Помоги проекту - поделись книгой:
Мне нравится думать, что ощущение тишины само по себе является целью. Тишина ценна как таковая, и ее не следует класть на чашу весов с чем-то другим. И все же тишина способна стать и средством.
«Ха-ха-ха-ха-ха-ха!» – такую реакцию на свой вопрос о тишине я получил от предпринимателя Илона Маска. Однако поразмыслив немного, он сказал, что нередко концентрируется на своей внутренней тишине и закрывается от внешнего мира, чтобы дать свободу мыслям. Он занимается этим, сколько себя помнит. В школе его часто били и травили, а когда у тебя мало друзей, приходится думать самому.
Я расспросил Маска о его еще не реализованных идеях и понял, что он слушает не консультантов и прочих экспертов, а тишину внутри себя. Недостаточно устроить революцию в области автомобилестроения, энергетики и освоения космоса – нужно поставить новые отрасли с ног на голову. Это нескончаемый процесс, которому, как мне кажется, придет конец, только если Маск перестанет закрываться в себе и поплывет по течению.
У Маска особенно хорошо получается применять так называемое
Ученые НАСА никогда не сомневались в том, что ракета пригодна лишь для однократного использования. Это убеждение существовало с момента основания ведомства и обходилось крайне дорого. И вдруг появляется Маск и говорит, что ничего не мешает ему соорудить ракету, способную летать в космос многократно, а через некоторое время – достичь Марса. Расходы сократятся, безопасность повысится.
Я нередко думаю о том, насколько трудно закрываться от мира, когда в рабочем графике едва можно найти окно. Я спросил Марка Хункосу, одного из главных разработчиков космической программы Илона Маска, когда он успевает обдумывать новые идеи, призванные перевернуть ракетостроительную индустрию, на что он ответил: «Мой обычный рабочий день, включая встречи, длится восемь часов. Также я трачу пару часов, чтобы ответить на письма. Все это сливается в единый процесс. Закрыться от мира мне удается, только когда я занимаюсь в спортзале, катаюсь на серфе, моюсь в душе или сижу в туалете. В такие моменты как раз и приходят лучшие решения».
Правило № 1 Маска знакомо и мне. Двадцать лет назад я основал собственное книжное издательство. Я жил в Кембридже, а моя подруга, проживавшая в Осло, ждала ребенка, так что я решил, что настал момент возвращаться домой и искать работу, ведь я надеялся купить для семьи хорошее жилье.
Однажды вечером, уже в Норвегии, пока я мыл посуду после ужина, я принял твердое решение открыть собственное книжное издательство. В те дни книжный рынок находился под властью одной непреложной истины, оспорить которую не приходило в голову никому: качественные книги должны реализовываться через книжные магазины и книжные клубы, причем по высокой цене. Монопольное право на продажу бульварных изданий принадлежало продуктовым магазинам и киоскам. И точка. Я никак не мог уяснить, почему в Норвегии должно быть именно так. Я получал советы от многих, за что благодарен. Однако осмыслить все и принять окончательное решение я смог, находясь в полном одиночестве на кухне.
Другая непреложная истина гласит: основать дело способен только настоящий авантюрист. К счастью, это тоже не так. Когда я уже начал строить свой бизнес, мне постоянно говорили, что состоявшиеся авторы ни за что не захотят публиковаться в молодом издательстве. Чего можно хотеть, если стены издательских домов со столетним опытом буквально пропитаны культурой, а у нас только ремонт закончился. Мне же было важнее, что культура царила в головах у моих сотрудников, а не в стенах.
Я не настолько глуп, чтобы сравнивать себя с Илоном Маском, но, когда я вспоминаю себя как начинающего издателя, я понимаю, что из всего, что я тогда сделал, действительно необычным было одно: стоя в полном одиночестве у раковины и моя посуду, я поставил под сомнение несколько прописных истин.
«О чем невозможно говорить, о том следует молчать»[8] – этими словами завершается «Логико-философский трактат» Людвига Витгенштейна. Хорошо сказано. Когда Витгенштейн впервые предложил издателю рукопись, тот отказался ее публиковать. Вероятно, потому, что автор заявил, что книга состоит из двух частей, первая из которых уже написана, а вторая, самая важная, еще нет. Или, возможно, потому, что издатель решил, что любому философу следует говорить то, о чем остальные молчат. Ведь это действительно так.
К умозаключениям, изложенным в его сочинении, Витгенштейна подтолкнули декадентские разговоры в буржуазных салонах Вены начала XX века. Мыслитель считал, что праздная болтовня сограждан представляет собой угрозу смыслу жизни. Мне кажется, он был прав. Мы с легкостью впустую тратим время, и это пугает.
Трактат был частично написан в норвежском Шёльдене, на берегу Люстра-фьорда, самого отдаленного рукава Согне-фьорда. Природа, тишина и уединение оказали решающее влияние на Витгенштейна и его философию: «Не представляю, что я мог бы так же работать где-либо еще. Все дело в тишине и, возможно, в потрясающем ландшафте, точнее, его безмолвной строгости».
Когда мне впервые встретилась мысль Витгенштейна о необходимости молчать обо всем, что не может быть высказано, я решил, будто философ предлагает относиться безучастно ко всему, для чего мы не можем подобрать слов. Идея показалась мне довольно топорной. Я не понимал, что Витгенштейн пришел к подобному выводу, сидя на лоне великолепной природы, на берегу фьорда, среди водопадов, скал и зеленых долин. Разумеется, новые горизонты открываются там, где заканчиваются слова. Именно тогда начинается все самое интересное. Однако я понял Витгенштейна неверно. И в этом не было ничего удивительного, ведь купив экземпляр трактата, я просто пролистал его и прочел лишь заключительную фразу.
Позже я изучил всю книгу целиком и познакомился с другими трудами Витгенштейна. Он подчеркивал, что мы можем
Делиться радостными переживаниями с другими – приятно.
В рабочей суете мне нередко хочется, чтобы рядом оказался кто-то, кому можно поведать о своих радостях. Однако порой гораздо лучше переживать свои чувства наедине с собой. В студенческие годы я услышал историю о Клаусе Хельберге – герое войны, ставшем впоследствии уважаемым горным гидом в моих родных краях. Эта история кажется случайным, но удивительно точным продолжением идеи Витгенштейна о том, что, пока мы не пытаемся «высказать неизрекаемое, нам нечего терять».
Однажды на рассвете Хельберг вместе с группой туристов покинул горный приют Финсехютта. Зима ослабила свою хватку, солнце грело уже совсем по-весеннему, и повсюду проступали новые цвета и оттенки. Погода стояла замечательная. В самом начале похода Хельберг раздал каждому из участников по бумажке с надписью: «Да, это действительно великолепно».
Сам Витгенштейн лишь отчасти следовал своему обету молчать о том, о чем нельзя говорить. Он не держал про себя свои соображения о молчании, а, напротив, часто высказывал их. Хельберг же пошел гораздо дальше: он просто-напросто молчал.
Я много думаю об этой истории. Прожив долгую жизнь в горах и пройдя все тяготы оккупационного режима, Хельберг понял, насколько слова ограничивают наши ощущения. Он хотел, чтобы участники похода не рассуждали друг с другом о великолепном ландшафте, а сконцентрировались на собственном переживании этого великолепия. Слова способны подорвать волшебство момента. Никаких слов не хватит, чтобы полностью передать настроение. Безусловно, поделиться своими сильными впечатлениями бывает приятно, но зачастую речь отдаляет нас от происходящего. Меня не раз осеняло, что сложнее всего описать такие простые радости, как разглядывание зеленого мха на камне. Хельберг хотел, чтобы каждый в его группе полностью посвятил себя созерцанию гор, неба, мхов и растений, в очередной раз пробуждающихся от зимней спячки, и размышлениям о таинствах природы.
Возможно ли одновременно присутствовать в мире и – отсутствовать? Думаю, вполне.
Самые важные моменты для меня – короткие мгновения, когда я смотрю вдаль и растворяюсь в окружающем ландшафте, когда рассматриваю зеленый мох на камне и не могу оторвать от него взгляда или когда держу на руках ребенка.
Время останавливается, и я одновременно присутствую всей душой и полностью отсутствую. Мгновение превращается в вечность. Точнее, мгновение и вечность сливаются воедино. Я понимаю, что они полные противоположности, две крайние точки на одной шкале, но порой я, как и поэт Уильям Блейк, не в состоянии отличить миг от вечности:
Небо синее – в цветке, В горстке праха – бесконечность; Целый мир держать в руке, В каждом миге видеть вечность[12].
В такие мгновения – ради них и живу – я ощущаю себя ловцом жемчуга, открывающим первую попавшуюся раковину и обнаруживающим безупречную жемчужину.
Ни вечность, ни мгновение, ни чувства, вызванные находкой жемчужины, «не существуют во времени», как писал философ Сёрен Кьеркегор.
В обыденности время линейно. Это «бесконечная последовательность», не обладающая никакой внутренней иерархией.
Но внезапно все меняется. Оказывается, что последовательность вовсе не бесконечна. Из одной секунды уже не проистекает другая. Но и нет противопоставления прошлому или будущему – просто ход времени прекращается. Говоря словами Кьеркегора, «бесконечная последовательность останавливается»[13]. Время замирает.
Когда я читаю что-то подобное, мне всегда кажется, что я понимаю смысл не до конца, но вряд ли кто-то может похвастаться, что ему понятно абсолютно все. Так что не переживайте. Мне нравится размышлять над этими словами, ведь они описывают то, что я испытываю на природе, в постели и во время чтения. В молодости мне представлялось, будто мои чувства уникальны, но сейчас оказывается, что это не так.
Когда мы закрываемся от мира, нас охватывает внутреннее спокойствие и тишина. В той или иной мере это способен почувствовать каждый из нас, и я уверен, что подобные ощущения нужно культивировать. Во время горных походов я нередко беру с собой поросший мхом камешек. Дома я кладу его на кухонный стол, чтобы почаще вспоминать о тишине, а самые красивые камни дарю близким. На моем рабочем столе в офисе тоже всегда лежит камень.
«Сочинять стихи – значит слушать свое грядущее, – говорит Юн Фоссе. – Поэзия поднимает на поверхность то, что уже существует. Именно поэтому при встрече с великой поэзией у нас возникает чувство, будто мы давно все это знали, но просто не подозревали». Как и в случае Витгенштейна, на Фоссе большое влияние оказал ландшафт Западной Норвегии. Если вы слышите то, что вам говорится, вы об этом и пишите. «Язык слушает сам себя». Мне кажется, Фоссе имеет в виду, что все, что истинно и непосредственно, исходит изнутри нас самих. Все, что приходит извне, уже было рассказано кем-то другим. Все важное и уникальное сокрыто внутри нас.
Нужно только «вновь и вновь заставлять себя обретать мир с самим собой». Юну Фоссе удается делать это на западе Норвегии, в Осло и в пригороде Вены. Вообще я считаю, что жизнь становится интереснее, когда чувства обретают бóльшую свободу. Я чувствую и мыслю – следовательно, существую. Ведь помимо привычек, которые во многом нас ограничивают, людьми управляют чувства. Об этом легко забыть, поэтому полезно время от времени обращаться к мыслям таких людях, как Нансен, Хельберг и Фоссе.
Не стоит ожидать, что мы когда-либо раскроем тайну нашего внутреннего безмолвия.
Даже если людям удастся разгадать все остальные загадки мира, внутренняя тишина останется тайной. Наука не сможет описать тишину с помощью слов и чисел: тишина никогда не повторяет самое себя, и всякий раз она разная. Наука зиждется на продолжительных наблюдениях, на доказательствах. Она объясняет материальное – то, что было в какой-то момент создано, а точнее, то, что мы способны увидеть и распознать. За пределами этого узнавания находится тишина. «…Разумеется, можно верить, что существует только осязаемое, материальное. Но тогда ни поэзия, ни философия, ни музыка Баха не существуют», – заключает Фоссе. Однако в таком случае исчезнут не только поэзия, философия и Бах – Фоссе подразумевает и нас с вами.
Имейте в виду, что ваша внутренняя тишина отличается от той, которую ощущают другие. У каждого своя собственная тишина.
В музыке отсутствие звуков – естественное явление. Музыка Бетховена – та, та, та, таа… – потрясает, но больше всего я люблю цезуры – паузы между нотами, тишину между партиями разных инструментов. Эти мгновения пробуждают во мне необыкновенно сильные чувства.
Исследователи доказали, что такого рода интервалы активизируют нашу позитивную нервную активность. Мой собственный опыт это подтверждает. Мы слышим не только звуки. Именно неожиданные паузы в музыке Бетховена пробуждают наш разум и разжигают в нем искру. Композитор знал, что, погрузившись в тишину, сознание расширяется вовне. Это было известно и трубачу Майлзу Дэвису: он уделял особое внимание промежуткам между нотами. Когда в зале, готовом взорваться аплодисментами после выступления музыкантов, на миг становится тихо, создается ощущение, будто мозг переключает коробку передач.
Как известно, в молодости Бетховен лишился слуха. Несчастье позволило ему открыть собственную оригинальность и обрести свободу. Бетховен написал Девятую симфонию, обращаясь к звукам, которые существовали лишь в его голове. Во время премьеры он стоял спиной к публике, дирижируя оркестром. По окончании выступления Бетховен повернулся к зрителям, чтобы увидеть, хлопают ли ему или свистят. Публика не просто аплодировала: ее восторженные крики оказались столь громкими, что для восстановления спокойствия пришлось вызвать полицию.
Поздняя музыка Бетховена оказалась слишком сложной для восприятия современников. Его сочинения для струнного квартета были настолько новаторскими, что публика сочла их лишь плодом больного воображения престарелого композитора. Однако сто лет спустя эти произведения признали шедеврами.
Меня очень вдохновила «Лекция о ничто» композитора Джона Кейджа. Кейдж цитирует другого композитора, Клода Дебюсси, сказавшего следующее о своем методе работы: «Я беру все существующие звуки, отбрасываю ненужные и использую все остальные».
Пойдя по стопам Дебюсси, Кейдж выбросил абсолютно все звуки из своей пьесы «4'33» и создал знаменитые 4 минуты 33 секунды тишины, до сих пор вызывающие восторг слушателей. Нас восхищает тишина, которая остается, если исключить все шорохи и шум, производимые нами самими.
Кейдж много и глубоко рассуждал о тишине, и послушать записи интервью с ним на YouTube будет полезно каждому, однако я сам предпочитаю относиться к тишине как к практическому инструменту, позволяющему найти ответы на вопросы о нашем внутреннем мире, как к способу увидеть то, что еще скрыто за горизонтом.
Мы можем слушать не только ушами, но и челюстью. Когда Томас Эдисон, который также страдал глухотой, изобрел фонограф, предшественник граммофона, он наклонялся к аппарату и закусывал зубами край деревянной подставки, что позволяло ему ощущать вибрацию челюстью. «Я вгрызаюсь в дерево изо всех сил, чтобы чувствовать ясно и отчетливо». Для Эдисона это было единственно возможным способом и проверить изобретенное им устройство, и насладиться музыкой.
Современных музыкальных продюсеров и исполнителей нередко критикуют за злоупотребление звуковыми эффектами и полный отказ от более спокойных аранжировок. Но лично мне кажется, что критики понимают ситуацию не совсем верно.
Разумеется, когда старые хиты перезаписывались в формате MP3, значительная доля тишины была утрачена. Звуковой ландшафт оказался сжатым и более плоским. Именно по этой причине музыка, записанная на виниловых пластинках, звучит по-другому. Винил позволяет воспроизвести больше динамики и вариаций силы звука.
Тишина по-прежнему присутствует в музыке, в том числе в современных композициях, но с годами она стала немного громче. Песня «Diamonds» в исполнении Рианны начинается как раз с тишины. Вообще продюсеры говорят, что они всегда начинают с тишины. Как бы там ни было, в этом хите сначала тишина, затем постепенно добавляются звуковые элементы. Первые из них – самые важные, и подобрать их труднее всего. Если аранжировка перегружена идеями и звуками и используется слишком много инструментов, песня вряд ли станет популярной. В случае «Diamonds» продюсерам удалось сдержать себя, и, на мой взгляд, это отличный пример того, что чем проще мелодия, тем четче просматривается изначальный посыл.
В целом в современной поп-музыке вступление (интро) обычно бывает спокойным, далее темп нарастает до достижения кульминации, называемой дроп, где вступают ударные и звучит главная музыкальная и лирическая часть трека («We're like diamonds in the sky»). После этого снова становится тише, затем все повторяется с начала. Это закон жизни: если мы хотим донести до других важную мысль, разумно до высказывания и после него сделать паузу. Дело в том, что наш мозг любит контрасты. Он пробуждается, когда звуковой ландшафт меняется, и засыпает, когда звучание становится монотонным.
Если вы пойдете в клуб на выступление какого-нибудь диджея, то убедитесь, что весь сет, длящийся от одного до трех часов, – череда подъемов и дропов. Когда диджей добавляет громкости и динамики, звук передается моему телу и я невольно вспоминаю, что звук – это нечто физическое, наполняющее воздух и заставляющее помещение клуба трястись. Звук – воздух, находящийся в движении. Чтобы передать звучание басов, нужны колонки с большой площадью поверхности, поскольку низкие частоты приводят в движение значительный объем воздуха. Для передачи высоких частот требуется гораздо меньшая поверхность.
Зачастую диджеи добавляют перед дропом один-два такта тишины. Она вызывает чувство ожидания – предвкушения того, что сейчас произойдет. Иногда в сольном исполнении в качестве «ямы» используют высокочастотный звук. Ключ к успеху – в создании контраста между слабым и сильным элементом.
Мозг устроен таким образом, что он становится более активным, если предвидит изменение звукового ландшафта. Когда мы ожидаем, что сейчас наступит тишина или что, напротив, после затишья раздастся звук, когда во время танца мы чувствуем, что тональность или громкость вот-вот изменится, – в такие мгновения возникает ощущение, будто наш разум расширяется вовне. Меня всегда удивляет, насколько неожиданные мысли и ассоциации возникают в такие моменты. Когда же звуковая среда становится однородной и предсказуемой, наш мозг, ничем не стимулируемый, теряет часть своей активности.
Громкие звуки принимают различные формы, но самый громкий крик, который мне доводилось слышать, был беззвучным. Речь о картине «Крик» Эдварда Мунка. Я замолкаю всякий раз, оказавшись перед ней. Между мной и полотном повисает проводящая смысл тишина. Конечно, я знаю, что не могу запрыгнуть в картину и успокоить кричащего, положив руку ему на плечо, но я ощущаю полную сопричастность к нему.
Философ Дени Дидро считал, что человек, созерцающий произведение искусства, подобен глухому, внимающему языку жестов на известную ему тему. Сказано немного нескладно, но суть верна. Оказавшись перед объектом искусства, мы словно глохнем и пытаемся понять хоть что-то из того, что видим перед собой. Интересно, что это касается и таких интроспективных произведений, как работы Марка Ротко. Его прямоугольники, выкрашенные в яркие и зачастую темные цвета, в определенном смысле являются противоположностью «Крика». Складывается впечатление, что полотна Ротко таят в себе огромный энергетический заряд. «Тишина говорит сама за себя», – заявил однажды Ротко, когда отказался объяснить смысл своего творчества словами.
Не могу с уверенностью сказать, почему это происходит, но всякий раз, когда мы оказываемся лицом к лицу с великим искусством и пытаемся постичь замысел художника, мы замолкаем или же говорим вполголоса. Это напоминает мне о том, что Нансен говорил о звездном небе.
Хорошее искусство подобно вычислительной машине, отражающей мысли художника, его надежды, настроения, неудачи, интуицию, опыт и переживания. Возможно, я замолкаю, поскольку ощущаю, что каждый день что-то упускаю. Я так многого не понимаю и не успеваю, и художник напоминает мне об этом. Это заставляет меня стать честнее по отношению к самому себе, глубже погрузиться в то, что я делаю, и закрыться от мира. Если вдобавок я подключаю свою волю, могу ощутить примерно то же, что чувствую в конце длительного лыжного похода или когда ем что-то очень вкусное. Тогда мне удается полностью слиться с тем, чем я занят.
Художник-акционист Марина Абрамович превратила тишину в форму искусства. Юн Фоссе отдает многое из того, что пишет, на откуп тишине, в то время как Абрамович просто молчит. Так же как музыкант пользуется звуком, а живописец – холстом, она использует тишину, чтобы выразить то, что хочет донести до других.
С 14 марта по 31 мая 2010 года Абрамович просидела в общей сложности 736 с половиной часов в Нью-Йоркском музее современного искусства, глядя прямо в глаза 1545 посетителям и ни произнося ни слова. Перформанс назывался «В присутствии художника».
В течение первых дней перформанса Абрамович слышала те же звуки, что мы обыкновенно слышим в музее, полном посетителей. Люди неспешно идут или стоят, разговаривая вполголоса. Через несколько дней она стала различать доносящийся с улицы шум машин, а спустя несколько недель – шум того, как колеса наезжают на конкретный канализационный люк. В музее МоМА мне никогда не удавалось слышать ничего, кроме голосов и шагов посетителей, но по собственному опыту я знаю, как обостряются те или иные чувства во время длительных походов на природе. Даже когда просто закрываешь глаза, звуки и запахи воспринимаются гораздо ярче. Если заткнуть уши, обостряется зрение.
Абрамович считает, что противоположностью тишине является работающий мозг. Думающий мозг. Если вам нужен покой, прекратите думать. Ничего не делайте. Тишина – инструмент, позволяющий отгородиться от внешнего мира. Если у вас это получается, в «вашем мозге шумит водопад». Когда вы закрываетесь от мира, электрический заряд воздуха изменяется. Такое может длится долго или же лишь долю секунды. Как говорил Сёрен Кьеркегор, время замирает.
Это звучит очень просто, но на деле все иначе. Когда Марина Абрамович впервые оказалась в пустыне, она испугалась. То, с чем она столкнулась, оказалось полным антиподом тишины, хотя вокруг было так тихо, что она слышала лишь биение собственного сердца, гоняющего кровь по телу.
Я пытался найти абсолютную тишину, но до сих пор мне это не удалось. Один мой друг даже пробовал закрыться в звукоизолированной комнате. Звукоизоляция не только удерживала звуки внутри помещения, но и не пропускала внутрь внешний шум. Казалось бы, это обеспечивало полное беззвучие. Однако мой друг и здесь слышал звуки. Возможно, они существовали лишь в его воображении. Или же он слышал шум крови, циркулирующей по его собственному организму. Я не знаю, что было на самом деле, но полагаю, что абсолютная тишина существует скорее в мечтах, чем в действительности.
Хаос. Именно этим словом Марина Абрамович описывает свои ощущения. Хотя вокруг нее было тихо, в голове роились самые разные мысли. Оказавшись в тишине, она отчаянно старалась обрести покой. Бесчисленные воспоминания и мысли боролись за ее внимание. Абрамович говорит, что вокруг нее была
Мне знакомо это ощущение. Бывает, что голова так забита невысказанными мыслями, что мне никак не удается отгородиться от мира. Настоящим нужно
Я выучил наизусть одно хайку – поэтическое воплощение краткости – японского поэта Мацуо Басё:
Старый пруд. Прыгнула в воду лягушка. Всплеск в тишине[14].
Повторяя эти строки про себя, я представляю себе мирный пейзаж, прыгающую в воду лягушку, крошечные волны и круги, расходящиеся от того места, куда она нырнула, по глади воды.
Другое японское стихотворение неизвестного поэта об островах Мацусима состоит всего из двух слов: «Ах, Мацусима!» Мне очень нравится это стихотворение. Судя по всему, поэта настолько поразили открывшиеся его взору красоты, что он смог произнести лишь название архипелага – и умолк. Когда истину или действительность невозможно облечь в слова, о чем говорили Витгенштейн и Хельберг, разговор способен все испортить. Если ли бы поэт подробнее рассказал о своих впечатлениях и попытался подвергнуть их осмыслению и концептуальному анализу, мне кажется, его мысли обесценили бы всю поэзию. Один дзен-мастер так описывал начало низкосортного стихотворения: стрела покидает лук, однако «она не летит к цели, а цель не стоит неподвижно…». Поэт грязнет в избыточных словах.
Очевидно, что взаимодействие двух человек – лишь малая часть истории. За ним многое кроется, и если бы вибрация превратилась в звук, шума было бы как от сербского духового оркестра. Зачастую я чувствую, что кое-что происходит, но редко могу понять, что же именно.
Когда я приезжаю в Японию, ощущаю, что на поверхности оказывается гораздо больше. Я не владею японским, но с удовольствием нахожусь среди людей, говорящих на этом языке. Норвежцы склонны воспринимать тишину в беседе как то, что нужно поскорее прервать (любой хороший журналист знает: лучшие вопросы в интервью задаются уже после выключения диктофона), для японцев же тишина – важная составляющая общения. Когда я наблюдаю за беседой двух японцев, меня поражает, насколько важно не только подобрать слова, но и найти подходящую продолжительность пауз между ними.
Для меня эти интервалы – мост, по которому собеседники переходят с одного берега реки на другой.
Все дело в том, чтобы научиться создавать тишину ради тишины.
В личной жизни мне часто не хватает тишины. Я люблю говорить и слушать, но на своем опыте я убедился, что истинная близость возникает, когда нам удается какое-то время помолчать. Без нежности, проистекающей из спокойствия и умиротворения, сложно прочувствовать все грани любовной связи и понять друг друга. За разговорами и прочими звуками нередко прячется желание скрыть правду. Ведь когда все, о чем я только могу мечтать, находится в моих объятиях, в словах нет необходимости. Именно об этом пели Depeche Mode:
All I ever wanted All I ever needed Is here in my arms[15].
От слов один лишь вред, поется дальше в песне. Как писал Стендаль в своем трактате «О любви», даже в самых благополучных отношениях всегда есть тень сомнения. «Постоянная потребность успокоить легкое сомнение – вот в чем заключается ежеминутная жажда, вот в чем заключается жизнь счастливой любви»[16]. Когда присутствует легкий страх, отношения не надоедают. Звучит сурово, но Стендаль прав, ведь сама жизнь сурова. Если мы относимся к любви как к должному, мы рискуем. Многим покорение Эвереста видится исключительно рискованным мероприятием, хотя, как правило, все заканчивается хорошо. Я бы ни за что не осмелился воспринимать взаимную любовь как нечто само собой разумеющееся.
Согласно Стендалю, «отличительный признак этого счастья – крайняя серьезность»[17]. Я ощущаю ее, когда нам удается помолчать наедине друг с другом.
Беседа и совместное прослушивание музыки способны открыть двери к самому сокровенному, но могут и закрыть их. Если ваш партнер не понимает вас, когда вы молчите, ему вдвойне сложнее понять вас, если вы говорите. Думаю, так оно и есть. Поэты, писатели и певцы уже произнесли все слова, которые принято говорить возлюбленным, поэтому вероятность того, что вашему избраннику уже доводилось слышать подобное признание, да еще в более изящной форме, довольно высока. Как писал поэт-мистик Руми, теперь я замолкаю, и пускай тишина отделит истину ото лжи.
Более 20 лет назад психологу Артуру Арону удалось провести эксперимент, в результате которого два абсолютно незнакомых прежде человека влюбились друг в друга. Итак, двое приходят в лабораторию Арона. Они никогда не встречались ранее, но, судя по анкетам, у них было нечто общее. В ходе эксперимента участники отвечали на 36 вопросов, в том числе следующие: «Если бы вы могли пригласить на ужин кого угодно, кого бы вы выбрали?» (вопрос № 1), «Какие позитивные качества мы видите в партнере? По очереди назовите пять качеств друг друга» (вопрос № 17 – здесь крайне важно подобрать правильные слова), «Какое ваше самое заветное воспоминание?» (вопрос № 28) и вопрос № 36… (его я предлагаю выяснить самостоятельно).
После ответа на все вопросы Арона испытуемые молча смотрели друг другу в глаза на протяжении четырех минут. Двое из участников исследования поженились спустя полгода и пригласили на свадьбу всех остальных.
Среди наиболее читаемых материалов газеты
«Я спускалась на лыжах по крутым склонам и повисала на страховочном тросе на отвесной скале, однако смотреть в глаза другому человеку в течение четырех безмолвных минут оказалось куда более волнующим и страшным занятием. Первые пару минут я просто старалась ровно дышать. Поначалу мы оба нервно улыбались, пока наконец не успокоились.
Я знаю, что глаза – зеркало души и все такое, но сложнее всего было не то, что я смотрела на кого-то, а то, что я видела, как кто-то смотрит на меня. Когда мне удалось справиться с ужасом осознания этого, я пришла к тому, чего никак не могла ожидать».
Вопросы Арона очень правильные. Я опробовал их на себе. Это похоже на гипноз. Собеседник внимает тебе, и ты чувствуешь: тебя понимают, видят и уважают без каких-либо оговорок. И когда вы потом смотрите друг другу в глаза – кстати, четыре минуты действительно кажутся нескончаемыми, – кажется, что вас притягивает друг к другу.
Поделиться книгой: