Помоги проекту - поделись книгой:
Но не только забавные экспромты удавались Коле легко, без помарок. Помню, свою замечательную «Песню о вранье» он написал ровно за семнадцать минут. Я невольно засек это время — ровно столько длился мой поход в столовую университета, в общежитии которого мы праздновали Новый год. А одну из лучших своих песен — «Я пришел на вокзал…» — Николай сложил в голове за полчаса, пока шел от нашего дома к железнодорожному вокзалу и потом обратно. Дело было в полночь («на табло три нуля»), перестал ходить всякий транспорт, поэтому Коле тогда пришлось вернуться и заночевать у нас. Помню, он пришел и почти с порога спел нам эту свою уже абсолютно законченную песню:
Вспоминается еще история, свидетельствующая о силе и глубине творческой концентрации внимания у Николая. Однажды я стал свидетелем его ссоры с любимой женщиной. Дело было поздним зимним вечером. Нас было человек пять, и мы из одной компании ехали в другую. На остановке мы долго стояли, ожидая трамвай, и наблюдали эту ссору. Затем Коля отошел в сторонку и застыл в одной позе. Он проигнорировал подошедший трамвай — в результате вся компания осталась ждать нового трамвая. Попытки вывести Колю из ступора были безрезультатны, он продолжал стоять как истукан. Наконец я подошел к нему и спросил: «В чем дело? Что с тобой?» «А я, Серега, песню сочиняю», — ответил он. Вскоре он исполнил эту свою новую песню, написанную в состоянии параллельного внимания…
Многие сюжеты приходили Коле во снах. И я, и Марина не раз слышали от него об этом. Эта выписка из дневника — одно из подтверждений тому:
«30 ноября 1984 г. Ночью несколько раз просыпался без тревоги, потому что вдруг ясно увидел сюжет повести или пьесы, фабула которой проста, но богата возможностями. Это день рождения человека, философа от сохи, мастера, любящего книги. Он обходит в свой день рождения тех, кто в нем нуждается. Многие не знают про это событие, а он и не говорит. Кто-то знает. Ситуации возникают не одна из другой, а он избирает их сам — день рождения. Где-то чинит бачок для унитаза. Где-то соучаствует человекам. Бабка везет бутылки. Он ей: — Сегодня четверг — ларек-то не работает. — Ахти! — говорит бабка и везет обратно бутылки. Что-то беспокоит его. Он понимает, что невольно обманул бабку, что не четверг, а среда, к примеру. Бежит искать старую. Не находит, или находит, и бабка обрушивается на него со всей руганью. Нужно разработать драматургию этого сюжета. Надо писать и срочно».
Человек-магнит
Еще одна черта Шипилова, бросавшаяся в глаза, — его огромная коммуникабельность. Это был просто гений общения, обладавший необыкновенной способностью притягивать к себе новых друзей. К нему часто подходили, как к старому знакомому, какие-то люди на улице — делились новостями, что-то спрашивали, рассказывали о себе. Он охотно поддерживал разговор, перебрасываясь общими фразами. Когда человек прощался и уходил, на наш вопрос «кто это?» Коля улыбался и отвечал: «Понятия не имею». «Так что ж ты ему не сказал: извини, мужик, ты обознался?» — удивлялись мы. А Коля отвечал: «А вдруг мы где-то встречались с ним, а я не помню! Зачем человека обижать? А потом, мне ведь интересно с ним поговорить».
Так же легко, без малейших усилий Коля и сам заводил новые знакомства. Для него не представляло никаких сложностей познакомиться с любым человеком, быстро подружиться с ним и найти общий язык. Мне, как психологу, было очень интересно понять, каким образом у него это получается. Я заметил, что людское притяжение, «примагничивание» к Николаю было вызвано его огромным интересом и вниманием к каждому, кто попадал в поле его внимания. Он в каждого старался вглядеться и понять о нем что-то главное. Это был интерес и писательский, исследовательский, и человеческий. Секрет был прост: он искренне любил людей, был прост, открыт и душевно щедр с ними. Иначе говоря, писатель в нем дополнял человека. Николаю были интересны все люди, не исключая бывших уголовников, бродяг и бомжей — их он очень жалел, делился мелочью, которой у самого было негусто, и всегда находил с ними общие темы. Я видел, что он обладал даром целостного внимания, сопереживания, с помощью которого он сканировал каждого человека, понимал его существо и общался напрямую с глубинным ядром его личности. Можно сказать и проще: ноу-хау шипиловского общения в том, чтобы говорить с каждым новым человеком так открыто и душевно, словно ты знаешь его тыщу лет, легко минуя все социальные и коммуникативные барьеры. При этом Николай не суетился, не стремился никому понравиться, не лез в душу и был, как говорится, самодостаточен. Все это в сочетании с неиссякаемым шипиловским юмором и наплевательским отношением к жизненным трудностям пробуждало в людях огромную симпатию и желание продолжать общение. А так как степень открытости Коли и его простота в общении были просто фантастическими, у многих возникала иллюзия, что они являются его близкими друзьями. Он не мешал им думать так, но на самом деле его ближайший круг друзей был совсем не так уж широк. Всего несколько человек, которых он знал долгие годы и кому безгранично доверял, составляли это особое шипиловское братство.
Было очень интересно наблюдать за Колиным общением с близкими друзьями. В узком кругу своих Коля был спокоен, расслаблен, зачастую просто отдыхал и бывал немногословен. Ситуация менялась, когда собиралась большая компания и появлялись новые люди. Здесь в полной мере раскрывался актерский талант Шипилова, в юности работавшего в театре и игравшего в кино. Наибольшее удовольствие мне доставляли шипиловско-овчинниковские диалоги, когда друзья решали потрудиться на публику. Спектакль разыгрывался как по нотам, хотя представлял собой чистую импровизацию. Мы все просто покатывались со смеху, когда Иван и Коля начинали словесное состязание. По психофизиологии и голосовому регистру они были абсолютными антиподами, как две колонки магнитофона — низкая, басовая, и высокая. Еще ярче этот контраст проявлялся в песнях, которые они пели на два голоса: «Из-за леса, из-за гор да вышла ротушка солдат, слева направо, зелено-кудряво, шла-то ротушка солдат…» Низкий баритон Николая очень колоритно переплетался с дискантом Ивана — слушатели были в восторге. По таланту собеседника, остроумию и парадоксальности суждений Иван нисколько не уступал Коле, и Шипилов признавался нам: «Уже двадцать лет слушаю этого артиста и ни разу не заскучал — все время выдает что-то новое!» Шипилов даже всерьез мечтал выпустить книгу под названием «Беседы с поэтом Иваном Овчинниковым». Главное условие успеха, считал он, — чтобы книга вышла без малейшей редактуры, под запись, иначе своеобразие Ивановых речей будет потеряно. Он очень любил своего «Ваньку Жукова», трогательно опекал и не раз говорил ему в шутку: «Я тебя все же, наверное, усыновлю».
Однажды Николай повез нас с сестрой к своим приятелям — Валере Санарову и Володе Разуваеву. Надо сказать, профессиональные и творческие интересы шипиловских друзей были весьма многообразны. Санаров, к примеру, был высококвалифицированным переводчиком с английского и других европейских языков, переводившим тексты по трансперсональной психологии, буддизму, эзотерике и различным паранормальным наукам. Меня поразила его огромная библиотека на иностранных языках и книги самых разных авторов — от известных западных ученых до буддистов — таких, например, как исследователь измененных состояний Чарльз Тарт или крупнейший буддийский лама Тартанг Тулку Ринпоче. Как ему удавалось собрать такое количество западных книг в СССР, минуя КГБ, — уму непостижимо! Кроме того, Санаров был одним из самых серьезных в России специалистов по изучению цыган и цыганской культуры. В подтверждение серьезности своих изысканий он женился на простой, неграмотной цыганке Земфире, нарожал с ней одиннадцать детей и устроил в своей двухкомнатной хрущевке настоящий табор. Земфира, кстати, считала Колю вполне своим, очень уважала и звала «Никола».
Разуваев же, блестящий интеллектуал с бородищей и имиджем Григория Распутина, был юристом, интересующимся эзотерикой, синергетикой, теорией систем. Эти два друга звали себя нармудистами (от «народная мудрость») и писали совместный «Космический манифест» на тему этой самой народной мудрости. К моменту моего знакомства с ними он насчитывал уже более тысячи страниц. В дополнение ко всему Санаров и Разуваев замечательно пели романсы, народные и цыганские песни и с удовольствием составили квартет с Шипиловым и Овчинниковым. Как потом признались мне нармудисты, любому человеку, приходившему в эту квартиру, они устраивали экзамен на «уровень соответствия», и я, к моему удовольствию, его прошел. Помню, в конце нашей беседы речь у нас зашла о феномене русскости. Я спросил, как они ее понимают. И в качестве примера истинно русского человека — носителя главных, сущностных национальных качеств, оба нармудиста, не сговариваясь, молча указали на Николая — мол, вот оно, живое и яркое воплощение русскости во всех смыслах!
Шипилов был щедр не только на чувства, но и на помощь по отношению даже к малознакомым людям. Никогда не забуду целую кампанию по обеспечению детей барда Александра Дольского необходимыми теплыми вещами, которую Николай затеял по его просьбе. Дольский переживал тогда большие финансовые трудности, и все же материальный его достаток и известность были несопоставимо выше, нежели тогда у Шипилова, у которого вообще ничего своего не было. Ко времени перестройки общий тираж пластинок, кассет и дисков Дольского достиг 58 миллионов. Возможно, все это просто не приходило Коле в голову, но он сумел собрать по друзьям и знакомым кучу теплых вещей и переправить их в Питер.
Иногда было видно, что Николай устает от бесчисленных приятелей и знакомых, те мешают ему писать, вышибают из рабочего состояния, не дают сосредоточиться над замыслом. Бездомность порой вынуждала его пользоваться гитарой и пением как возможностью получить ночлег, рабочий стол, угол для отдыха. Зачастую перед ним вставала реальная перспектива на ночь оказаться на улице. Гитара служила ему палочкой-выручалочкой. Многочисленные новые поклонники, очарованные его песнями, то и дело находили ему какую-нибудь квартиру для жизни и работы. Он с радостью поселялся там и первое время шифровался, не сообщая своих координат никому, за исключением самых близких друзей. Но — что знают двое, то знает свинья. Через некоторое время армия многочисленных почитателей все-таки рассекречивала его новое «лежбище» и начинала буквально штурмовать его. Коля держался сколько мог, но в конце концов сдавался под напором стихии. Воистину, «придут друзья меня спасать, придут они меня губить». Сколько их было — тех, кто после первого же застолья начинали считать себя его друзьями и на которых он вынужден был распылять свое время! Наверное, не одна тысяча. Разбросанные по городам и весям, они ждали его, по-своему любили, грелись в лучах его таланта и открытого сердца и… понемногу губили его.
Застольное общение с малознакомыми людьми — всегда зона повышенной опасности в смысле конфликтов. Человек заводной, эмоциональный, активный, обидчивый, Коля на дух не переносил малейшего к себе неуважения и нередко затевал ссоры. Он не был агрессором, и я ни разу не видел, чтобы он попусту задирался или демонстрировал оскорбительное отношение к кому бы то ни было. Подчеркиваю: попусту. На самом деле Коля блестяще владел приемами, позволяющими психологически опустить хама, наглеца, человека подлых убеждений, чем и пользовался в случае необходимости. Помню, однажды Коля, вступившись за честь товарища, которого несправедливо оскорбили, буквально за пять минут словесно «опустил» его обидчика. Тот растерянно промямлил: «Николай, ты считаешь меня таким козлом?»
Дальше последовал такой диалог:
Николай. Кто произнес слово «козел»? Разве я хоть раз употребил это слово?
Обидчик. Вроде нет.
Николай. А кто первый сказал «козел»?
Обидчик. Ну, я.
Николай. Раз ты сам так сказал, тебя, наверное, есть за что считать козлом?
Обидчик. Ну, может, и есть.
Николай. Так ты действительно вел себя как козел?
Обидчик. Наверное, вел.
Николай. То есть ты сам признаешь себя козлом?
Обидчик. Ну, признаю.
Николай. Первый раз в жизни встречаю взрослого человека, который сам себя называет козлом!
Обидчик был в полном ауте, а вся компания просто вырубилась от хохота…
В то же время Николай был до болезненности самолюбивым человеком, не терпящим даже намека на насмешку и пренебрежительное отношение к себе и своим друзьям. Он решительно, отчаянно и безоглядно шел на обострение ситуации — противники чувствовали это и обычно отступали.
Несмотря на то что Коля был чрезвычайно эмоционален и казалось, что он живет не головой, а сердцем, его интеллект был очень сильным, живым и глубоким. Он много читал, не просто пополняя недостаток образования, но и глубоко проживая книжную информацию. Особенно он любил книги по русской истории. У меня всегда было чувство, что русскость, пережитая художнически, была для него истиной в последней инстанции. Он словно настраивал себя, как гитарную струну, на русский лад («по-русски чисто, грустно и светло»). В то же время он на дух не выносил лобового патриотизма, не пропущенного через сердце и личную судьбу. Об этом он говорил и тогда, в 80-е, и в свои последние годы, о чем я узнал из нескольких домашних концертов и бесед, сохранившихся в записях.
Московское совещание молодых писателей. 1984 год
В мае 1984 года Николая пригласили в Москву, на очередное заседание молодых писателей. По времени его поездка совпала с моим посещением Ленинграда (я тогда учился в заочной аспирантуре психфака ЛГУ) и Москвы, куда обычно заезжал из Питера к друзьям. Мы с Колей быстро нашли друг друга в столице, и он пригласил меня на свое обсуждение, которое вел Вячеслав Шугаев, год назад открывший Шипилова как писателя. На этом обсуждении я стал свидетелем одной не очень приятной сцены. Что повлияло на Шугаева, мне неизвестно, но он почему-то решил устроить Коле разнос в присутствии двух десятков молодых литераторов. Холеный, важный, велеречивый Шугаев прицепился к какой-то фразе из Колиной повести за якобы имеющую место «душевную неточность». Ему не понравилось «неуместное авторское самолюбование на фоне человеческой трагедии героини» — что-то в этом роде. Мол, у автора умирает героиня, а он на этом фоне демонстрирует свои литературные изыски.
Для Коли это выступление было абсолютно неожиданным — он, по-моему, просто не понял шугаевской логики, попытался что-то объяснить своей характерной скороговоркой, а затем просто замолчал. Шугаев почувствовал, что перебрал, и смягчил тон: «Вы талантливы, а значит, несете огромную ответственность за каждое слово. Поймите меня и не обижайтесь!» После совещания несколько человек подошли к Николаю и высказали ему слова поддержки. Никто не понял причин шугаевского «наезда». Коля принял случившееся близко к сердцу, но виду не подал. Уже в Новосибирске Шугаев снова возник в Колиной жизни. Вскоре после возвращения из Москвы Шипилов пришел к нам и взволнованно сообщил, что сегодня ему позвонил Шугаев и сказал примирительным тоном: «Николай, я видел про вас сон, в котором говорилось, что вам в жизни предстоит совершить три подвига! Мне захотелось сообщить вам об этом». Коля потом не раз поминал нам с сестрой про эти грядущие «три подвига» — мол, не знаю, что там в будущем мне еще предстоит совершить, но вообще-то подвиги — это то, что делает из людей героев.
Размышляя над сном литературного крестника Шипилова уже с сегодняшних позиций, я думаю, что этот его сон был, пожалуй, пророческим. Коле действительно предстояло в жизни совершить три подвига — таких поступка, в которых он духовно вырос, поднялся над собой, к чему прежде не был еще готов. Первый подвиг — защита Белого дома в 1993-м. На его баррикадах Николай проявил себя и как мужчина, и как гражданин, и как воин, готовый пролить кровь за Родину. Он и сам считал это событие священным в своей жизни и посвятил ему несколько прекрасных песен. (Один кинорежиссер, в целом воспринимавший Колины песни без восторга, не мог не признать, что песня «Защищали не «бугров», а российский отчий кров…» — это лучшее, что он слышал о Белом доме.) Второй подвиг в жизни Николая был актом духовным. По природе своей человек неистовый, страстный, он, подобно Мите Карамазову, в последние годы жизни пришел к глубокой вере, к православию, и своими руками вместе с женой Татьяной построил храм. Третьим подвигом в жизни Николая, мне кажется, можно считать его творчество — все эти годы оно шло на взлет. Коля неуклонно и мощно рос и в слове, и в вере, и в созидании самого себя как личности.
Не могу сказать, что к мнению Шугаева Коля был абсолютно безразличен. Знаю, что кусок повести, раскритикованный Шугаевым, Шипилов переписал, и от этого повесть выиграла, но сам Шугаеву он звонить не стал, и тот позвонил ему первым. Вообще, в этой истории поведение Шугаева выглядело довольно странным, и сам он показался мне человеком, склонным к игре на публику, непоследовательным, подверженным настроениям. Вальяжный, чувствующий себя хозяином жизни (насколько это возможно для писателя в позднесоветской России), любящий блеснуть словом, Шугаев в глубине души, наверное, не был уверен в себе до конца и понимал, что Шипилов талантливее его. Потому, похвалив поначалу Колину прозу, он затем счел необходимым продемонстрировать ему реальное соотношение сил: кто в литературе пока еще солдат, а кто генерал. Нужно признать, что Шугаев уже тогда был скорее чиновником, волею судеб примкнувшим к патриотическому лагерю, чем художником. В дальнейшем, когда патриоты стали проигрывать, он легко перешел в стан к демократам, стал вести телепередачи на темы культуры и политики, брать интервью у известных деятелей. Бросалось в глаза, что он уже «не в формате» и на фоне агрессивных молодых журналистов демократической волны смотрится почти мастодонтом, но изо всей силы стремится убедить новую медиавласть в своей лояльности и любой ценой удержаться в обойме. Однако порыв его оценен не был, и через какое-то время Шугаева убрали с телеэкрана. Предполагаю, что, когда Коля видел шугаевские выступления по «ящику», испытывал чувство глубочайшего разочарования.
Вспоминая эту историю и размышляя над взаимоотношениями двух литераторов, каждый из которых обладал немалым самолюбием, я сегодня могу с уверенностью сказать: личностная и творческая самооценка Шипилова — человека, только прикоснувшегося к успеху, но никакого статуса не имевшего, была устойчивее и выше, чем у Шугаева, признанного литературного босса, имевшего почти все, что на тот момент можно получить от жизни. Коля всегда знал себе цену и понимал силу того творческого потока, который шел через него. Это чувствовали тысячи людей, общавшихся с ним, слушавших его песни и читавших его прозу.
На совещании молодых писателей множество прозаиков, поэтов и бардов с большим интересом наблюдали за Колей. В гостинице «Спутник», где жили участники совещаний, я познакомился с интересным бардом из Ленинграда — Виктором Федоровым, чья песня про Егорушку, который «перелистывает сказки, лежа на животе», нравилась Коле еще в Новосибирске; видел интересного прозаика Петра Краснова. Куча народу приходила пообщаться с Шипиловым, послушать его песни и посмотреть на «сибирского самородка». Ночи напролет участники совещания вели бурные споры на самые разные темы. Коля был в центре любых дискуссий. Помню, кто-то из писателей часа этак в два ночи вдруг выдвинул дикий тезис: «Россия сегодня проституирует!» Что он хотел этим сказать — понять было трудно, однако Шипилов вскипел: «Чем ты можешь доказать свои слова?» Тот мычал что-то невнятно-демократическое (во всем своем «блеске» либеральная риторика на тот момент еще не сложилась). Николай вмиг свел разговор к тому, что за свои слова надо отвечать конкретными поступками! «Либерал» в ответ попытался атаковать: «А ты сам-то как можешь подтвердить свои убеждения?» Коля выскочил из-за стола и удалился в ванную комнату. Когда он вернулся, мы даже не сразу поняли, что в нем изменилось. Покрасневший и взволнованный, он с вызовом сообщил оппоненту: «Вот, смотри: я сейчас совершил поступок — сбрил усы, которые никогда в жизни не сбривал. Я отвечаю за себя и за свои убеждения. Раз я их сбрил — значит, отвечаю усами. А ты чем можешь ответить?» Спорщик сразу сник, засуетился и спешно покинул компанию — отвечать за свои слова он не был готов. Николай был удовлетворен победой в споре, хотя, когда поглядывал в зеркало, скептически хмыкал. Видно было, что потеря усов далась ему непросто. Кстати, усы действительно были абсолютно необходимым элементом шипиловского образа и очень украшали его.
Приезжая в Москву, я всегда старался встретиться с известным литературоведом и критиком Вадимом Валерьяновичем Кожиновым, с которым еще в 1980 году познакомился и общался мой отец. Я относился к Кожинову с огромным уважением. Позднее мне предстояло проработать с ним бок о бок, в одном отделе Института мировой литературы, около десяти лет. А в тот раз я твердо решил вывести на него Колю, тем более что Кожинов очень любил гитару, сам играл на ней и неплохо пел. Я позвонил Вадиму Валерьяновичу, передал привет от отца и как бы между прочим поинтересовался, следит ли он за Совещанием молодых писателей. «Особо не слежу, на нем вроде бы нет крупных открытий, кроме даровитого прозаика Шипилова из вашего Новосибирска», — ответил мне Кожинов. Я тут же рассказал Вадиму Валерьяновичу о своей дружбе с Николаем, а также о том, что он не только талантливый прозаик, но и очень интересный бард русского направления. «Я уверен, Вадим Валерьянович, что вам нужно его послушать», — сказал я Кожинову. «Позвоните мне завтра, договоримся о встрече», — ответил тот.
И вот мы с Николаем в знаменитой квартире Кожинова на Арбате. Коля немного волновался и был не совсем в голосе. Кожинов рассказал нам, что у него часто бывали самые разные поющие поэты. Вскоре перешли к Колиным песням. На старой, не лучшего качества гитаре Николай, как сейчас помню, успел исполнить восемь песен: «После бала», «По углам млеет мгла…», «Юных надежд моих конь…», «Пехотурушку» и еще несколько. Помню, я очень попросил Колю спеть «Черное число», почему-то думая, что Кожинову эта песня особенно понравится, но тот отказался, сославшись на подсаженное горло. Реакция Кожинова была, в общем, весьма положительной, но все же несколько неожиданной для меня. Он сказал примерно следующее: «Да, у вас очень сильные песни, вы хорошо играете и поете. Однако в целом ваша поэтическая и музыкальная интонация не выходит за пределы того, что создали Окуджава и Высоцкий. Хотя, конечно, ваши песни намного чище — они русские, глубоко национальные. Но есть такой бард Васин, у которого каждая песня — настоящий шедевр». Затем Кожинов взял гитару и сам спел две-три песни — насколько я помню, на стихи современных русских поэтов. Напоследок он пригласил Колю попеть для своих друзей, когда ему удастся это сделать. Кожинов куда-то спешил, и потому встреча получилась недолгой — около часа. Николай поблагодарил Кожинова, сказав, что для него честь — услышать от такого человека любое мнение. Однако, когда мы вышли, Коля признался, что несколько разочарован манерой поведения Кожинова: «Конечно, он очень умный и тонкий. Но все-таки слишком категоричный и с большим самомнением».
Через лет десять — двенадцать мы с Кожиновым вернулись к разговору о Шипилове и авторской песне. Как я убедился, Кожинов свои убеждения и оценки менял редко. Для него по-прежнему кумиром был бард Васин. Он поставил мне видеокассету студии Васина, где вместе с ним пели какие-то молодые люди. Помню, он также ставил васинскую песню на слова Передреева и был в восторге от его игры и пения. Но, хотя песенное творчество Васина было интересно и симпатично, я все же остался при глубоком убеждении, что шипиловские песни намного ярче и талантливее.
Летняя поездка по России
В начале июля 1984 года мы вместе с Колей небольшой компанией совершили «круиз» по сибирским городам — посетили Томск, Барнаул и Сростки, где проходили Шукшинские чтения. Помню, Николай восхищался речью Валентина Распутина, с горечью констатировавшего, что человеческая природа мало меняется к лучшему, несмотря на «тысячелетнюю власть религии и столетие новейшей философии». В Барнауле мы много общались с местными литераторами — Толей Кирилиным, Женей Гавриловым (теперь уже покойным). Состоялось Колино выступление на барнаульском телевидении. Кстати, там же, в Барнауле, была написана Колина песня «Возле звенит, летает комар…», а в купе поезда из Барнаула в Москву — ставшая знаменитой «Станция Куеда». Во время этой поездки я убедился, насколько популярно было творчество Николая в народе. Он все время потихоньку пел в купе, что-то сочинял. И вдруг однажды, когда наш поезд стоял в Барабинской степи, мы услышали в противоположном конце вагона гитарный перебор, и зазвучало: «Никого не пощадила эта осень…» Молодежная компания и не подозревала, что живой автор этой песни находится рядом, в нескольких шагах. Когда я сообщил об этом ребятам, они страшно обрадовались и, конечно, тут же явились посмотреть на Колю, послушать его песни. Сам же Николай в этой ситуации был скромен, спокоен и абсолютно естествен.
Июль 1984 года в Москве был богат интересными встречами и событиями. Одно из них — наша совместная поездка в Троице-Сергиеву лавру, где Николай впервые в жизни встретился с православным старцем — отцом Кириллом. Нас сопровождал тогда еще неофит, подвизающийся около церкви, а ныне настоятель Сретенского мужского монастыря и духовник президента Георгий Шевкунов. Коля знал его давно — по-видимому, через Анну Горбову, свою хорошую знакомую, — в ее большой квартире у метро Новокузнецкая перебывал чуть ли не весь московский бомонд. Наш путь в лавру сопровождался бурными спорами о религии, о духе и творческой свободе. Однако Николай вел себя тихо, сдержанно — видимо, внутренне готовясь к встрече со старцем. Помню, когда все мы беседовали с отцом Кириллом Павловым, Коля стоял вытянувшись в струнку, как часовой у Мавзолея. Чувствовалось, что православие очень влечет его, но принять строгие церковные каноны он пока не готов. Тем не менее встреча со старцем произвела на него очень сильное впечатление, и он долго молчал на обратной дороге в электричке.
Еще мне запомнилась очень интересная поездка вместе с Колей в подмосковный город Старая Купавна, где жила моя знакомая Сусанна Петровна, пожилая женщина, обладавшая даром ясновидения и при этом почти слепая. В ее квартире нашли себе приют несколько десятков бездомных кошек, но — удивительно — не было никакого запаха. Когда Коля спел несколько военных песен, Сусанна Петровна так растрогалась, что заплакала. «Вы ведь прошли войну?» — спросила она его. «Да нет, что вы. Мне 37 лет», — смутился Коля. Тогда она стала страстно убеждать Николая, что он обязательно должен петь как можно большему числу людей, потому что у него очень большой дар. Помню, что на Колю ее слова и сама она произвели сильное впечатление и в чем-то внутренне укрепили.
Концерты и выступления
Летом 1984 года в лесу под Новосибирском проходил фестиваль бардовской песни. Колю там встречали как корифея, и всем нам возле каждой палатки подносили выпить. А во время его выступления произошел памятный в бардовских кругах скандал с кагэбистами. Народу в лесу перед сценой собралось тысяч десять, Коля пел с огромным успехом, а на бис лихо исполнил «Самогонщицу», чем вызвал бурю восторга. Но едва отзвучали овации и Коля сошел со сцены, как его под белы рученьки потащили в кусты, на разборку, идеологические кураторы фестиваля. Где-то там, в лопухах и крапиве, комсомольско-гэбистская братия долго прорабатывала его: «Что вы себе позволяете?! У вас парторг мается похмельем! Вы умудрились опорочить и партийных работников, и советскую милицию, и деятелей культуры! Да вы понимаете, на что вы замахнулись?!» Помню, Коля потом был удручен и все повторял: «Ну, все, теперь они мне перекроют кислород».
Но кислород был перекрыт фестивалям КСП. После Колиной «Самогонщицы» все бардовские фестивали в Новосибирске были закрыты года на три.
Однако в самом городе выступать было можно. Я тогда работал психологом в психологической службе НЭТИ, самого большого вуза в городе. Здесь был сильный клуб самодеятельной песни, и сюда приезжали самые разные, в том числе и очень известные барды из Москвы. На моей памяти в НЭТИ давали концерты Юрий Кукин, Евгений Бачурин, Вадим Егоров, Вероника Долина. «Почему бы не организовать в НЭТИ выступление Шипилова?» — подумал я и связался с руководительницей этого клуба Еленой Родской. Через некоторое время общими усилиями концерт состоялся. Благодаря известному коллекционеру бардовской песни Борису Хабасу, записавшему этот концерт Николая, он сохранился для всех нас. Публика принимала Колю восторженно. Я наблюдал, как несколько человек, лично незнакомых с Шипиловым, но заочно относившихся к нему с предубеждением (сплетни делали дело), после концерта ушли полностью покоренными его песенной магией.
Словно предчувствуя скорое расставание с Колей, который через некоторое время навсегда уехал в Москву, я организовал домашнюю запись его песен на магнитофонную катушку. Именно эта запись сохранила для истории более 20 чудесных и почти неизвестных песен. Кроме как на этой кассете, их теперь не отыскать нигде. Некоторые из этих песен рождались у нас дома, прямо на моих глазах, и были посвящены драматическим событиям в его личной жизни. Другие были возвращены Коле кем-то из его друзей незадолго до записи. Дело в том, что все свои тексты Коля за неимением своего дома хранил по друзьям и знакомым. И вот однажды кто-то вернул ему целую наволочку забытых им текстов песен. Он им очень обрадовался, а затем еще долго разбирал на гитаре. Именно тогда получила вторую жизнь абсолютно забытая им песня «Цветенье ландышей». В течение недели мы устраивали целые домашние концерты-записи, на которых перебывали десятки людей. После моего переезда в Москву эта кассета куда-то пропала — как мы думали, безвозвратно. Однако рукописи не горят, и песни тоже. Оказывается, мой товарищ, врач Борис Вицын, ставший поклонником Колиных песен, все эти годы хранил копию утерянной кассеты. Какой восторг испытали мы через двадцать с лишним лет, услышав песни, воскресившие атмосферу нашей молодости и дружбы с Колей!
Переезд в Москву
Когда Коля окончательно уехал в Москву, чувство было такое: вот и кончился праздник, который всегда с тобой… Разрушилась особая атмосфера, полная оживления, людских потоков, творческих выплесков, новых знакомств, споров, гульбы, всегда сопровождавшая Шипилова. Помню, что я остро почувствовал тогда эту потерю.
А через некоторое время и у меня включилась собственная программа переезда в Москву. Мне захотелось реализовать себя в столице по полной программе. Новосибирск стал узок и тесен для меня. Честно говоря, Коля косвенно повлиял на это мое решение. Я просто увидел, что можно жить так, как он, — безоглядно, уверенно завоевывая столицу творческой силой и ничего не боясь. Уже через полгода я снова встретился с Николаем, в то время жившим на квартире, снятой моими друзьями, с которыми я познакомил его прошлым летом. Песен он в тот период не писал — сосредоточился на прозе. Мы пересекались еще несколько раз в Москве, он приходил в гости… Помню его записку ко мне: «Сергею Юрьичу, пiвцу и куричу». Но потом столичная суета и проблемы «врастания» в Москву отдалили нас друг от друга. Иногда до меня доносились слухи о литературных успехах Николая, его концертах, вышедших книгах и статьях. Несколько раз мы сталкивались в общежитии Литинститута, где в то время училась в аспирантуре моя сестра. Но затем жизнь развела нас всерьез и надолго. То есть навсегда.
Последняя встреча
Последний раз мы встретились с Николаем летом 1997 или 1998 года во дворике Института мировой литературы, где я тогда работал научным сотрудником, занимаясь темой евразийства и русской идеи. Мы обнялись и проговорили около часа, пока Колю не забрала с собой группа товарищей-литераторов. Он рассказал мне, что по большей части живет в Белоруссии, что там хорошо, хотя порой бывает скучновато, что телевидение там чистое и здоровое, хотя в общем провинциальное. Он скуповато, сдержанно рассказал о том, что в 1993 году был в Белом доме, расспросил про общих знакомых, поделился своими новостями. Я сразу отметил, что он стал гораздо более политизированным человеком, глубоко переживающим боли и беды России последних лет. На мой вопрос: «Как ты думаешь, в России Чубайс победил окончательно?» — ответил: «Во всяком случае, надолго, лет на пятнадцать».
Помню, что я спросил Колю, удалось ли ему попеть свои песни для каких-нибудь известных людей, например связанных с властью или же из круга оппозиции. Он задумался, а потом назвал фамилию одного известного губернатора, вполне достойного человека, сильного управленца и патриота по убеждениям. «Мы с ним посидели часа полтора, выпили бутылочку коньяка, и я попел ему», — рассказал мне Коля. «И какое впечатление он произвел на тебя?» — спросил я. «Да мужик он, наверное, хороший, — ответил Николай, — но, как и все они наверху, какой-то сытый», — то есть неспособный глубоко чувствовать беды и нужды простых людей. Как человек, выросший среди «дураков и дурнушек» и любивший их всем сердцем, Коля органически не выносил чиновничьего равнодушия всех этих «начальников-беспечальников» — что советского, что постсоветского периода. Как я узнал позднее, единственным начальником, которому он глубоко верил именно за искреннюю боль о народе и силу характера, был «батька Лукашенко».
При всей своей занятости и погруженности в творчество Коля ухитрялся следить за самой разной информацией. Меня поразило, что он, оказывается, читал или, по крайней мере, просматривал некоторые книги, изданные в моем издательстве, к которым я написал ряд предисловий. Николай даже похвалил меня за книгу по философии древнего Египта, сказав, что она «очень серьезная».
На тот момент Николай как раз уезжал в Белоруссию, где он, по его признанию, чувствовал себя лучше, чем в Москве. Мы договорились не терять друг друга из виду, встретиться, попеть песни и созвониться, когда он вернется в Москву. Увы, этим планам не суждено было сбыться. Больше я Шипилова никогда не видел.
Уже в конце 2005 года кто-то рассказал мне, что Николай стал влиятельным человеком в Белоруссии, пишет книгу о самом «батьке» и на пожертвования какого-то богатого человека строит храм в деревне под Минском. Как я впоследствии узнал, слухи эти оказались не слишком точными. Но прошло еще полгода, прежде чем я решил набрать фамилию Шипилова в Яндексе и попал на сайт, где были выложены старые и новые песни, проза, интервью Николая. Довольно бегло почитав их, я испытал странное чувство: вроде бы это был прежний Коля, а с другой стороны — совсем новый, духовно зрелый человек с ясной и твердой гражданской позицией. Меня поразило, насколько сильно изменился Шипилов, хотя теперь я понимаю, что все эти изменения были развертыванием глубинного потенциала, заложенного в нем с юности.
Помню, прочитав строки замечательной песни «Элегия»: «Снега, снега, снега, снега, гасни, ты гасни, жизнь, влюбленная в меня», — я подумал: хорошо было бы услышать это под гитару! Но как это сделать? Ведь Коля живет в другой стране…
В августе 2006 года я две недели, с 3-го по 17-е, провел в Новосибирске. Позже я узнал, что Николай в это время открывал там аллею бардов и покинул столицу Сибири за два дня до моего приезда. А через день с ним случился инсульт. Значит, мы могли встретиться в двухмиллионном городе, но увы…
А летом, на отдыхе в Испании, гуляя у моря, мы — я, моя жена Ольга, также хорошо знавшая Николая по Новосибирску, и сестра Марина, — еще ничего не зная об инсульте, вдруг почему-то заговорили о Шипилове. Перебирали связанные с ним события, вспоминали все перипетии того периода, общими усилиями сопоставили многие факты — чего прежде никогда не делали — и при этом не могли понять, с чего вдруг накатила такая волна. После приезда в Москву все стало ясно. Тонкая связь между людьми, тем более в экстремальной ситуации, — для меня абсолютная реальность. Я думаю, что Николай в эти тяжкие для него дни, лежа в реанимации с инсультом и чувствуя близкий уход, вспоминал прожитую жизнь. Перебирая события и лица, подводя итоги и прощаясь, он вспомнил и о нашей семье — ведь когда-то мы были очень близки…
Едва мы вернулись в Москву из Испании, нам вдруг позвонили из Новосибирска: «Умер Николай Шипилов». Первое время мы все попросту не могли поверить в случившееся. Осознание истинного масштаба личности и творчества Николая пришло не сразу. Живая боль потери развивалась толчками, постепенно. У меня, например, осознание случившегося в полной мере произошло лишь спустя несколько месяцев, по мере погружения в Колины песни, стихи, прозу, новые материалы наследия. Какой могучий и чудесный талант покинул Россию!
Мы много размышляли о сценарии жизни Шипилова, который тогда, в 80-х, на наших глазах разыгрывался в каком-то роковом варианте. Если внимательно проанализировать Колино творчество, его песни, то там отчетливо просматривается живущая в нем программа ранней смерти с трагическим концом. «Упасть хочу, ударившись о землю, и крыльями прижать ее к себе», «И упал я, сгорел, словно синяя стружка от огромной болванки с названьем «народ»», «Те, кто давал советы мне, и сами в жутком трюме. Я слышу их едва-едва, вдруг осознав, что умер», «Тогда скажу я им не зло: Деревья и трава! Я скоро стану им золой, я буду пищей вам!», «Нет, умирать не готов, не готов. Но лягу, где-то лягу». Все это — песни 70–80-х годов. Позже, в 90-х, в статье о Рубцове Коля написал: «Путь поэта — это путь к ранней могиле». Что было бы, если бы эта Колина фатальная программа осуществилась тогда — на самом взлете? В истории русской литературы сохранился бы образ талантливого писателя и поэта-песенника с ранним трагическим финалом. Но в этом случае не было бы ни героического участия Николая в событиях 1993 года, ни его прихода к вере, ни пронзительной патриотической публицистики, ни поздних песен великой силы и драматизма, ни провидческого романа «Псаломщик»…
Все эти события и факты жизни Шипилова, с такой силой и мощью пропущенные через его творческое сознание и душу, были нужны не только ему самому для дальнейшего духовного восхождения, но и всем нам. Слишком велик был его талант и масштабен потенциал личности, чтобы Бог позволил ему уйти из жизни подстреленным, не долетевшим до цели. Шипилов оказался победителем. В своей надрывной судьбе он сумел миновать еще один соблазн, подстерегающий каждого большого художника, — соблазн благополучного творческого финала, земного вознаграждения за прежние страдания. Представим, что Коля под старость получил бы всенародную славу, признание, материальное благополучие. Как бы это отразилось на его творчестве и душевном состоянии? Не могу себе представить Шипилова преуспевающего, почивающего на лаврах — где-нибудь в загородном особняке, в дорогом отеле, на курорте в Ницце… Бред какой-то. Шипилов и роскошь — «две вещи несовместные».
Но мне ясно и другое. Достойно благополучный финал для Коли был бы возможен, если бы история страны пошла по другому руслу, миновав соблазн перестройки с ее беспределом, бессмысленной и беспощадной коммерциализацией, буржуазной пошлостью. В этом случае творчество Николая получило бы истинное признание и в литературном мире он занял бы ту же позицию, какую занимали в советский период всенародно признанные Распутин, Белов, Шукшин… А песенное наследие, издаваемое большими тиражами, сделало бы Шипилова народным любимцем, подобно Высоцкому…
Мог ли человек такого творческого и личностного калибра, каким был Шипилов, получить массовое признание сегодня? Вопрос бессмысленный. Современное широкое признание возможно только через ТВ и FM-радио — а там царит та же бепредельная пошлость. Даже такой шедевр, как пророческая песня «После бала», в которой Коля предсказал свою смерть, не может существовать в нашем музыкальном пространстве в шипиловском исполнении, с его пронзительной, искренней интонацией. Она должна быть адаптирована к вкусу толпы, через эстрадную обработку, что и сделал Маликов. Только в таком виде она станет «Песней года-1998». Коля прекрасно понимал свою не-рыночность и не хотел идти на поклон сильным мира сего, просить деньги на выпуск компакт-дисков. Когда после триумфа 1998 года серьезные коммерсанты от шоу-бизнеса предложили ему продать несколько песен для эстрадных звезд, он напрочь отказался — в нежелании размениваться на мелочи он оставался верен себе всю жизнь. Этот жизненный сценарий внутренней эмиграции абсолютно органичен для Шипилова. Коля предпочел при жизни категорически не суетиться и не участвовать в ярмарке тщеславия, а сосредоточиться на самом процессе творчества, предоставив возможность распорядиться его плодами друзьям и потомкам.
Когда я послушал сам и дал послушать своим друзьям, знакомым диск «Золотая моя, золотая» с Колиными песнями, мы, не сговариваясь, отметили, что шипиловский талант, яркий и мощный уже с юности, под конец жизни поднялся на какой-то иной уровень. Сама основа — душевная боль, ранимость, сердечность — осталась, но пришло новое состояние духа — наполненное глубокими надличными переживаниями по поводу поруганной и распятой родины. От темы личной неустроенности художника, непонятого эпохой, внутреннего «эмигрантства в своей отчизне» Шипилов обратился к теме России, ее кресту и назначению, глубочайшему неприятию социальной несправедливости новорусской эпохи. Достаточно послушать его песни «Ко мне постучался товарищ хороший…» или «Шахтерскую», чтобы увидеть, что Шипилов перерос личную боль и заговорил как творческий ходатай, как молитвенник за страну. Он действительно изменился, вырос, развился, в каком-то смысле переродился — оставаясь собой и не изменяя себе. Можно сказать, что этой глубинной трансформацией он опроверг философию своего старшего друга и литературного учителя Ивана Овчинникова, который был убежденным сторонником идеи неизменности характера русского человека. У Ивана даже есть стихотворение-заклинание о том, чтобы никогда не изменяться, никуда не развиваться, а просто собой оставаться. Шипилов в этом вопросе вроде бы соглашался с Иваном. Но вот на вечере в Новосибирской филармонии в 2001 году камера запечатлела слова Коли, что ему важно развиваться — и в своем творчестве, и во взглядах на мир. Формула «измениться, не изменяя себе», мне кажется, наилучшим способом объясняет все, что произошло с Шипиловым к концу жизни. Духовно он изменился так глубоко, что сумел понять и выразить какую-то пока еще не разгаданную русскую тайну, которую всем нам предстоит понять.
Благие перемены во второй половине жизни — удел немногих. Те, с кем это происходит, — либо раскаявшиеся разбойники, ставшие святыми (один мой знакомый, послушав Колину «Рождественскую» песню, так и сказал: «это раскаявшийся разбойник Кудеяр»), либо герои, одержавшие победу над собой. В Коле было что-то и от святого (его своеобразная юродивость и глубокая вера последних лет), и от героя. Но прежде всего он был художником, проводником божественной музыки, каналом, через который Небо хотело нечто сообщить нам.
Коля Шипилов был одним из самых ярких впечатлений моей жизни, повлиявших и на мою судьбу, и на личность. Только после его смерти я осознал: это был один из лучших людей, что я когда-либо встречал. Он очень сильно влиял на людей, сам того, наверное, не понимая. Речь даже не о том, что он многим в жизни помог. Просто в его присутствии острее понималось метафизическое существо нашей жизни. Коля был в некотором смысле воплощенная квинтэссенция русского начала. Не в том смысле, что его вершина, идеал — речь не об этом. Зато — сгусток. Концентрат. И это шло от него как электрический ток. Сам живя неустроенно и трудно, он обладал удивительным свойством стимулировать в других желание изменить, улучшить, преобразить жизнь — реализовать себя сполна! Пожалуй, самое главное, что я получил от общения с Николаем, это ощущение, что жизнь — великое чудо. Теперь для меня это так еще и потому, что в ней встречаются такие чудесные существа, как он. Вечная память тебе, дорогой Коля!
«Спаси опять. Не уезжай…»
Не было ничего страшнее дня 18 августа.
Мы приехали с Феденькой на вокзал встретить папу. Выходя к поезду, он позвонил из Новосибирска: «Встретьте меня обязательно! Подарков везу-у! Сумки тяжеленные, неподъемные… Мне не дотащить с моими ногами. И целую пачку такого кр-расивого, огромного альманаха «Купола» с «Псаломщиком»! Как вы там? Расскажи что-нибудь!» «Ну что рассказывать! — говорю я Коле. — Приезжай скорей — наговоримся!»
И вот прошло три дня с той поры. Феденька тревожно сканирует выходящих пассажиров, волнуется: папа пообещал ему привезти камуфляж…
И не было никаких дурных предчувствий. Только когда слишком долго не появлялся он из вагона, я решилась войти в купе. Но остановилась перед проводницей, спросила:
— У вас пассажир на тридцать седьмом месте…
— Да, ехал… — Она как-то нехорошо присмотрелась ко мне. — А вы кто ему будете?
Такой вопрос задают редко. И не дай Бог никому пережить атаку мыслей и чувств, беспорядочно набросившихся в такой момент изнутри. Секунды, похожие на века войн…
— В Вязьме он…
И она рассказала, как это было.
Если бы не этот разговор наш, мне бы долго пришлось его искать, как без вести пропавшего. Меня уж точно никто бы не искал… Потом была Вязьма, где я с трудом нашла Колю. Он лежал в городской больничке, напоминающей барак, на провалившейся панцирной кровати, в углу, на сером скомканном белье, в такой вопиющей бедности, скудости, как сирота в приюте. Прямо напротив палаты за закрытой дверью находилась уборная — обычная выгребная яма. Наверно, Вяземская уездная больница, в которой трудился и переживал 1917 год писатель и врач Булгаков, показалась бы раем по сравнению с той пренебрежительной наплевательностью, куда был помещен большой русский писатель через 90 лет русских бед. Коварный инсульт наплывал постепенно, Коля еще мог говорить, и мы с ним проговорили весь день о доме и делах, о Сибири и детях. В палате лежало пять или шесть человек, у всех разные диагнозы — от перелома до слабоумия. Если бы мне об этом рассказали раньше, я бы подумала, что кто-то мне переговаривает свой дурной сон. Или это какая-то безумная временная трансформация булгаковских «Записок юного врача»? Вызвали врача, уже не юного. В субботу его, конечно, на работе не было. Вызвали, потому что я обзвонила всех влиятельных людей, кого знала по всей Руси великой: депутатов, чиновников, авторитетов… И местные власти, чиновники, а может, и авторитеты позаботились о его приходе. Врач прибежал и сказал:
— Хотите правду? Везите его отсюда как можно скорее. Ему нужна реанимация. Вы теряете время.
— Конечно! Куда?
— В Смоленск!
— Вы сошли с ума! До Смоленска три часа езды!
— Ищите возможность везти его на реанимобиле. На простой машине он может не доехать живым. Здесь нет условий для таких больных.
В ножки поклониться бы этому врачу, сохранившему Коле почти 20 дней жизни. И снова звонки, и вот Наташа, помощник депутата Грешневикова, вся в слезах, докладывает, что вот — реанимобиль из Смоленска выехал.
— Ждите!
Лето, Преображение, Яблочный Спас. Я привезла Коле яблоки из нашего сада в Белоруссии, он попросил раздать их соседям по палате. Ему становилось все хуже. Я побежала в церковь, попросила священника пособоровать Николая. Как ни странно, он отказал. Наверно, просто устал: пост, прихожане, изнуряющая исповедь одинаковых старушек… А тут еще и я. Обещал прийти завтра. На мои увещевания: «Но завтра может быть поздно!» — посмотрел грустно, как на кликушу-дурочку.
Приехал Сергей Котькало, самый близкий из живых мужчин, родной по баррикадам осени 1993 года. А к вечеру пришел, с огромным опозданием из-за фантастического ливня, реанимобиль с врачом по фамилии Моргулис. И я повезла Колю в Смоленск, в реанимацию.
Николай умер на самом краю России, оставаясь верным ей до конца. Когда 8 сентября мы с гробом отъезжали от знаменитого смоленского собора, увидели двух удивительных людей. Они шли в гору, крестились и как будто кланялись нашей грустной процессии. Это видели Игорь Баранов, доблестный поклонник Колиных песен, который возил меня раз в три дня в Смоленск, и Евгений Пименов, актер, пономарь и православный Дед мороз в одном лице, — весь наш печальный экипаж. Эти двое встреченных нами незнакомцев были мужчиной и женщиной, необыкновенно статными, высокими, «полноценными», стриженными «под горшок» и одетыми в словно «нездешние» чистые простенькие длиннополые наряды. Их лица были голубоглазы, счастливы и ясны, волосы — светлы и густы. Нечего было гадать, сразу обожгло понимание, кто это: Дурак и Дурнушка. В этот момент мне как будто открылось, что мой возлюбленный супруг Коля Шипилов — это мистическая фигура Небесной России. Такой концентрации мистического понимания ни до, ни после я никогда не испытывала. Все окружающее будто ожило, проявилось, задышало, вспыхнуло. Произошло нечто великое. Все, о чем Николай написал, стало вдруг правдой. Закончилось пребывание Николая на земном просторе, произошла стыковка временного и вечного. И вот пошли по земле его небесные герои. Осень за окнами автомобиля стала живым существом, листья в своих блеклых движениях — вспыхнули жизнью. По мере нашего приближения к границе с Белоруссией Россия плакала, словно женщина. Ее косые дождевые слезы постепенно превращались в рыдания, всполохи вод и молний, и временами становилось страшно: огромные эти капли, с куриное яйцо, не вышибли бы стекла Игорева «форда»… Ехать было трудно. Водитель несколько раз останавливался: дождь буквально закрывал нам глаза. Она, чье имя — Россия, отпускала и провожала своего мужчину навсегда высоко-высоко.
Белоруссия встретила тело поэта любовию, причудливыми розовыми облаками, радугой, которая шла за нами почти триста километров. Он завещал похоронить себя здесь, в этой политой славянской кровью земле. Уезжая из дома в последний раз, Коля сказал:
— Ну, приеду я не раньше чем через два месяца…
Ровно через два месяца он вернулся домой.
Ах, как это больно — остаться одной, без такого светлейшего человека, как Коля. Мне очень много пишут совсем разные люди — мужчины и женщины. И все его оплакивают, как дорожайшего, единственного, драгоценного, любимого, возлюбленного. От этого общения мне кажется, что он — ну совсем рядом. И я жадно читаю эти письма, воспоминания, они как будто оживляют его. Столько искренности, тепла, любви идет от них в эту комнату, где Николай работал, любил, страдал, терпел, наслаждался жизнью, играл с детьми, слушал соловья, любовался небом, садом…
Одна наша добрая знакомая говорит: «Я хочу быть похороненной под песни Шипилова». Это — признание высочайшей духовности в его песнях.
Мы прожили 15 лет душа в душу. Сила любви Коли делала чудеса. Все тяготы, что мы прошли вместе, оставались незамеченными. Мы жили под небом Москвы в буквальном смысле, часто не знали, где будем ночевать. Однажды священник заплакал на исповеди, узнав, где мы живем. Дома у нас не было. Было так: где Коля, там и дом. И у него так же: где Таня — там дом. И у нас всегда было уютно и счастливо. Даже если вечером нельзя было включать свет, страшась облавы милиции. Сели, спели — и хорошо. Вспоминается один случай. Однажды мы ночевали в Москве у обрусевших корейцев, Колиных друзей. У меня страшно разболелся живот, поднялась температура. Впору было бы вызывать «скорую». Была ночь. У меня нигде не было прописки на тот момент, обратиться к врачу мы не смогли бы. Коля тогда встал с кровати и «попросил» с таким надрывом горя в голосе: «Не боли, живот, у Тани! Боли, живот, у собаки!» Собака хозяев к утру умерла от энтерита. А у меня — конечно, все прошло навсегда.
Он многому меня научил во всех отношениях. Сейчас многие говорят, что я была его ангелом-хранителем, что благодаря мне он прожил последние 10 и даже 20 лет! Это заблуждение! Это он был моим ангелом-хранителем и подарил мне столько лет настоящей, а не придуманной жизни, счастья, любви, детей, это он принес себя в жертву. Мы не могли друг без друга жить. Сейчас психологи пишут, что любовь — это зависимость, сопряженная с какими-то химическими реакциями организма. Да, у нас была счастливая зависимость друг от друга, мы всегда думали друг о друге, старались облегчить друг другу жизнь, были взаимно преданными, к тому же — первыми читателями и критиками друг друга. Но это была не химическая зависимость, а душевная и даже духовная. И она сохранилась. Хоть прошло уже десять лет с тех пор, как мы не виделись…
Иногда возникает такая мысль: как он там, бедный, один, без нас… Как будто «там» — это командировка. Мы часто ждали друг друга из командировок и последние годы все чаще разъезжались в разные стороны. Я писала книгу об Алексее Фатьянове, работала в архивах и музеях, Николай — концертировал, мы жили благодаря этим изнурительным концертным поездкам. Когда он не вернулся в последний раз, я нашла в записях стихотворение, написанное в 1995 году, в дни моего отъезда на родину из Москвы:
Поделиться книгой: