или погибать, или быть на кресте самораспинания

Посреди св. Четыредесятницы Святая Церковь предлагает чествованию и поклонению нашему Святой Крест Господень. В этом видна Ее о нас материнская попечительность… Она хочет тем ослабевающих в подвигах поста и самоисправления подкрепить, ревностных воодушевить на большие подвиги и всем внушить мысль и намерение до конца жизни неотступно и непоколебимо шествовать вслед Господа под крестом, который каждым взят на себя в час решимости угождать Господу.

Припомните, что было у вас на душе, когда вы принесли раскаяние во грехах и, отвратившись от страстей и страстных дел, сказали Господу чрез духовного отца своего: «Не буду»? Если это было сказано искренно, то, верно, вы чувствовали тогда полную готовность до крови стать в подвиге против врагов Господа и ваших, вступить в борьбу со страстьми и похотьми без всякого саможаления и снисхождения к себе, с принесением в жертву всего дорогого, но грешного, – со всецелым самоотвержением. Нет сомнения, что вслед за Исповедию, сподобившись Святого Причастия, вы, отходя от Чаши Господней, тотчас и вступили в сию брань, или в сей труд мысленной и сердечной верности Господу, которой искушения начали представляться вам на каждом шагу, по обычному порядку дел наших. Брань эта, вы знаете теперь, нелегка, а главное, как живая, слишком чувствительна. Вы должны были отказывать себе в том, что глубоко залегло в сердце, и, чтоб успеть в этом, держать в напряжении и душу, и тело. Один день, другой так провести можно почти без труда, а в неделю – утомишься, в две – еще более. Когда подумаем, что так надо прожить и до конца поста и всей жизни, невольно начнут как бы опускаться руки и подламываться ноги, то есть чувство тяготы подвига начнет подавлять и колебать первую решимость или по крайней мере позывать на льготы и послабление. Как то и другое пагубно, ибо означает бегство с поля битвы, обращение вспять: то, предвидя такое положение наше, святая мать наша, Церковь, в помощь нам спешит оживить нашу ревность живейшим напечатлением во внимании нашем лика распявшегося Господа. Предлагая поклонению нашему Крест Господень, она сим говорит каждому из нас: «Смотри на Господа, висящего на Кресте. Видишь, что, взошедши на Крест, Он уже не сходил с него до тех пор, пока предал дух Свой Богу и Отцу. Вот и ты, вступив в подвиг борения со страстьми в видах угождения Господу, начинаешь чувствовать, что ты будто распят на кресте. Так это и есть. Смотри же пребывай на сем кресте спокойно, не рвись и не мечись и особенно отревай всякое помышление сойти с него до тех самых пор, пока не придет минута и тебе сказать: Отче, в руце Твои предаю дух мой! (Лк. 23, 46). Смысл слова такой: не ослабляй своей решимости, не допускай поблажек себе, не изменяй начатых подвигов, иди твердо болезненным путем самоотвержения. Он приведет тебя к блаженному почитию в лоне Отца Небесного.

Прост и ясен урок сей. И как для многих, он, может быть, есть урок самый благовременный! Помолимся, да дарует Господь и всем нам пребыть навсегда в таком настроении. Решившись угождать Господу, не отступим от сей решимости; вступив в подвиг, не будем изменять его. А когда немощь начнет брать свое и колебать дух наш, поспешим всякий раз обставлять его возбудительными помышлениями. Будем говорить ему так: «Иначе нельзя – или погибать, или быть на кресте самораспинания, пока есть в нас дыхание жизни». И Господь был на Кресте, и все святые крестным шествовали путем. То лик имуще облежащ нас облак свидетелей, и взирающе на начальника веры и совершителя Иисуса, с терпением да течем на предлежащий нам подвиг (Евр. 12, 1; 2, 1). Точно, трудно и болезненно! Но разве без обетовании труд сей? О! «Недостойны страсти нынешнего времени к хотящей славе явитися в нас!» Далеко это! Но потерпим немного в постоянстве самоумерщвления, и еще здесь начнем предвкушать блаженство, ожидающее нас в будущем. Много ли мы потрудились? И посмотреть не на что, а хотим уже пожинать приятные плоды. Воодушевимся! Получаем удар и наносим удар. Но тем самым, что наносим удар, сами крепнем, а врага истощаем; и чем больше будем давать этих противоударений, тем будем становиться мы крепче, а враг слабее. Потом из вражеского полчища один за другим начнут выбывать борющие нас; отстанут, наконец, и самые злые и неотвязчивые и разве издали, косвенно как, будут приражаться к нам. Вот и миру, а за миром и радость о Духе Святе (ср.: Рим. 14, 17). И это скоро может прийти. Только положим в закон не поддаваться и не делать поблажек. Но вот тут-то, братие, вся наша беда и есть! Враг-то нам первый кто есть? Саможаление – враг самый льстивый и самый опасный. «Послабь, говорит, – немножко, утомился!» Видите, за нас стоит. А послушай его и послабь себе в чем? Одно послабление поведет к другому, другое – к третьему и так далее, а потом все и расслабнет, и все строгости отойдут, и все порядки жизни благочестной придут в забвение. Современно же с этим мысли рассеются и похоти раздражатся, а ревность духа охладеет. В этом нестроении придет любимая страсть – выманить сначала внимание, потом сочувствие, а там согласие. После же сего только случай – и грех готов. Вот и опять падение, опять омрачение ума, опять томление совести, опять нестроение, и внутреннее, и внешнее. Дальше – падение за падением; и опять все пойдет по-старому, как будто и не начато дело самоуправления.

И что я говорю: по-старому? Хуже будет. Ибо как после молнии та же темнота ночи бывает темнее, так после восстаний от греха новые падения повторительные в большее и большее расстройство приводят бедную душу. О сем в предостережение наше Господь Сам предъявлял, говоря: егда нечистый дух изыдет из человека, преходит сквозь безводная места, ища покоя, и не обретает. Тогда речет: возвращуся в дом мой, отнюдуже изыдох. И пришед обрящет празден, пометен и украшен. Тогда идет и поймет с собою седмь иных духов лютейших себе, и вшедше живут ту; и будут последняя человеку тому горша первых (Мф. 12, 43–45).

Горша первых! И по закону правды Божией следует так быть. Давно ли каялся и плакал? Господь принял раскаяние и все простил, опять возвратил Свое благоволение прежнее и Самого Себя дал в общение в Святом Причащении. Человек же – что за все это? Подержал себя немного степенно и бросил; и опять предался греху. Как можно этому поблажать? Вот и слушай строгий приговор суда: отверглся кто закона Моисеева, без милосердия при двоих или триех свидетелех умирает. Колико мните горшия сподобится муки, иже Сына Божия поправый, и Кровь заветную скверну возмнив, еюже освятися, и Духа благодати укоривый? Вемы бо Рекшаго: Мне отмщение, Аз воздам, глаголет Господь… Страшно есть, еже впасти в руце Бога Живаго (ср.: Евр. 10, 28–31). В другом месте св. Апостол устрашение сие усиливает и оправдывает тем, что падающих вновь, по принятии благодати, ставит в один ряд с распинателями Господа, именуя их второе распинающими Его (ср.: Евр. 6, 6), и еще страшнейшее произносит о них суждение, говоря, что таковых, падающих по вкушении дара Небесного, невозможно паки обновлять в покаяние (ср.: Евр. 6, 6), – конечно не оскудение милосердия Божия выражая тем, а окончательное расслабление самих падающих. Ибо от повторительных падений грубеет душа, тупеет чувство совести – раскаяния – и приближается предание себя в руки падения своего, «в нечаяние» вложение (ср.: Еф. 4, 19). Почему приговаривает далее тут же св. Апостол: земля пившая сходящий на ню множицею дождь… а износящая терния и волчец, непотребна есть и клятвы близ, еяже кончина в пожжение (Евр. 6, 7–8).

Бывает же так, что часы, например, чинят, а потом дойдет до того, что и чинить нельзя. Так и в грехопадениях: иной до того дойдет, что и поправить его ничем не поправишь.

Такие устрашения предъявляет нам Господь в слове Своем не за тем, чтоб ввергнуть кого в отчаянное состояние, а за тем, чтоб, зная сие, мы имели опасливую заботу, как бы не довести себя до него в самом деле; за тем, чтоб, если кто пал, не валялся в падении, а поспешил встать, а кто встал, раздражал бы в себе ревность всегда стоять, не позволял бы себе разлениваться и снова падать в прежние грехи и поблажки страстям. Ведь оставаться в падении нельзя. Надо встать. Помог Господь, встали – и стойте. Какой смысл опять увлекать себя в падения, зная, что надо опять вставать и что это восстание будет труднее? Начато дело? Не бросайте. Трудно? Перемогитесь; день ото дня все будет легче и легче. А там и совсем легко. Не все же труд и болезнь, и утешение Господь посылает; а там и смерть скоро, и всему конец. Даруй, Господи, чтобы она застала нас на добром пути раскаяния и в трудах самоисправления!

Все сие приводя себе, братие, на мысль, ныне, пред Крестом Господа, положим в сердце своем не изменять положенного намерения угождать Господу и пребыть Ему верными до положения живота в трудах самоотвержения и самоисправления. Аминь.

22 марта 1864 года

О трех видах крестов; О крестах внешних

Мне же да не будет хвалитися, токмо о кресте Господа нашего Иисуса Христа, говорит св. апостол Павел (Гал. 6, 14). Как это св. апостол до такого дошел расположения, что ничем другим хвалиться не хотел, кроме креста Христова? Крест всяко есть скорбь, теснота, уничижение; как же хвалиться им? И вот, однако ж, апостол Павел хвалится им; вместе с ним хвалились конечно и все апостолы, а за ними и все другие крестоносцы. Почему же это так? Прозрели богомудрые мужи великое значение креста, высоко ценили его и хвалились, что сподобились носить его. Они зрели в нем, вместо тесноты, широту, вместо горести – сладость, вместо уничижения – величие, вместо бесчестия – славу, – и хвалились им, как хвалится иной великолепным каким украшением и отличием.

О, когда бы нам даровал Господь такой смысл и расположение, чтобы понять и ощутить силу Креста и начать хвалиться им!

О значении Креста вот краткое общее объяснение: Господь совершил спасение наше Крестною смертию Своею; на Кресте растерзал Он рукописание грехов наших; Крестом примирил нас Богу и Отцу; чрез Крест низвел на нас дары благодатные и все благословения небесные. Но таков Крест Господень в нем самом. Каждый же из нас становится причастным спасительной силы его не иначе, как чрез свой собственный крест. Свой собственный каждого крест, когда соединяется с Крестом Христовым, силу и действие сего последнего переносит на нас, становится как бы каналом, чрез который из Креста Христова преливается на нас всякое даяние благо и всяк дар совершен. Из этого видно, что собственные каждого кресты в деле спасения столько же необходимы, сколько необходим Крест Христов. И вы не найдете ни одного спасенного, который не был бы крестоносцем. По сей-то причине каждый всесторонне обложен крестами, чтоб не затрудняться исканием крестоношения и недалеку быть от спасительной силы креста Христова. Можно сказать так: осмотрись около себя и в себе, усмотри крест свой, понеси его, как следует, соединенно со Крестом Христовым, – и будешь спасен.

Хотя и не хотя всякий несет крест свой, и крест большею частию не простой, а сложный, но не всякий смотрит на него чрез Крест Христов; не всякий обращает его в устроение спасения своего; не у всякого потому крест бывает спасительным крестом. Пересмотрим все возможные кресты и разберем: как следует нести каждый из них, чтоб он был силою во спасение.