Теория диктатуры люмпен-пролетариата

Не земля становилась источником богатства; не товары, которые приобретались торговцами, а затем с выгодой перепродавались, нет. И даже не промышленное производство. Деньги, с помощью которых можно было зарабатывать деньги – вот источник богатства в эпоху наступающего капитализма.

В феодальную эпоху большое количество денег не давало их владельцу возможности получить ещё большее количество денег. Большие богатства могли тратиться на удовлетворение потребностей в предметах роскоши. Иногда, правда, крупные землевладельцы «пускали деньги в рост», инвестируя их в совместные с купцами торговые операции. Так, например, королева Испании Изабелла совместно с крупными торговцами Испании инвестировала личные средства в поход Колумба по открытию нового торгового пути в Индию через Атлантический океан. Но это не было правилом во времена феодализма; владелец крупных денежных средств чаще всего не имел возможности инвестировать их в какое-либо выгодное дело – не было соответствующих экономических свобод, сословные ограничения играли важную, если не решающую роль. Да и объём внутренней и внешней торговли был ограничен, производство промышленных товаров было невелико, а владельцы земель продавать их не собирались… Деньги являлись лишь формой накопления богатства, но вовсе не инструментом его увеличения.

Но вот уже к середине второго тысячелетия деньги приобрели форму источника богатства, поскольку они уже не столько хранились в сундуках, сколько направлялись в те виды экономической деятельности, которые сулили обладателю денег их преумножение. Они могли направляться и в сельское хозяйство, и в торговлю, и на кредитование богачей, и в производство промышленных товаров. Как ответ на изменение функции денег – их превращения в капитал, – появились в мире крупные банки и богатые банкиры. Таким образом, капитализм как общественно-политическое явление появился вместе с возможностью инвестирования денег в реальную экономику. Так появились в условиях феодализма первые капиталистические общества в Венеции, во Флоренции, в Нидерландах…

Принципиальной чертой, которая отделяет феодализм от капитализма, является появление у денег новой функции – функции капитала. Например, Джон Стюарт Милль, говоря о капитале, определяет его так: это «…та часть собственности, в чём бы она ни выражалась, которая образует его фонд для осуществления нового производства» (Милль 2007, c. 137). Его современник К.Маркс, не определяя капитализм, но исходя из синонимичности понятий «капитал» и «капиталист», всё же вполне конкретно описывал отличительные особенности капитализма: «…в понятии капитала, в его возникновении заложено, что исходным пунктом его являются деньги и потому богатство, существующее в форме денег. Здесь заложено также и то, что капитал, притекая из обращения, выступает как продукт обращения. Образование капитала исходит поэтому не от земельной собственности, также и не от цехов; оно исходит от купеческого и ростовщического богатства… Превращение денег в капитал становится возможным благодаря тому, что они находят, во-первых, свободных рабочих, и, во-вторых, жизненные средства и материалы и т. д., которые тоже стали свободными, которые продаются и которые в той или иной форме прежде обычно были собственностью людей, теперь лишившихся объективных условий своего существования» (Маркс К. Формы, предшествующие капиталистическому производству, с. 49).

Тогда капитализм можно определить так: это форма общественного устройства, основанная на частной собственности на средства производства, при которой каждый обладатель свободных денежных средств имеет возможность их инвестировать в форме капитала в реальную экономику с целью увеличения количества этих денежных средств.

Наличие частной собственности на средства производства автоматически ведёт к использованию наёмного труда, а потому в данном определении это свойство не используется как излишнее.

Теперь нужно понять, что это такое – «социализм». Посмотрим, как это делалось и делается.

Прежде всего, обратимся к тому, как определяли «социализм» в СССР – «стране победившего социализма». На закате существования СССР идеологи даже выдумывали разные стадии «социализма» и устами Генсека Л.И.Брежнева на весь мир заявляли о наличии в СССР стадии «развитого социализма». Социализм в СССР определялся так: это «строй, основанный на общественной собственности на средства производства, в двух её формах – государственной (общенародной) и кооперативно-колхозной, строй, при котором нет эксплуатации человека человеком» (Энциклопедический словарь том 3, с. 269).

Энциклопедия Британии определяет социализм как «социально-экономическую доктрину, которая призывает к общественной собственности на средства производства или общественному контролю над собственностью и природными ресурсами. Согласно социалистической точки зрения, люди не живут и не работают в изоляции, а живут в сотрудничестве друг с другом. Кроме того, всё, что люди производят, в некотором смысле социальный продукт, и каждый, кто вносит свой вклад в производство товара, имеет право на долю в ней. Поэтому общество в целом управляет имуществом в интересах всех своих членов»4. То есть – социализм, это не тип общества, например, в СССР, а некая «доктрина» – умственное представление об обществе.

Но есть в этих определениях и общее – общенародная собственность на средства производства и отсутствие эксплуатации человека человеком, которая заменяется сотрудничеством. Эти два отличительные свойства «социализма» выделяются отнюдь не всеми. Например, экономист Людвиг фон Мизес о социализме пишет так: «Суть социализма в следующем: все средства производства находятся в исключительном распоряжении организованного общества. Это, и только это, является социализмом. Все остальные определения вводят в заблуждение» (Мизес 1994, с. 155). Также рассуждал и Оскар Ланге, пытаясь сформировать экономическую теорию социализма (Lange 1937). Й.Шумпетер определял социализм как институциональную систему, «при которой контроль над средствами производства и самим производством находится в руках центральной власти или, иначе говоря, где принадлежность экономики к общественной сфере, а не частной сфере – дело принципа» (Шумпетер 1995, с. 226).

Об отсутствии эксплуатации человека человеком в этих определениях не говорится, по-видимому, исходя из того, что отсутствие частной собственности на средства производства автоматически ведёт к отсутствию эксплуатации труда.

Но откуда же появилось само представление о социализме?

Ввёл в научный и общественный оборот это понятие Пьер Леру в 1834 году. В него им был вложен такой смысл. До сих пор общественное устройство цивилизации базировалось на принципах индивидуализма – во главу угла всех действий человека был заложен принцип удовлетворения личных интересов или интересов возглавляемой им семьи. Именно исходя из этого принципа индивидуализма развивались экономические отношения – обладатель средств производства использовал их только для того, чтобы лично обогащаться. А для этого он эксплуатировал наёмный труд. И это несправедливо. С позиций же общегуманистических значительно справедливее коллективизм, при котором средства производства принадлежат не одному человеку, а нескольким лицам. И эти лица, используя свой личный, а не наёмный труд, с помощью этих средств производства осуществляют совместную хозяйственную деятельность. При этом исключается эксплуатация человека человеком и результаты труда распределяются исключительно по затратам труда: «от каждого по возможности, каждому по труду». Поэтому понятие «социализм» возникло как антитеза понятию «индивидуализм». И ещё долгое время в качестве синонима понятия «социализм» после его появления в научном обороте использовалось понятие «коллективизм» (Карпьев 1900, с. 22).

Но и Пьер Леру, предложивший понятие «социализм» взял его не «с потолка». У него были многочисленные предшественники, так или иначе пытавшиеся описать некоторое справедливое общество, альтернативное существующему несоциалистическому. И началось это, судя по всему, ещё со времён Сократа, который описал собственное государство социальной справедливости. По крайней мере, именно от его имени Платон ведёт диалоги в книге «Государство» и именно ему приписывает идеи о некотором идеальном государстве, где есть частная собственность на средства производства, но нет наёмного труда – ремесленники и землепашцы используют собственные средства производства и отдают излишки результатов труда для распределения в общину; где институт семьи отвергается, а вместо него создаётся механизм рационального размножения граждан. За порядком в Городе следят чистые душою люди – стражники, а защищают город воины, причём и стражи, и воины выполняют свои обязанности, не имея «ни частных домов, ни земли, ни стяжания, но, в награду за охранение получая пищу от других» (Платон 2003, с. 151).

В этом коллективистском обществе нет изобилия и нищеты – люди живут рационально (разумно) – носят простые одежды и едят простую пищу, поскольку по Сократу и Платону если допустить в Городе излишества, получается «город роскошествующий». Именно в нём рождается несправедливость. «Город роскошествующий» – есть город «лихорадочный», жителей такого города рациональный образ жизни не удовлетворит: «им понадобятся и скамьи, и столы, и другая утварь, и мясо, и масти, и благовония, и наложницы, и пирожные, и все это в разных видах. Поэтому не вещи, перечисленные нами прежде, то есть не дома, не одежду и обувь, следует уже почитать необходимыми; но надобно пустить в ход живопись и расцвечивание материй, надобно достать золото, слоновую кость и все тому подобное» (Платон 2003, с. 58). А для всего этого нужны дополнительные ресурсы. Откуда их взять? Только завоевав новые земли, ведь земля была источником богатства. Тогда понадобится её «нам отрезать от страны соседей, когда хотим, чтобы у нас достаточно было земли кормовой и пахотной» (Платон 2003, с. 58). И то же самое будут делать другие города. Отсюда следуют непрерывные войны между государствами и городами.

Богатство и бедность – вот те крайности, которые справедливо устроенный Город должен избегать, «потому что первое располагает к роскоши, лености и желанию новизны, а последняя – к раболепству и злоухищрениям для новизны» (Платон 2003, с. 108).

Это и не социализм, и не коммунизм, а некая форма «коммунизма потребления», как определял подобные общества Карл Каутский (Каутский 1906) – все товары, производимые обществом, являются общими и распределяются обществом вне зависимости от результатов труда или доли человека в собственности на средства производства. Страной мудро правят философы, ибо: «Пока в городах, продолжал я, не будут или философы царствовать, или нынешние цари и властители – искренно и удовлетворительно философствовать, пока государственная сила и философия не совпадут в одно, и многие природы, направляющиеся ныне отдельно к той и другой, будут взаимно исключаться, дотоле ни города, ни даже, думаю, человеческий род не жди конца злу, любезный Главком, – и описанное в наших рассуждениях государство прежде этого не родится, как могло бы, и не увидит солнечного света. Вот именно то, чем я давно удерживаюсь в слове, видя, что многое придётся говорить против господствующего мнения: ведь трудно поверить, что и частное и общественное благополучие не иначе возможно» (Платон 2003, с. 161).

Идея справедливости воплотилась во многих религиозных воззрениях, в том числе и в христианстве, а в последующем и в исламе. Правда, социальное и экономическое равенство в соответствии с этими религиями наступало только в загробном мире – религия предлагает бедным векселя, подлежащие «уплате на небе» (Шэфле 1906, с. 64). Но и это обещание неосязаемого, но непременно наступающего для всех загробного равенства привлекло к этим религиям множество сторонников. Когда начнётся Страшный Суд, все – и богатые и бедные, и обласканные при жизни и обиженные при жизни, все будут равны перед всевышним судьёй. И воздастся тогда не по накопленному богатству, а по тому, кто как прожил земную жизнь – социальное равенство в загробном мире наступит для тех, кто вёл праведную жизнь, а вот тем, кто грешил при жизни, унижал и оскорблял окружающих, грозит в загробном мире страшная кара и вечные муки. А при жизни надо не роптать, а смиренно нести выпавший на долю крест. И нет никакого смысла прилагать усилия для роста собственного благосостояния: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе…».

Наиболее ярые приверженцы этого «собирания сокровищ на небе» и вовсе отказывались от земных благ и становились отшельниками. Отшельничество породило и такую коллективную форму хозяйствования, как монастыри, в которых и имущество, и труд, и результаты труда были общими. Такие организации стали называть коммунистическими от латинского слова «commune» – общее. Но на протяжении многих тысячелетий не было ни одного монастыря, который бы превзошёл другие формы хозяйствования и частную инициативу предпринимателя своими экономическими успехами. Богатыми становились только те монастыри, которые получали большие пожертвования от государей, аристократии или же в массовых размерах от простого люда. Впрочем, монастыри не создавались, как некоторая организационная форма альтернативного и более эффективного хозяйствования, у них были другие задачи – обеспечивать себя самым необходимым для того, чтобы в относительной изоляции от окружающего мира в тиши «собирать сокровища на небе».

Мечты о социальной справедливости и социальном равенстве находили свои обоснования у мыслителей, философов и учёных Средневековья. И на содержание этих учений, конечно же платоновское «Государство» оказало решающее влияние. Так, Томас Мор, в ставшей знаковой книге «Утопия», развил идеи Сократа об идеальном государстве, изложенные Платоном, после чего подобные книги стали называть утопическими. Пересказывать содержание «Утопии» нет никакого смысла, но ту часть текста, которая непосредственно касается предмета нашего исследования, я приведу целиком. Вот она.

«По-моему, где только есть частная собственность, где все меряют на деньги, там вряд ли когда-либо возможно правильное и успешное течение государственных дел; иначе придётся считать правильным то, что все лучшее достаётся самым дурным, или удачным то, что все разделено очень немногим, да и те содержатся отнюдь не достаточно, остальные же решительно бедствуют.

…Так вот, повторяю, когда я сам с собою размышляю об этом, я делаюсь более справедливым к Платону. Этот мудрец легко усмотрел, что один-единственный путь к благополучию общества заключается в объявлении имущественного равенства, а вряд ли это когда-либо можно выполнить там, где у каждого есть своя собственность. Именно если каждый на определённых законных основаниях старается присвоить себе сколько может, то, каково бы ни было имущественное изобилие, все оно попадает немногим; а они, разделив его между собою, оставляют прочим одну нужду, и обычно бывает так, что одни вполне заслуживают жребия других: именно первые хищны, бесчестны и никуда не годны, а вторые, наоборот, люди скромные и простые и повседневным трудом приносят больше пользы обществу, чем себе лично.

Поэтому я твёрдо убеждён в том, что распределение средств равномерным и справедливым способом и благополучие в ходе людских дел возможны только с совершенным уничтожением частной собственности; но если она останется, то у наибольшей и наилучшей части человечества навсегда останется горькое и неизбежное бремя скорбей» (Мор 1973,с.55).

Утопии стали множиться подобно снежному кому, каждый мыслитель выдумывал свои государства со своими представлениями о социальной справедливости – Томмазо Кампанелло, Френсис Бэкон, Дени Верас и др. У всех у них утопическое государство было царством справедливости при отсутствии частной собственности – описывалось такое своеобразное коммунистическое общество, где царило изобилие благ и рациональность в их потреблении (Антология мировой философии 1970).

И здесь принципиально важно, что во всех утопических обществах, которые описывали философы и мыслители, люди жили по принципу разумной достаточности – никаких излишеств и роскоши. Практически всегда это были общества с общественной собственностью на средства производства. Но были и альтернативные утопические представления о справедливом обществе, где оставалась частная собственность на средства производства. Вот, например, Л.-С.Мерсье, рассказывая о своём посещении будущего Парижа, общества социального равенства в 2440-м году, вовсе не лишает граждан частной собственности. В его утопии сохраняется экономическое неравенство, но при полном социальном равенстве, в котором даже «наши именитые горожане – люди всё достойные, они не считают себя униженными, если лошадь их уступит дорогу пешеходу. Сам государь наш нередко гуляет пешком среди нас…» (Мерсье 1977, с.18). Конечно же, у него все ходят в простой одежде, «времена беззакония миновали», больницы в идеальном состоянии и т.п.

В конечном итоге мечты о социальном равенстве нашли своё выражение в мощном просветительском движении французских энциклопедистов. Именно их идеи подхватило французское общество, когда вдруг выяснилось, что власть французского короля зыбка и народ может построить новое общество, основанное на принципах социальной справедливости. И это было знаковым явлением в истории человечества, ведь на знамёнах Великой Французской революции впервые появился лозунг, состоящий всего из трёх слов: «Свобода, равенство, братство». Всего три слова, но какие это были слова! Свобода состоит в возможности делать всё, что не наносит вреда другому. Равенство означает, что все равны перед законом и поэтому имеют равный доступ ко всем постам, публичным должностям и занятиям сообразно их способностям и без каких-либо иных различий, кроме тех, что обусловлены их способностями и качествами. Братство понималось как принцип: не делай другим того, что не хотел бы получить сам; делай по отношению к другим такие благие поступки, какие хотел бы по отношению к себе.

Исторически лозунги о социальном равенстве и социальной справедливости, провозглашённые во времена Великой французской революции, совпали с нарождением капитализма во Франции и с появлением в ней того класса, который называют сегодня «средним классом» – ведь именно средний класс, по сути, и был самым активным участником революции. Случайно ли это совпадение или же оно закономерно?

Предприниматель – это индивидуум из числа маргиналов, который желает повысить свой социальный статус за счёт продвижения по социальной вертикали в высшие социальные слои общества и способом продвижения по каналу вертикальной мобильности он выбирает занятие самостоятельным бизнесом – на свой страх и риск (Пономарев, 2015). Предприниматель при этом использует два основных ресурса – заёмный (чаще всего) капитал и наёмный труд.

Бизнес-персона – это индивид, который организует и возглавляет личное дело, при этом он вовсе не желает изменения своего социального статуса, ему вполне довольно того, что он имеет, а потому бизнес выступает для него как способ поддержания своего социального статуса. Для бизнес-персоны возглавляемое им дело – это чаще всего продолжение традиций, дела, которое носит семейный характер (Пономарев 2015). Бизнес-персона редко бывает маргиналом. У бизнес-персоны нет никакого стремления порвать со своим социумом и двигаться с помощью накопления личного богатства и капитала вверх по каналу вертикальной социальной мобильности. Никто из них от этого не отказывается, если вдруг фортуна повернётся к ним лицом, но ставить такую цель во главу своего бизнеса они не будут – они довольны своим социумом и рвать с ним не собираются, а потому и рисковать своим делом они не будут.

Отсюда и совершенно различные модели поведения предпринимателя и бизнес-персоны. Предприниматель готов на всё, ради скорейшего достижения поставленной цели, он готов к риску ради этого и именно про него К.Маркс писал, что нет такого преступления, на какое бы капитал не пошёл ради 300% прибыли. А бизнес-персона, ощущая свою принадлежность к определённому социуму, стремится к сохранению позиций и не собирается нарушать принятые в социуме нормы поведения и уже тем более идти на преступление, даже ради 300% прибыли.

Предприниматели в цивилизации были всегда, с самого начала рыночной формы обмена благами. Другое дело – условия для бурного развития предпринимательства существовали не всегда. И наличие сословного неравенства также не позволяло предпринимателям заполнить вожделённые ими социальные ниши. В таких условиях заработанные средства предприниматель мог пустить только в развитие торговли. Деньги не приобрели ещё форму капитала. Для активного развития предпринимательства нужны в обществе: во-первых, большое количество маргиналов; во-вторых, наличие свободного капитала, в том числи и заёмного; в третьих, свободные для найма трудовые ресурсы и в-четвёртых – экономическая и социальная свобода.

Первое условие, наличие маргиналов, в истории человечества было всегда, поскольку всегда существовало социальное неравенство, вызванное неравенством экономическим.

Второе условие сложилось только с формированием капитализма, когда появилась возможность рассматривать деньги как товар, с помощью которого можно заработать новые деньги. В докапиталистическую эпоху предприниматель сталкивался с ограничением доступа к свободному капиталу – владельцы крупных денежных средств вовсе не готовы были отдавать их в рост – «не барское это дело, заниматься ростовщичеством».

Да и третье условие для бурного роста предпринимательства появилось только в капиталистическую эпоху – наличие свободных для найма трудовых ресурсов. В феодальную эпоху, а уже тем более – в более ранние эпохи, большую часть населения составляли крестьяне, даже не помышлявшие о занятии чем-либо другим, кроме как о работе на земле. С ростом городов и ремёсел, с ростом товарообмена между городами и странами за счёт активизации торгового предпринимательства появилась возможность продавать не результаты труда, а сам труд. Появился рынок труда. Но мелочная регламентация экономической и социальной жизни в феодальном мире не позволяла предпринимательской инициативе развиваться в полной мере.

Вот и получалось, что предприниматель, устремляясь в высшие социальные слои, в условиях социального неравенства, следующего из формирования социальных отношений по сословному принципу, сталкивается с невозможностью попасть в те самые высшие слои общества, где, как ему представляется, ему и следует обретаться. Наличие сословного разделения общества при монархиях и вообще в любом авторитарном обществе, не позволяет предпринимателю реализовать свои мечтания в полном объёме. В движении вверх по каналу социальной вертикальной мобильности он всегда упирался в некий «потолок», существующий только из-за социального неравенства. Так, например, в России второй половины XIX века было очень много предпринимателей из бывших крестьян, чьи капиталы существенно превосходили капиталы аристократов высшего уровня иерархии. Но их при этом не допускали в это самое «высшее общество», как бы они не старались сделать это – богатейшие люди России конца XIX века, такие как купцы Елисеевы или В.А.Кокарев, так и не вошли в число лиц царской аристократии.

Получалось так, что в обществе социального неравенства предприниматели не могли достичь желаемого. Они, заняв более высокую социальную ступень в обществе, чем ранее, всё же так и оставались маргиналами, желающими продвигаться далее, но не имевшими для этого никакой возможности из-за царившей сословной несправедливости. Именно этот слой предпринимателей, недовольных своим положением в обществе, и составил в революционной Франции «средний класс», поведший за собой французский народ. Обыватель готов терпеть несправедливость, вызванную социальным неравенством; предприниматель же, не ставший ещё бизнес-персоной, готов поддержать всеми силами борьбу за социальное равенство – он маргинал. И потому вовсе не удивительно, что российских социал-демократов, в том числе и большевиков, так активно спонсировали российские предприниматели и капиталисты – они были недовольны социальным неравенством и социальной несправедливостью царского режима и желали его разрушения.

В развитом капиталистическом обществе есть капиталисты и предприниматели. Капиталисты, потомки бывших успешных предпринимателей, продолжают оставаться носителями идей социального равенства в обществе, потому что в обществе нет сословных различий, а есть различия экономические. Они, конечно же, не являются ярыми поборниками социальных перемен и не будут их осуществлять. Но, в отличие от феодалов, которые в своём большинстве активно противились реализации идей социального равенства всеми доступными им методами, обрушивая на головы требующих социальной справедливости все возможные кары, вплоть до физического уничтожения, капиталисты готовы с пониманием отнестись к требованиям общества о социальной справедливости при условии сохранения экономического неравенства. При этом они даже готовы отдать обществу для этих целей часть своих доходов, зачастую весьма существенную.

Капиталисты не будут сами проводить социальные реформы в обществе, но они и не будут так отчаянно им противиться, как это делали правящие группы в предшествующих капитализму обществах. В конце концов, чем меньше социальное неравенство в обществе, тем меньше недовольных в нём, тем меньше стремления у нижних социальных слоёв к насильственному изменению существующего строя, и тем меньше у капиталистов оснований бояться за судьбу собственного капитала! Капиталисты готовы идти по пути устранения социального неравенства, следуя требованиям общества – пролетариата, фермеров, среднего класса, интеллигенции…

Итак, именно Великая французская революция переключила мечтания утопистов о справедливом обществе в практическую плоскость. В самой Франции это не получилось – пришёл к власти Наполеон и остановил процесс социальных преобразований. Более того император вернул церкви утраченные было в обществе позиции и поставил её на государственное финансирование5. Но мечты о новом справедливом обществе распространялись по всем странам и уже не как утопическая идея, а как вполне возможное состояние общества. Постепенно начал формироваться «научный социализм».

В начале научного социализма было слово. И слово это было сказано со стороны утопических социалистов – Сен-Симона, Шарля Фурье и Роберта Оуэна.

Анри Сен-Симон (1760 – 1825) – это французский аристократ, поучаствовавший в войне североамериканских колоний против Англии, где он набрался идей свободы. Вернувшись на родину, он стал одним из участников Великой французской революции, хотя и не играл особой роли в ней, как и большинство французских граждан – во времена террора он даже посидел в тюрьме. На его глазах Республиканская Франция превратилась в Наполеоновскую империю. Жизненный опыт и философское отношение к окружающему миру привели Сен-Симона к убеждению, что эгоизм человека, ненависть и злоба происходят от того, что изначально человечество пошло по пути индивидуализма. Именно индивидуализм, борьба за существование и конкуренция являются истоками многочисленных несчастий, войн и несправедливости. Поэтому на смену индивидуализму должен прийти коллективизм, а это приведёт к развитию у человечества чувства солидарности и братства. В таком случае на смену непрерывной череды борьбы людей друг против друга придёт другая благородная совместная борьба людей в союзе друг с другом против могучих сил природы. И в этом коллективном труде Сен-Симон отводил особое место пролетариату, поскольку, по его мнению, пролетариат скоро организуется и потребует права на участие во власти.

Идеи Сен-Симона не нашли особого отклика и понимания у современников, но ученики Сен-Симона поверили в основную идею и всячески пропагандировали её как и где могли.

Шарль Фурье (1772 – 1837) был сыном богатого французского торговца и жил в ту же эпоху, что и Сен-Симон. И на его мировоззрение решающее воздействие оказала Великая французская революция. В поисках ответа на вопрос о том, каким всё же должно быть справедливое общество, он также приходит к выводу о необходимости замены индивидуализма коллективизмом и даже предлагает конкретный проект в рамках существующего общества – создание фаланстера, некоторой замкнутой сельскохозяйственной коммуны, в которой средства труда должны быть общими, а результаты труда должны распределяться по труду каждого члена фаланстера. Ученики Фурье даже попытались воплотить в жизнь эту его идею, но она потерпела неудачу. Тем не менее, ученики видели неудачу в частностях, а не в самой идее и продолжали активно пропагандировать коллективизм как основу новых прогрессивных отношений в обществе.

Роберт Оуэн (1771 – 1858) в своих идеях был более успешен. Родившись в Англии в семье мелкого лавочника, он рано занялся предпринимательской деятельностью и уже к двадцати годам стал совладельцем хлопковой мануфактуры – то есть, он успешно прошёл полный путь от маргинала через люмпенство к капиталисту. Поскольку этот путь был очень кратким, Оуэн не успел позабыть те условия, в которых начинал свой бизнес, и в его сознании сохранилось сострадание к простым людям. Сталкиваясь с малообразованными рабочими, он вынес глубокое убеждение в том, что «чернь» вовсе не является ленивой и невежественной по природе. А в те времена эта мысль была весьма распространённой. Оуэн был убеждён, что воспитание и образование «низов» сделает их равными высшим социальным слоям общества. Поэтому на своих предприятиях он осуществил небывалые социальные изменения, способствующие улучшению условий труда рабочих, создал школы и запустил другие образовательные проекты и тем самым добился заметных успехов в бизнесе. И он постепенно пришёл к выводу о том, что на смену индивидуализму и конкуренции должен прийти коллективизм, за которым восстановится естественный порядок вещей, нарушенный индивидуализмом. Оуэн попытался организовать соответствующую коммуну и проект свой стал проводить в Америке, но затея провалилась. Тем не менее, популярность Р.Оуэна быль столь велика, что этот неудачный опыт не остановил попытки реализовать в жизнь идеи коллективизма в производстве. И эта идея после многих неудачных попыток была реализована на практике – в Англии начали работать первые успешные кооперативы, сочетавшие и демократизм в управлении, и разделение прибыли от совместного труда по трудовому вкладу каждого в этот результат.

Этих трёх философов называют утопическими социалистами, поскольку они имели весьма наивное представление об окружающем мире и о природе человека. Но все они были твёрдо убеждены в том, что преобразование общества произойдёт мирным путём по доброй воле людей – стоит только людям осознать изложенные выше идеи, как они тут же начнут объединять свои усилия в создании новых экономических и социальных отношений (Зомбартъ 1905, с. 25). Главная цель – сформировать новое мировоззрение у всех граждан, тогда и общество социальной справедливости будет построено.

В результате идея о том, что именно частнособственническое отношение к средствам труда трансформирует отношение между людьми в антагонистическую плоскость, а потому обществу необходимо переходить к коллективизму, стала предметом ожесточённых споров и сомнений в социальной и экономической мысли XIX века. Идея социализма обсуждалась, развивалась, отстаивалась, но вовсе не была убедительной, она оставалась плодом фантазий и домыслов учёных. Теоретически логичное обоснование социализм получил благодаря Карлу Марксу.

В отличие от этих трёх предшественников Карл Маркс считал, что социализм является естественным продолжением развития общества, а не вариантом морального перерождения человечества. По Марксу социализм не плод утопических фантазий учёных, а результат эволюционного развития общества. И это развитие полностью подчиняется Гегелевской философии. Поскольку в обществе есть группы людей с одинаковыми экономическими интересами, то их Маркс объединил в классы. Экономические интересы классов не совпадают, а потому идёт непрерывная классовая борьба. Именно эта борьба и является причиной развития человечества. К середине XIX века на арену этой классовой борьбы выходит новая сила – пролетариат. Пролетариат работает, а прибыль, которую он добывает в поте лица, присваивает себе капитал. При этом капитал стремится присвоить себе побольше, а пролетариат стремиться как можно меньше отдать. Антагонизм, который ведёт к обнищанию рабочих масс – эту тенденцию К.Маркс выявил на основе анализа статистики рабочего движения в Великобритании. Поэтому классовый интерес пролетария заключается в том, чтобы оставить прибыль, полученную в результате применения его труда, себе, а это возможно только в том случае, когда средства производства принадлежат не капиталистам, а самим пролетариям. Поэтому классовая борьба пролетариата ведётся за то, чтобы отменить частную собственность на средства производства, то есть – за социализм. Обострение выявленных Марксом противоречий вело по его мнению к неизбежному крушению капиталистического способа производства.

Нельзя сказать, что учение Маркса систематизировало всё социалистическое движение в Европе. Но со временем оно завоевало самое большое число последователей, но и эти последователи были неоднородными. С решающей ролью пролетариата соглашались все, кто называл себя социал-демократами. Главным различием последователей Маркса было отношение к тому, каким путём должна вестись пролетариатом классовая борьба за социализм – демократическим мирным путём или же революционным путём при диктатуре пролетариата?

Сторонники первого пути наступления социализма также распались на две подгруппы. Одна из них, меньше количеством, считала, что социализм наступит естественным путём, когда развитие общества будет столь высоким, что все экономические и социальные блага будут общедоступными и их распределение будет осуществляться по справедливости – пропорционально вкладу каждого в общее дело.

Другая подгруппа, большая числом, считала, что за социализм необходимо пролетариату активно бороться, но ненасильственными мерами, подталкивая тем самым общество к социалистическим преобразованиям (К.Каутский, Л.Мартов, А.Мартынов, П.Аксельрод, Ф.Дан).

В любом случае и первая, и вторая подгруппы ненасильственного прихода социализма считали, что «в сущности, безразлично, принимается ли, или отвергается, как конечная цель, огосударствление всех средств производства…» (Плеханов 1935, с. 60). Важно, что в обществе идут социальные преобразования к лучшему. Они считали и считают, что социализм возникнет в недрах капитализма, и как более прогрессивная форма хозяйствования, вытеснит капитализм. И это вытеснение капитализма будет носить мирный эволюционный характер: «мы можем выкупить у него его частный капитал, как он выкупил права феодалов. Но он не имеет никакого права мешать на всё будущее время установлению лучшего способа производства. Последний в каждую данную минуту может быть провозглашён именем народа, как новый порядок. После того капиталист не сможет уже вести своё частное крупное производство. Он должен будет считать себя вполне счастливым, если его частный капитал будет выкуплен путём взносов средств потребления ему и его детям, и если эти взносы будут продолжаться до тех пор, пока все сживутся с новыми порядками» (Шэфле 1906, с. 17).

Особое мнение в среде этой первой группы сторонников ненасильственного прихода социализма в конце XIX века стал высказывать Э.Бернштейн. Поскольку статистические данные конца XIX века опровергали вводы К.Маркса и свидетельствовали о росте экономического благосостояния рабочего класса, он выдвинул гипотезу о том, что на смену антагонистическим противоречиям между капиталом и пролетариатом пришла другая закономерность – сотрудничество между ними. Считая, что «демократия – отсутствие классового господства» (Бернштейн 1906, с. 157), он и строил свою теорию формирования демократического общества. По Бернштейну социализм – это «движение к кооперативному общественному строю или наличности такого строя» (Бернштейн 1906, с. 107).

Так считали и многие другие социал-демократы (Гейне, Шиппель) – они видели сущность социализма не в централизованной государственной собственности, а в «наличии разнообразных видов общественной или народной собственности в форме кооперативов, гильдий или предприятий, управляемых муниципальными органами, существующих одновременно с национализированными отраслями экономики или в качестве их альтернативы» (Браун 2014, с. 146). Сегодня точка зрения Э.Бернштейна в европейской социал-демократии превалирует, но к началу ХХ века она только формировалась.

Та часть социал-демократов, которая в последующем стала называть себя коммунистами, полагала, что капиталисты никогда добровольно не отдадут средства производства пролетариату и эволюционный путь построения социализма – это ошибка. Капиталисты будут подавлять все ростки социализма самыми жёсткими мерами – это вытекает из сути теории классовой борьбы Маркса. Поэтому социализм наступит только как результат насильственного революционного свержения власти с последующим обобществлением всей собственности на средства производства. Коммунисты в этом смысле были всегда более радикальны – отнять силой частный капитал у буржуина, и пусть он будет счастлив, если при этом его не поставили «к стенке».

Признаваемые коммунистами характерные черты социализма были такими.

1. Частная собственность на средства производства отменяется (Прудон сказал по этому поводу лаконично: собственность – это кража). Фабрики, заводы и проч. становится общенародной собственностью.

2. Конкуренция в производстве устраняется и заменяется коллективизмом.

3. Прибыль отменяется.

4. Труд составляет сущность ценности продуктов.

5. Жалование каждого члена социалистического общества будет измеряться числом рабочих дней. Деньги как таковые не имеют смысла. Вместо них вводятся карточки (квитанции за работу), в которых отражается число отработанных работником дней и он по этой карточке на специальных складах забирает необходимые ему продукты.

6. Общественный контроль над эффективностью работы. Каждый человек будет получать тем больше, чем лучше работает он сам и все другие. Поэтому стыдно будет работать плохо.

7. Спрос по каждой отрасли устанавливается специальной комиссией на основе «ежедневных, еженедельных, ежемесячных и ежегодных статистических сведений о свободно установленных личных и семейных потребностях» (Шэфле 1906, с. 23) .

8. При социализме нет никакой торговли и рынка. Единый центр перемещает продукты по заказам через системы публичных перевозочных средств и складов.

9. Личные сбережения граждан могут быть аккумулированы в финансовом учреждении для того, чтобы иметь возможность обменять их на товар длительного пользования. Но поскольку эти сбережения не являются капиталом и плату за право пользования этим капиталом финансовые учреждения не берут, процентные ставки отменяются.

А почему такой социализм лучше капитализма? Да потому, что при капитализме существует экономическое неравенство. А это неравенство ведёт к тому, что и социальные блага распределяются в обществе пропорционально экономическому неравенству – богатый обладает большим набором благ, чем бедный. А при социализме будет экономическое равенство, ведь если все будут работать одинаково хорошо, то и возможности получать экономические блага у них будут одинаковыми. Значит и доступ к социальным благам у всех будет равным. Поэтому при социализме все блага – и экономические, и социальные, – распределяются справедливо – по труду.

При этом легко заметить, что априорно предполагается (но не высказывается!), что количество экономических и социальных благ столь велико, что они являются общедоступными. А если это предположение не выполняется? Если количество какого-то одного или нескольких благ меньше, чем спрос на них? В рыночной экономике всё просто – продавцы этих благ поднимут на них цену и устанавливается баланс между спросом и предложением. А что будет в том случае, когда распределение благ осуществляется в социалистическом обществе при дефиците некоторых благ и их на всех не хватает?

Ответ очевиден – распределение благ будет нормироваться, т.е. распределяться не по потребностям, а по возможности, в меньших количествах, чем хотелось бы членам социалистического общества. И второе – те, кто стоит в начале распределяющей цепочки, всегда подвержены соблазну воспользоваться этим своим положением и при распределении сначала взять себе столько, сколько им нужно, а остальным членам социалистического общества отдать только то, что осталось (или ничего не отдадут, если ничего не осталось). В такой ситуации, как видно, ни экономического, ни социального равенства граждан не получается. Всё равно, как написал Джордж Оруэл – «all animals are equal, but some animals are equal than others» (Orwell 2001, c. 80).

Но такие очень простые соображения об ущербности механизма централизованного планового распределения благ в начале XX века в умы социалистов–коммунистов даже не приходили.

Перед глазами стоял образ социалистического общества – общества социальной и экономической справедливости.

3. Россия и «диктатура пролетариата»

До февраля 1917 года Россия в течение многих веков была монархией. Возглавлял её в последние годы воспитанный и культурный, но совершенно безвольный и скрытный Николай II, наскучивший всем слоям общества, в том числе и правящему классу дворян и помещиков. Эти черты его характера так надоели семейству Романовых, что среди них составилась партия недовольных им, возглавлял которую великий князь Николай Николаевич (Пайпс 1990 том 1). Но это недовольство Романовых не вылилось в организованный заговор. Поэтому в момент отречения Николая от престола в царской семье Романовых не было никого, кто бы взял власть в свои руки. Среди Романовых дело дальше сплетен и болтовни не шло – среди них не было ни одного человека с мышлением государственного деятеля, готового спасти монархию. Романовы «измельчали». И это предопределило историю России.

В конце февраля 1917 года в Петрограде начались массовые забастовки жителей, поддержанные некоторой частью солдат. Забастовки были вызваны проблемами со снабжением столицы продовольствием из-за неразберихи в железнодорожном транспорте: составы с продовольствием для столицы застряли где-то в центральной части России. IV Государственная Дума, только что вернувшаяся с каникул и приступившая к работе с 14 февраля 1917 года не могла не откликнуться на эти события. С её трибуны звучали более резкие, нежели прежде, слова в адрес Правительства и царя. 25 февраля 1917 года император Николай II подписал указ о прекращении занятий Думы до апреля того же года из-за сложной политической ситуации в Петрограде, но большая часть депутатов Думы отказалась расходиться, собираясь в частных совещаниях.

Председатель Государственной Думы М.В.Родзянко 26 февраля послал императору Николаю II несколько телеграмм о беспорядках в Петрограде и необходимости срочной смены правительства, заканчивая последнюю такими словами: «…ГОСУДАРЬ, безотлагательно призовите лицо, которому может верить вся страна и поручите ему составить правительство, которому будет доверять всё население. За таким правительством пойдёт вся Россия, одушевившись вновь верою в себя и в своих руководителей. В этот небывалый по ужасающим последствиям страшный час, иного выхода нет и медлить невозможно»6, но Николай II по этому поводу сказал министру императорского двора Фредериксу: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать».

На следующее утро 27 февраля В.М.Родзянко вновь телеграфирует императору: «…повелите немедленно призвать новую власть на началах доложенных мною ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ во вчерашней телеграмме…»7. Царь и не этот раз не отреагировал. Но именно в это время в Петрограде начался массовый переход солдат на сторону рабочих, захват ими арсенала и Петропавловской крепости. Этими солдатами часть оружия из арсенала была передана населению. Этим «населением» были студенческая молодёжь (самая маргинальная часть общества) и люмпен-пролетарии. Царская власть в Петрограде прекратила своё существование.

Поскольку жители столицы знали о роспуске царём на каникулы Госдумы и о том, что не вся Госдума это сделала, к ней, как к единственному легитимному органу страны, который был в оппозиции к царизму, в массовом порядке стали стекаться солдаты и жители Петрограда. Толпа заполонила Таврический дворец. Самые разные люди от неисчислимого количества каких-то учреждений, организаций, обществ, союзов желали видеть Родзянко и в его лице приветствовать Государственную Думу и новую власть. Все они говорили какие-то речи, кричали «ура». Думцы плохо понимали происходящее, но к концу этого дня начали соображать, что необходимо овладеть движением и стать во главе его, чтобы не дать разыграться анархии. На революционной трясине, привычный к этому делу, «танцевал один Керенский» (Шульгин 1990).

Волею революционного народа был создан Петроградский совет – так писалось в советских учебниках по истории о тех днях, например: «Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов занимает исключительное место в истории русской революции 1917 г. Созданный революционным творчеством масс в разгар вооружённого восстания против самодержавия 27 февраля 1917 г., он стал органом революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства» (Петроградский совет 1991, с.6).

Понятно, что о воле народа говорили большевики, объясняя свои действия этому самому народу: «В то время как царь и Ставка вводили в бой последние резервы, петроградские рабочие и солдаты приступили к созданию своего политического и организационного центра – совета рабочих и солдатских депутатов» (История гражданской войны, с. 67). Но что это были за рабочие? Какие именно были солдаты? Ведь не вся масса, а вполне конкретные люди сделали это? Советские историографы ответа на эти вопросы не давили, как пытаются не отвечать и современные сторонники коммунистической идеологии: «Советы стали возникать сначала на заводах и фабриках, затем в районах, – раньше, чем какая бы то ни было партия успела провозгласить этот лозунг. В определённом смысле это был спонтанный процесс воспроизводства знакомых форм организации и борьбы, ибо уроки 1905 года прочно вошли в «стихию» народного сознания.

В создании Петроградского совета сыграли свою роль Чхеидзе, Скобелев, Гриневич, Копелинский и другие, находившиеся в столице на легальном положении. Но общероссийским органом власти Петросовет сделало давление снизу, те ожидания, которые питали рабочие и солдаты, посылая в Совет своих депутатов. И Советы сразу и повсеместно, не вдаваясь в дискуссии о рамках компетенции, заявили о себе как об органах власти. Они брали под контроль охрану порядка, продовольственное снабжение, работу транспорта и т.п. А главное, они не забывали ни о мире, ни о земле» (Логинов 2016, с. 92 – 93).

На самом деле никакой «воли» народа здесь не было, не было и революционного творчества масс, а была воля меньшевиков.

В отличие от большевиков, меньшевики выступали за союз пролетариата с буржуазией против царизма с последующим мирным преобразованием капитализма в социализм – это своеобразный русский ревизионистам в социал-демократии. Поскольку в отличие от большевиков, меньшевики не ратовали за революцию, в России царская охранка преследовала их куда в меньшей степени, чем большевиков. Поэтому меньшевики участвовали в общественно-политической жизни и были второй по численности оппозиционной партией в России после эсеров (в партии меньшевиков к февралю 1917 года состояло около 40 тысяч человек). В ноябре 1915 года именно меньшевиками была создана Рабочая группа Центрального военно-промышленного комитета. Центральный военно-промышленный комитет – это добровольная организация российских предпринимателей, руководящая сетью военно-промышленных комитетов на местах, которые были созданы с целью мобилизации промышленности для военных нужд во время Первой мировой войны.

В январе и, особенно в феврале в преддверии намечавшихся в столице беспорядков, охранка арестовывала членов этой рабочей группы, а в ночь с 26 на 27 февраля 1917 года арестовала практически весь руководящий состав Рабочей группы за подстрекательство к забастовке (Костяев, 2006). Из тюрьмы их выпустили уже в ходе Февральской революции восставшие рабочие и солдаты. Утром 27 февраля они были освобождены и вместе с революционными солдатами и рабочими прибыли в Таврический дворец, где в это время уже находились члены думской фракции меньшевиков. Членом рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета К.А.Гвоздевым, а также её секретарём Б.О.Богдановым 27 февраля 1917 года за подписью «Временный исполнительный комитет Совета рабочих депутатов» в Таврическом дворце было выпущено обращение к солдатам, рабочим и другим жителям Петрограда с предложением избрать представителей на организационный митинг Совета, который должен был собраться вечером этого же дня. Не волей народа, а двумя меньшевиками было объявлено о создании Советской власти!

Вечером 27 февраля 1917 года на организационный митинг собралось около 250 человек, но большинство из них составляло случайно зашедшие в зал наблюдатели и только около пятидесяти человек были делегатами (Пайпс 1990 том 1). Собрание избрало Временный исполнительный комитет (Исполком) из девяти человек, главным образом меньшевиков: Н.С.Чхеидзе занял пост председателя, а А.Ф.Керенский и М.И.Скобелев – его заместителей. В состав Временного исполнительного комитета Совета рабочих депутатов помимо них вошли: К. А. Гвоздев и Б. О. Богданов (меньшевики), Н. Ю. Капелинский и К. С. Гриневич (Шехтер) (меньшевики-интернационалисты), Н. Д. Соколов (беспартийный), Г. М. Эрлих (Бунд).

Чуть позже вечером 27 февраля 1917 года, Прогрессивный блок и левые депутаты (трудовики и социал-демократы) Думы собрали частное совещание и, по предложению кадета П.Н. Милюкова, образовали Временный комитет Государственной Думы, который и сформировал Временное правительство. А.Ф.Керенский, кстати, уже 2 марта вошёл в состав этого правительства.

28 февраля своих представителей в Совет избрали заводы и военные части Питера. Очевидно, что в Совет делегировали самых «буйных», маргинализированных из своего числа. Довольных жизнью в делегатов не выбирали. Мелкие мастерские и крупные заводы выставили равное число представителей, как и военные части – от полка до роты. Поэтому Совет переполнили делегаты мелких предприятий и гарнизона. В тот же день, образованный из представителей Петроградского гарнизона, Совет солдатских депутатов объединился с Советом рабочих депутатов. При этом количество представителей гарнизона намного превышало численность рабочих. Так образовался единый Совет рабочих и солдатских депутатов. В результате в Петроградском Совете две трети депутатов составляли солдаты и только одну треть – маргиналы из рабочих.

Что представляли собой солдаты Петрограда февраля 1917 года? В основе своей это были бывшие крестьяне, мобилизованные в армию, и расквартированные в казармах Петрограда по пути на фронт. Жили они в городе уже несколько месяцев и вовсе не желали продолжать движение к фронту на войну. Солдаты уже несколько месяцев были оторваны от своего крестьянского быта и в новый социум фронтовиков пока ещё не попали. Это – типичные люмпены. Самых горластых и креативных из них и выдвинули в Совет депутатами. Получается, что как минимум треть Петроградского совета заняли люмпены из крестьян. Поэтому неслучайно пленарные заседания Совета напоминали гигантский сельский сход – не было ни распорядка дня, ни процедуры принятия решений: в открытой дискуссии мог принять участие всякий, кто пожелает. А желающих было очень много.

А от имени всей этой неорганизованной и митингующей массы действовал Исполком, членами которого были в основном меньшевики. Это вовсе не был исполнительный орган Совета, что следовало из его названия. Это был руководящий и независящий от Совета орган. Его состав никто не избирал на пленарных заседаниях Совета, а в последующем в него входили по три представителя от социалистических партий. Примерно также создавались Советы на местах – члены Советов шумят и митингуют, а от их имени руководят в Исполкоме социал-демократы. С самого первого дня своего возрождения Советы стали ширмой, прикрывающей интересы партийной верхушки. Эта практика продолжалась и после октября 1917 года – в Советы избирают простой народ, а Исполком, командующий Советами, формирует партия.

Итак, Временный комитет Государственной Думы и Временное правительство были созданы как продолжение государственно-политической системы царской России и являлись в то время «легитимными» органами власти, а Советы представляли собой новую революционную форму власти с участием представителей народа. Случилось двоевластие. О том, как этим двум органам власти сосуществовать, Советы и Временный комитет (переименованный чуть позже во Временное правительство), договорились в первые же дни Революции. Теоретически Временное правительство несло всю административную ответственность, а функции Совета сводились к контролю, какой может осуществлять законодательный орган по отношению к исполнительному. В действительности все обстояло не так. Исполком Совета распоряжался и устанавливал законы по своему усмотрению, не согласовывая их с Временным правительством.

Лучше всего об этом свидетельствует Первый приказ Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, сыгравший определяющую роль в дальнейших событиях. Он был написан сыном священнослужителя присяжным поверенным беспартийным Николаем Дмитриевичем Соколовым, социалистом по убеждению. Вот часть его текста:

«Приказ №1 Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов.

1 марта. 1917 г.

…Совет рабочих и солдатских депутатов постановил:

1) Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах и отдельных службах разного рода военных управлений и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов вышеуказанных воинских частей.

2) Во всех воинских частях, которые ещё не выбрали своих представителей в Совет рабочих депутатов, избрать по одному представителю от рот, которым явиться с письменными удостоверениями в здание Государственной думы к 10 часам утра 2 сего марта.

3) Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам.

4) Приказы военной комиссии Государственной думы следует исполнять, за исключением тех случаев, когда они противоречат приказам и постановлениям Совета рабочих и солдатских депутатов.

5) Всякого рода оружие как то: винтовки, пулемёты, бронированные автомобили и прочее должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам даже по их требованиям.

6) В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, но вне службы и строя в своей политической, общегражданской и частной жизни солдаты ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане. В частности, вставание во фронт и обязательное отдание чести вне службы отменяется.

7) Равным образом отменяется титулование офицеров: ваше превосходительство, благородие и т.п. и заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т.д. Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов и, в частности, обращение к ним на "Ты" воспрещается и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами, последние обязаны доводить до сведения ротных комитетов…

Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов 1917. 2 марта».