Помоги проекту - поделись книгой:
ВОСПОМИНАНИЯ О НИКОЛАЕ ШИПИЛОВЕ
В этом году 1 декабря Николаю Шипилову исполнилось бы 70 лет. А в сентябре минуло 10 лет, как его не стало.
Свой крест
Иван, Сергей да Николай — все рядовые…
С Николаем Шипиловым мы встретились на лестнице ДК «Строитель» осенью 1979 года, после очередных читок и споров на литобъединении. Я был совсем юный, ему подкатывало к тридцати трем, он был в полном расцвете мужских сил, с красотой и обаянием бравого солдата, с роскошным баритоном и привычкой к едва заметной усмешке. Он — видавший виды и живший бурно и лихо — смутил меня несколькими фразами о тогдашнем политическом устройстве, о Ленине — Сталине, а потом и вовсе удивил, сказав, что по просьбе директора ДК им. Октябрьской революции недавно написал песню к очередной советской дате и получил за нее (страшно подумать!) шестьдесят рублей. Это при моей тогдашней стипендии в Нархозе в сороковник.
У него уже тогда была свита: слушатели и слушательницы, собратья и собутыльники, поклонницы, конечно, но среди своих друзей-поэтов знаменитого новосибирского андеграунда 70-х годов он ничем особенным не выделялся. Скажем, когда Анатолий Маковский для меня открыл Александра Денисенко, он и словом не обмолвился о Шипилове, это был просто близкий друг, пишущий прозу и неплохие песни. Но, с другой стороны, на тогдашних студенческих свадьбах мы с удовольствием соло и хором пели романтическую балладу «После бала»:
вовсе не ведая, кто ее написал, когда, откуда он родом и где обитает. Увы, где только не обитал Шипилов! Без жилья, без прописки, без паспорта годами! Он даже слегка бравировал этим, словно бы утверждая и отстаивая свое право на свободу (да, хоть бы такую!) и независимость от стройной иерархии социалистической державы. Это во многом помешало выпустить ему свою первую книгу рассказов в Новосибирске, но этот же ореол бродяги, барда, неприкаянного таланта очень способствовал его признанию в Москве. Главным событием и главным открытием Всероссийского совещания молодых писателей в Новосибирске 1982 года был именно Николай Шипилов. Мне тоже довелось участвовать в этом совещании, и я наблюдал, с каким энтузиазмом и с каким восторгом члены большой делегации московских писателей (руководителей семинаров) говорили о Шипилове: какой талант пропадает! никто ему не помог! никто не поддержал! — тащили в свою компанию, непрерывно просили петь. Это был звездный час. Один из тогдашних секретарей Союза писателей России — бывший иркутянин Вячеслав Шугаев взялся помочь, вывести в большую литературу, на горе многим завистникам и недоброжелателям в родном Новосибирске. И вот уже Шипилов на Высших литературных курсах, вот уже он представлен в «Литературной учебе» большой (чуть ли не в полжурнала) подборкой рассказов под названием «Игра в лото» (1983), а следом выходит солидным тиражом книга «Ночное зрение» («Молодая гвардия», 1984).
Я не забуду, как мой тогдашний однокурсник по Литинституту, а ныне всемирно известный драматург Николай Коляда носился с томиком «Литучебы» по общаге Литинститута на Добролюбова, д. 9/11, всем показывал, всем зачитывал, всех убеждал, что это ну почти гениально или и впрямь гениально, а рассказ «Игра в лото» он, по-моему, знал наизусть. Шипилов вскоре появился в нашей общаге, ему, как слушателю Высших литературных курсов (ВЛК), выделили отдельную комнату, Коляда сразу побежал знакомиться и выражать… ну, все, что в таких случаях душа просит выразить. Он был не единственный в этом стремлении.
Начался новый этап в биографии Шипилова — с новым буйством, с новой отвагой, с новыми легендами, историями, анекдотами. Об этом времени можно написать захватывающий роман; мне кажется, пребывание Шипилова на Добролюбова, д. 9/11, под сенью Останкинской башни, не уступает по своему размаху и яркости ставшему уже легендарным житью-бытью в тех же стенах Николая Рубцова.
Шипилов для меня — солдат, русский солдат. Он с противниками честен, прям, несгибаем, хотя бывал и лукав, и жесток. Компромиссов он не любил. Ректорату и руководству ВЛК пришлось нелегко, пока Шипилов учился. Но для Литинститута это дело привычное. Хотя говорят, что сегодня там железная дисциплина и ОМОН на подхвате. Эпоха сменилась.
Повернись история нашей страны чуть иначе — и, думаю, Шипилов бы стал в ряд с классиками нашей словесности, но, увы, большую часть времени в 90-е он занимался зарабатыванием денег концертами да переводами чужих романов. В этом была своя правота — литература в сегодняшней России как нищенка на паперти, она никому не нужна, единственно, чего она достойна, — это жалости. А независимый характер не выносит подаяния. Натура восстает.
Странно, что народными любимцами и властителями дум у нас становятся хохмачи и клоуны, как, скажем, Михаил Евдокимов, которого, по слухам, именно Николай Шипилов вывел в люди, а личности с умом и талантом, носители подлинной национальной культуры вынуждены тащить крест — свой крест.
Надорвался Николай. Но остался верен себе.
«Младший брат огня»
Когда в общежитии Литературного института заговорили о Шипилове, я этих разговоров не слышала. Я жила замкнуто, редко выходила из своей комнаты и мало кого знала. Как-то во время осенней сессии подруга уговорила меня пойти в ЦДЛ на литературный вечер. В коридоре общежития собралась большая компания, кого-то ждали. И вдруг ко мне обратился невысокий и немолодой уже человек с пронзительными голубыми глазами: «У вас все в порядке?» Я обернулась: «Да. А что?» Он ответил: «Идет такая волна боли, что невозможно стоять рядом». Господи, незнакомый человек… У меня в жизни тогда был не лучший период. Как же он почувствовал то, чего даже близкие не замечали? Я была потрясена. Никогда — ни до, ни после — я не встречала людей, так остро чувствующих чужую боль.
Вскоре в издательстве «Молодая гвардия», где я работала, редактор альманаха «Поэзия» Геннадий Красников спросил: «Ты знаешь Николая Шипилова? Он сейчас живет у вас в общежитии. У него удивительная судьба, сильная проза и очень интересные песни». Потом и мой однокурсник Виктор Радюшин упомянул это имя. Я попросила: «Познакомь!»
Мы с Любой Бессоновой, поэтессой из Тольятти, уговорили Радюшина пригласить Колю «на грибы». Прослышав, что будет Шипилов, набежало много народу. Голодным студентам грибов хватило на пару минут. А потом я услышала Колины песни. Мужественный голос, виртуозное владение гитарой — не аккорды, а выписанная до мельчайших оттенков мелодия. И конечно, слова песен. Это было совсем не то, что я привыкла слышать на семинарах и читать в сборниках. Любовь, одиночество, война — к некоторым из этих тем мы или боялись, или не умели подступиться. Мощные образы, неожиданные рифмы, тончайшие и точнейшие детали, афористичность, лексическое богатство, непредсказуемость, многообразие интонаций…
Он — поэт. «И упал я, сгорел, словно синяя стружка от огромной болванки с названьем «народ»», «Я — эмигрант в своей Отчизне», «Месяцок пришел на три буквы, он прошествовал на трибуны, весь торжественный, как расстрел», «Силе удивится, как девица, бессилью удивится, как жена», «Когда разлад случается, разврат не получается», «И, как раны ножевые, на асфальте неживые — пятна пепла после бала, после бала» — эти строки не надо было запоминать, они сами ложились на память. Приведу еще одну строчку: «С малолетнего ангела ощипали перо». Вся жестокость мира и трагичность судьбы видна в этой строке.
Я попросила Шипилова дать мне прочитать его прозу. Он принес книгу «Шарабан». Когда я с благодарностью возвращала ее, Коля спросил: «Понравилось?» Говорю: «Это не то слово». — «А что больше всего?» — «Стенка из красного кирпича». Он удивился: «Да? А я думал, «Наташины ночи»». — «Почему?» Он замялся, а потом засмеялся: «Обычно это женщинам нравится больше». Но меня поразила как раз «Стенка…» — очень жесткая, суровая, правдивая повесть о судьбах людей сибирского поселка.
В Тульской области, неподалеку от Ясной Поляны, жила моя подруга Людмила Васюхно. Однажды я предложила: «Поедемте в Ясную Поляну». Собрались несколько человек, уговорили и Колю. Люда обещала нас встретить в Туле. Мы должны были у нее переночевать, а на другой день отправиться к Толстому. Договорились встретиться на вокзале. Я купила билеты на электричку, долго ждала, но никто так и не появился. Люда нас встречала и удивилась, что я приехала одна. Встали в очередь к автобусу на Головеньки.
Время было уже позднее, темно, холодно, привокзальная площадь полупустая. И вдруг в ночи мне послышался голос Шипилова: «Ни-и-на-а!» Говорю подруге: «Давай пройдем вокруг, посмотрим, я голос слышала». Она рассмеялась: «У тебя галлюцинации. Автобус сейчас уйдет». Все же уговорила ее. Нарезаем круги вокруг вокзала, и вдруг навстречу — вся наша компания! Вот было ликование и братание! Оказывается, на электричку они опоздали, сели без билетов на поезд, ехали в тамбуре с какими-то цыганами. На вокзале забыли название поселка, собрались уже садиться в автобус на какой-то другой маршрут, но Коля напоследок решил — просто так, на всякий случай — крикнуть мое имя. Опять почувствовал. Пока ликовали, автобус наш ушел, в такси такую большую и шумную компанию не брали, а на две машины у нас денег не нашлось. Тогда Коля вытащил из-за пазухи свою книгу: «Вот, книжка вышла, еду с друзьями родным показать». Книга была издана двумя годами раньше, но на титуле красовалась Колина фотография. Таксист глянул на фотографию: «Похож. Садитесь».
В комнате Люды висела на стене гитара, ее брат играл в местном музыкальном ансамбле. У Коли глаза загорелись, он сразу взял ее в руки, проверил настрой и звук, восхитился: «Хорошая гитара!» На другой день мы гуляли в осеннем лесу, развели костер. У нас была бутылка красного вина, но забыли стаканы. Я предложила сделать их из яблок. Выбрали ножом сердцевины, нагрели вино на костре и разлили горячий напиток в душистые сосуды из знаменитых тульских яблок. Коле это очень понравилось, а Дима Фролов написал потом два замечательных стихотворения — о молодых опятах, которых было множество под листьями вокруг, и о нашем пикнике.
В Ясную Поляну решили идти пешком, напрямую, через овраги и поля. Коля отказался. Он лежал на кровати и не выпускал из рук гитару. Мы знали, что у него больные ноги, но мне показалось, что, не будь этой гитары, он все же решился бы: зачем-то же он проделал этот длинный и трудный путь… Но я уже видела в общежитии, как Коля, лежа на кровати, наигрывал какие-то обрывки мелодий, а потом оказывалось, что он опять написал новую песню. У него на пальце, прижимавшем струны, был след — глубокая, вдавленная в кожу, затвердевшая бороздка.
Всегда казалось кощунством просить Колю спеть, если не присутствовали другие слушатели. Хотелось собрать весь белый свет. Наверное, многие испытывали такое же чувство, потому что всегда, когда он обещал прийти в чью-то комнату, известие об этом моментально распространялось по всему общежитию, и всегда было много народу. Но вот однажды Шипилов со своей женой Таней Дашкевич проездом оказались у меня дома. Была уже ночь, они устали, приехали из Шереметьевского аэропорта, а на другой день им надо было двигаться дальше. Поужинали, поговорили немного, я постелила им и безо всякой надежды попросила Колю спеть.
Я сейчас слушаю кассету с записью той ночи, и мне все понятно. Чтобы не мучить их, уставших, я прошу Колю спеть только одну — мою любимую песню, записи которой у меня нет: «Что это вьется по ветру…» Он берет гитару, Таня ему подпевает. У Тани усталый голос. Но постепенно их голоса набирают силу — откуда? Коля буквально возрождается, вспоминает старые и поет новые песни, потом просит Таню спеть. Сна как не бывало, усталости — тоже. Так мы и просидели всю ночь. Он пел — он жил.
Думаю, вспоминая Николая Шипилова, многие не преминут сказать о том, о чем и сам он давно написал и спел: «Видели меня и говорят, обрюзг я и голос свой по-русски на водку променял…» Этот контекст, этот фон присутствовал, но не более чем у других, и создавал его не Шипилов, и нужен он был не Коле, который прекрасно осознавал и свое предназначение, и свое значение. Помните последние строки этой песни: «Вы видели меня, а я вас не заметил, как родственник комете, как младший брат огня»?
Я всегда любила Колю Шипилова. Сказать, за что — не знаю. Может быть, восхищалась? Нет, по-человечески, как старшего брата, как родственную душу любила. За его устные рассказы, за смех, за необыкновенный слух к Слову? За каламбуры и шутки? Наверное, и за это, и за его книги и песни. За его неприкаянность и сиротство на этой земле. За то, что он прошел яркой кометой по этой жизни. За сопереживание. За его светлую душу. В одной из его песен есть такие провидческие и пронзительные строки: «Память за мною в погоне степью ночною рысит. Вот кто меня похоронит, вот кто меня воскресит». Светлая память!
«Вместо тела — страна,
вместо сердца — струна,
вместо радио — в роще сорока»
Я не был близким другом Николая Шипилова — наши отношения можно назвать скорее приятельскими. Однако в середине 80-х в течение полутора лет мы общались с Колей очень тесно, практически ежедневно. С первого же момента знакомства Николай был мне невероятно интересен — и как глубокая, внутренне очень свободная личность, и как большой силы художник. Интересен был он мне и в силу моей профессии: это был один из самых ярких и талантливых людей, встреченных мною в жизни, и каждая встреча с ним давала мне пищу для ума как психологу, специализирующемуся на изучении скрытых ресурсов психики, творческих состояний, трансперсонального опыта. Мы подолгу разговаривали, и я с огромным удовольствием слушал его рассказы о своей жизни.
Анализируя сам факт нашего знакомства с Колей, я вполне могу допустить, что оно могло бы и не состояться. Мы жили с Колей в одном городе, но, как говорится, вращались в разных кругах. У меня был дом и стабильное положение в обществе, у него этого не было. Я занимался психологией, он — литературой. Я вел относительно спокойный и размеренный образ жизни, он, в силу отсутствия своего жилья, — бурный и хаотичный. Общие знакомые, конечно, были — но, в общем, не так уж много…
С того момента, как я заинтересовался шипиловскими песнями и стал искать их автора, мой путь к личному знакомству с Колей длился около двух лет. Ощущение было, что я пытаюсь ухватить хвост кометы со сложной траекторией полета. Вроде вот она — рядом, но в последний момент всегда проносится мимо (тут я невольно вспомнил строки Колиной песни о себе: «Как родственник комете, как младший брат огня»). К тому же сама эта комета имела два лица, две ипостаси: что называется, «социальный образ», порожденный сплетнями и слухами, и живая Колина личность, при ближайшем рассмотрении сильно отличающаяся от него.
Однако все по порядку.
Первые слухи
Впервые о Шипилове я услышал от одного малоизвестного новосибирского поэта и барда Александра П-ва. Человек специфический, глумливый и циничный, он так охарактеризовал личность Николая: «Это парень очень талантливый и очень темный. Он гораздо талантливее меня в своих лучших песнях — например, таких, как «Дурак и дурнушка»». Я, заинтригованный такой оценкой, попросил Александра спеть какую-нибудь песню этого автора. И тот залихватски сбацал:
Куплет вызвал у меня в сознании образ этакого гуляки, драчуна и творца блатной песенной лирики в духе раннего Высоцкого. На мой вопрос, в чем проявляется «темнота» Шипилова, П-в предположил: мол, кто-то его сильно испортил. Впоследствии мы с Колей и моей сестрой Мариной долго смеялись над этой оценкой, настольно она оказалась дурацкой. Шипилов был очень самостоятельным и творчески самодостаточным человеком. Повлиять на него было очень трудно — как правило, влиял он сам. Как я понял позднее, оценка Коли, выданная П-вым, характеризовала скорее его самого.
В 1983 году я познакомился с неким Сергеем Зубаревым, человеком неопределенных занятий, который представился близким другом Шипилова. Он пересказал и даже напел мне и моей сестре несколько песен Николая. Они заинтересовали нас — и как сильная песенная лирика, и в музыкальном отношении. Зубарев готов был без устали рассказывать многочисленные истории из бурной жизни Шипилова и, казалось, был покорен обаянием его личности и творчества. Он даже с гордостью поведал, что некоторые строчки шипиловских песен посвящены ему. Например, герои «Пехотурушки» — Иван, Сергей да Николай — это, по версии Зубарева, Иван Овчинников (ближайший друг Коли), он, Сергей Зубарев, и сам Коля. Впоследствии Коля был весьма удивлен этой версией (в отношении «Сергея») и категорически опроверг ее. Таких историй было немало. Каких только легенд я о Шипилове не наслушался! Общий контур их был таков: беспаспортный бродяга, гусар и дамский любимец, бесстрашный драчун и авантюрист, бросающий вызов судьбе, всеобщий друг, имеющий по всему Советскому Союзу тысячи поклонников и поклонниц… Все эти слухи имели под собой некоторую почву, но в целом все это было раздуто, гиперболизировано или было второстепенными проявлениями Колиной личности, заслоняющими главное.
Много шума наделала в Новосибирске история с выездным литературным совещанием группы московских писателей, поэтов и критиков. На нем как раз и состоялось открытие шипиловского таланта: повесть «Литконсультант» была высоко оценена, напечатана в журнале «Литучеба» и сразу принесла ему всесоюзную известность.
А летом 1983 года до нас дошла печальная новость: Зубарев рассказал нам, что у Николая утонула жена, Ольга Поплавская, что он тяжелейшим образом пережил ее смерть и теперь лежит в больнице с сердечным приступом. Впоследствии Николай посвятил погибшей жене множество замечательных песен.
Однако слушать песни барда в чужом воспроизведении, тем более если делает это человек без слуха и голоса, — занятие неблагодарное. Захотелось услышать их если не вживую, то хотя бы в записи. И вот такая возможность представилась — у моего тогдашнего приятеля Миши Кротова появилась кассета шипиловских записей. Низкий, грудной голос пел «Собаку барина Путилова», «Ваньку Жукова», «В этом тихом коридоре…», «Фортуну-фортунату». Я отметил для себя их силу и лирическое изящество, и мне снова очень захотелось увидеть и послушать их автора вживую. Поэтому, когда до меня дошел слух, что этот трудноуловимый Шипилов будет на какой-то вечеринке в новосибирском Доме актеров, я поехал туда с большим удовольствием.
Знакомство в Доме актеров
В Доме актеров собрался почти весь тогдашний наш творческий полубомонд, полуандеграунд. Почти сразу я заметил друга Шипилова — Ваню Овчинникова, с которым незадолго до этого мы шапочно познакомились. Естественно, я воспользовался ситуацией и попросил Ивана, уже крепко принявшего на грудь, познакомить меня с Николаем. Артистичный Ваня с характерной для него наигранной важностью попросил меня подождать. Я не знал, как Шипилов выглядит, но немного представлял его себе по рассказам, потому сразу выделил для себя среди множества гостей невысокого темноволосого человека с лихими усами и пронзительным взглядом. Наверное, это и есть знаменитый бард Шипилов, подумал я. Действительно, после того как Ваня Овчинников пару минут пошептался с ним, Шипилов с «рюмкой чая» в руках сам подошел ко мне, представился и своей характерной скороговорочкой сказал: «Серега Зубарев давно уже мне говорил, что какой-то парень хочет со мной познакомиться». Мы чокнулись, выпили, и я сказал ему, что мне очень хочется послушать его песни живьем. Коля был не против, тем более выяснилось, что мы почти соседи: он снимает квартиру недалеко от нашего дома. Затем разговор перекинулся на его успехи в новосибирском литсеминаре. Он сразу уточнил, что делом жизни считает свою прозу, а песни — это так, «для души».
Какое-то время банкет продолжался, и я уже пересел к Шипилову и Овчинникову за один стол. Я обратил внимание, что хотя Коле периодически приходилось чокаться с разными людьми, он, в отличие от быстро захмелевшего Ивана, был трезв и практически не пьянел. Когда мы ночью втроем поехали к Коле на квартиру и стали ловить такси, эксцентричный Иван так шумел и буянил, что вскоре около нас остановилась милицейская машина и двое сотрудников потребовали у нас документы. Иван мгновенно присмирел, а Николай вытянулся в струнку и вообще как-то слился со стеной. Впоследствии я не раз наблюдал подобную реакцию Шипилова при появлении милиции. Причина ее стала мне понятна, когда я узнал, что Николай в течение многих лет не имел паспорта. Документы оказались только у меня, но мои слова, что это известные писатели, возвращающиеся из Дома актеров после банкета, возымели действие — нас оставили в покое.
Квартира, снимаемая Николаем, оказалась «лежбищем» вольного холостяка: пустой холодильник, стол и тумбочка, заваленные рукописями, — что называется, творческий беспорядок… Мы еще посидели поговорили, а потом быстро уснули. Засыпая, я подумал, что пока не составил какого-то особого впечатления о Николае, кроме того, что он оказался открытым, естественным и легким в общении человеком.
Утром, на трезвую голову, я увидел совсем другого Колю. Передо мной был веселый, заводной, артистичный, необычайно остроумный человек. Каламбуры, шутки, игра в словечки — все это из него просто фонтанировало. Он все время подтрунивал над Иваном, который, впрочем, тоже за словом в карман не лез. Но, увы, в доме не было гитары — Коля оставил ее где-то в Академгородке. Я предложил пойти к нам домой (у меня была гитара) — мне очень хотелось наконец послушать Колины песни. К тому же, когда я прочел друзьям на память несколько стихотворений моего отца — поэта Юрия Ключникова, те отреагировали с большим одобрением и в свою очередь захотели с ним познакомиться.
Коля с Ваней пробыли у нас до глубокой ночи. На всю нашу семью песни Николая произвели очень сильное впечатление. Он начал с одной из последних — «Воспоминаний долгих век…», посвященной погибшей жене. Я был сразу покорен: великолепный низкий голос, высокая техника игры, изящество и сила слога и, главное — особая пронзительная шипиловская искренность… Тогда он спел все свои «коронки»: «Ваньку Жукова», «Дурака и дурнушку», «Ты не права», «Шикотан», «Огни барачные» и, конечно, «После бала».
— Какое твое мнение о Николае? — спросил я отца на следующий день после знакомства.
— Светлейший мужик! — ответил отец.
Начало дружбы
Почти сразу Шипилов очень подружился с моей сестрой Мариной, журналисткой одной из новосибирских газет, и стал бывать у нас дома практически ежедневно. В наш дом потек за ним бесконечный круг его друзей и знакомых. Николай был знаком практически со всей творческой средой Новосибирска, да и не только творческой. Среди его друзей были писатели, поэты, журналисты, художники, актеры, ученые, музыканты, военные, спортсмены и люди самых экзотических профессий — к примеру, патологоанатомы. Через нашу квартиру прошли десятки, если не сотни новых знакомых — его друзей и подруг. И надо признаться, наши родители быстро устали от этого нового ритма жизни…
Мы оказались в сложной ситуации. С одной стороны, хотелось поддержать талантливого, бездомного и неприкаянного человека, дать ему возможность сесть наконец за письменный стол. С другой — пьянящий воздух непрерывного праздника, всегда окружавший Шипилова, действовал на нас столь сильно, что мы и сами нередко становились инициаторами веселых застолий. Коля радостно поддерживал наши инициативы, знакомил нас со всеми новыми друзьями, приезжавшими повидаться с ним со всех концов страны. Каждая встреча превращалась в потрясающий домашний концерт. Сколько людей уходили покоренными волшебным пением «божией птицы», как позднее назвала Шипилова поэтесса Валентина Невинная! Какое-то электрическое поле всеобщего обожания, окружавшее тогда Николая, я помню и ощущаю до сих пор.
Мне неоднократно приходилось наблюдать, как люди самых разных эстетических предпочтений с одинаковым восторгом воспринимали песни Шипилова. Помню, как мой товарищ, новосибирский искусствовед Володя Назанский — эстет и блестяще образованный человек, впервые послушав у нас на кухне Колины песни, восхищенно выдохнул: «Я пережил экстазис!» Помню, Коля что-то говорил о поэзии обэриутов, о Хармсе, Вагинове, и Назанский очень высоко оценил широту литературных взглядов Николая, отметив в то же время некнижный характер его песенной эстетики: «Он глубоко знает жизнь!» Помню также, что Колины песни произвели большое впечатление и на другого блестящего эстета — профессора филологии, специалиста по творчеству Высоцкого Юрия Владимировича Шатина. Особенно он умилился вторым, шуточным финалом шипиловского хита «После бала»:
Колины убеждения и религиозные искания
В те годы Николай казался нам с сестрой полностью сложившимся человеком, настолько битым и закаленным жизнью, что повлиять на его взгляды было очень непросто. К этому времени сформировались и его жизненная философия, и политические взгляды, и творческие принципы. В споре между славянофилами и западниками он был, конечно, на стороне первых. Помню, на вопрос «кто ему ближе — евразиец Лев Гумилев или русский патриот Владимир Чивилихин?» он без колебаний выделил второго. В то же время острый ум, здравый смысл и великолепное чувство юмора не позволяли ему отождествлять себя с зарождавшимся тогда националистическим движением, которое позже оформилось в движение общества «Память». Еще критичнее он был в своих художественных пристрастиях. В этом отношении он был весьма взыскателен, я бы сказал — аристократичен. Не любил прямолинейной пропаганды, декларации идей ни в жизни, ни в творчестве.
Художественный вкус у Коли был врожденным, и все же в юности немалое влияние на формирование шипиловской поэтики с ее бесподобной игрой слов, свежестью метафор, внутренними рифмами оказали такие своеобразные поэты, как «поэт-дворник» Иван Овчинников и (до некоторой степени) «поэт-грузчик» Анатолий Маковский. Молодость Коли прошла в тесном общении с кругом авторов из литобъединения Ильи Фонякова 60–70-х годов, позже названного «Гнездом поэтов». Помимо Овчинникова и Маковского, в этот круг входила целая плеяда талантливых сибирских и теперь уже московских писателей: Петр Степанов, Александр Денисенко, Валерий Малышев, Нина Грехова, Жанна Зырянова, Нина Садур, Петр Кошель. Эта творческая школа, где кипели жаркие литературные споры и слагались основы новой поэтики — неприятие «красивости», «литературности» текста, ориентация на разговорную речь, особый «старорусский» синтаксис, — по признанию Коли, была очень важной для него. Она помогла ему соединить народность главной темы с аристократической простотой и изяществом формы.
За аристократизм вкусов Шипилову порой приходилось платить весьма высокую цену. В середине 80-х Коля однажды привез из Москвы в Новосибирск целый чемодан книг Набокова. Он поместил драгоценный багаж в камеру хранения в Академгородке, и тот был немедленно конфискован бдительными кагэбэшниками, которые не могли допустить такого вольнодумия. Шипилова вызвали куда следует и долго песочили. Рассказывая нам об этом событии по горячим следам, Николай сообщил, что ему там показали большую папку, посвященную мне и моей идеологической неблагонадежности: «Имей в виду, Серега, на тебя там целое дело сшито!» Помню пронзившее меня тогда чувство благодарности к нему — ведь наверняка с него там брали слово, а может быть, и подписку за неразглашение.
Был ли Николай диссидентом? Нет. Хотя имел полное право, тем более что власть давала кучу поводов ненавидеть ее. Речь идет прежде всего о местной, новосибирской власти — обкоме и Союзе писателей. Однако ни разу я не встречал у него ноток ненависти или желания мстить. Были обида, досада, может быть, раздражение. Конечно, он осознавал масштаб своего таланта, но принципиально не хотел суетиться и лезть наверх, да и к тому же не умел это делать. Он ощущал себя, как и сам определил, скорее эмигрантом в своей стране. Причем эмигрантом не столько добровольным, сколько вынужденным, а еще точнее — нелегалом. Человек, не умеющий подолгу обижаться, он не обижался и на режим, хотя, конечно, свой «зуб» и критический взгляд имел. Особенно ему не нравились вранье в газетах и равнодушие властей к проблемам и бедам простого человека. Поэтому очень странно слышать сегодня периодически раздающиеся с разных сторон упреки в «просоветскости» шипиловского творчества. Любой мало-мальски знакомый с ним человек просто посмеется над любыми попытками сделать из вольного художника-бродяги идеологизированное существо, умиляющееся советскими идеалами. Достаточно вспомнить такие песни, как «Отец, ты воевал на Сахалине…» или «Говорят, что на БАМе у вас…» («Песня о вранье»), чтобы раз и навсегда закрыть тему шипиловского советизма. Единственное сообщество, которому он внутренне принадлежал, — это русская патриотическая интеллигенция, идет ли речь о политических взглядах или художественных вкусах.
Показательным в этом вопросе было отношение Шипилова к Высоцкому. Я уверен, что когда Николай определял свое место в пространстве авторской песни, он отталкивался от фигуры Высоцкого. «Не от Окуджавы же он должен был отталкиваться», — справедливо сказал мне один приятель, знавший Шипилова много лет. Действительно, не от Окуджавы, оказавшегося в 1993 году с Николаем — защитником Дома Советов — по разные стороны баррикад. Отталкивание это было не фигуральным, а буквальным. Признавая могучий талант Высоцкого, Коля был против превращения его в кумира, в образец для подражания. «Высоцкий — очень талантливый человек, и я отношусь к нему с уважением, — говорил нам Николай, — все мои претензии к нему касаются его позиции. Он идеализирует криминал, поет «блатную тему» — я считаю это творческой безответственностью». Как я понял тогда, Коля, выросший в карьере Мочище с его полууголовной атмосферой, хорошо знавший и потому ненавидевший блатоту, воспринимал эти темы Высоцкого как игру, как нездоровую блажь интеллигента, не нюхавшего «настоящего шухера». Внутренней полемикой с уже поздним Высоцким, как мне кажется, наполнена и одна из последних песен Коли с тем же названием, что и у Владимира Семеновича, — «Кони». Только если привередливые кони Высоцкого несут его в бездну, то небесные кони Шипилова несут всю Россию и каждого из нас на Божий суд.
Тогда, в середине 80-х, мы много спорили с Колей на религиозные темы, по вопросам веры и внутренней работы. Патриот и убежденный народник, он принципиально не желал отрываться от судьбы своего народа, сколь бы тяжелой она ни была. Именно по этой причине Николай так всерьез и не заинтересовался эзотерической философией, которой мы тогда были очень увлечены. Я давал ему тогда читать немало разных книг по йоге, медитации, биоэнергетике — и не могу сказать, что они его очень вдохновили. Он говорил, что картины Рериха ему нравятся, но что касается перспективы жить по учению Живой этики — к этому он пока не готов. Помню его слова: «Если это учение хорошее, то я ничего не имею против, но, во-первых, я — русский, а значит, православный (хотя в те времена он был еще очень далек от церкви), а во-вторых, я хочу прожить свою жизнь как любой простой человек, в образе жизни не отрываясь от своих». Однако все же некоторые сдвиги в его сознании в тот период произошли…
В нашей семье сохранилось немало материалов, оставленных Колей после его отъезда: письма, стихи, тексты песен, куски прозы, рисунки. Сохранились и его дневниковые записи того периода. Они показывают, что под влиянием наших семейных дискуссий и прочитанных книг по эзотерике и восточной философии он всерьез пытался работать над собой — и в духовном, и в психологическом смысле, в деле изучения себя и сознательного обуздания страстей. Помнится, мы много говорили тогда о молитве, о йогической практике самонаблюдения, позволяющей взглянуть на себя и все свои «внутренние бездны» со стороны, целостно увидеть свой внутренний образ и исправить в себе то, что искажает нашу божественную природу. Колю, как художника и ищущего человека, самонаблюдение очень интересовало, и, оказывается, он всерьез думал на эту тему, анализировал эту технику и пытался работать в этом ключе.
Вот некоторые выписки из дневника Н.Шипилова 1984–1985 годов (орфография авторская):
«Думать о себе как части Бога. О Боге в себе. (Осознать: нечто — Богопротивно)».
«Что есть самонаблюдение, если всякое самонаблюдение у меня — позыв к творчеству? Избавиться от вранья самому себе, от самообманов, от уступок. Больше писать».
«Что касается меня и самонаблюдения, прихожу к выводу, что оно было всю жизнь. Только я забывал об этом. Надо не забывать. Научиться включать всю энергию, весь опыт в нужный момент. Отказаться от хвастовства, по мелочам особенно. Вот тут и наблюдать.
Отказаться от пустого остроумия, когда кажется, что этого ждет человек, от которого ты мелочно зависишь, а отсюда вывод:
— не позволять во что бы то ни стало мелочной зависимости. Знать за собой Большее.
Не ломаться.
— Самоуважение!
Самонаблюдение — это постоянное осознание своего высокого «Я», и подавление низкого. Это значит, что нужно четко определить запреты, параметры их. Тогда самонаблюдение перейдет на уровень «над» ощущениями.
Причиной же моей ярости и антипатии к себе — было искусственное подавление в себе чего-то что ставило меня не в ряд моих товарищей. Я не хотел быть НЕ КАК все. Это противоречие, это насилие над собой — причина моей ярости, когда высвобождалась гордость и мое истинное «Я».
И подавление себя в ряд, куда уже не входишь — отставить. Я вышел из той мишуры, но не осознал этого, а искусственный компромисс — бесил. Нужен уход и очищение. Это не помешает контактам с умными и нужными душе людьми. Остальные поймут да это и не важно, важно «быть» и давать себе расти до верха.
Помнить Анну Маньяни! (На Колю в тот период большое впечатление произвел телевизионный документальный фильм об итальянской актрисе Анне Маньяни. — С.К.)»
«Я сильный. И моя вера — вера в человеческие поступки, подкрепленные внутренним огнем добра и великодушия. Мне надо уйти и писать повесть. Параллельно — все дела с пропиской. Не пить. Умерить курение. Молиться».
Следующая дневниковая запись говорит о силе и глубине религиозных переживаний Николая. Вера, творчество и любовь к женщине сливались у него воедино, в едином духовном восторге:
«3 января 1985. <…> Тогда, на остановке, 31-го испытал настоящий религиозный экстаз под спудом снега на шапке и воротнике. Он падал все эти три часа, что я стоял на остановке, ходил от остановки к дому, звонил, горел и кругом меня зима, новогодние огни, и ревность с любовью, и желание увидеть, светлое, сильное. Хотел идти в город (дело было в Академгородке, что в 30 км от Новосибирска; позже в тот день мы вместе с Николаем небольшой компанией встречали Новый год, 1985-й. — С.К.) и именно пешком, чтоб истязать себя, мучить сознанием какой-то своей вины. А вот сейчас не знаю, пошел ли бы. Тогда пошел бы. Счастье и мука — любить, счастье и восторг — быть любимым. Это забываешь. Надо не дать себе забыть. Снег. Музыку. Автобусы. Я бегаю от остановки на той стороне дороги, к остановке на этой стороне и смотрю в двери, и никому не завидую, а лишь молю ***: приедь, услышь, ночь моя звездная, солнце мое вечернее, роса моя луговая, губы мои любимые — останьтесь со мной. <…>
Нашлась сумка у Димы. Ждал его до трех утра в подъезде, но прошли еще сутки, пока он появился. До 15-го могу пожить у него, до самой командировки. Попробую. Я терпелив. Я совсем не тот безумник, что раньше. И это — ***. Она меня тоже научила быть самим собой, а не «люби меня таким, какой я есть». Женщиной становится и какой: Благодарю Тебя, Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий. Благодарю Тебя, Ангел Хранитель, не оставь нас в заботах своих. Слава ныне и присно и во веки веков. Аминь».
А вот строки из письма Николая к моей сестре на самой заре нашего «общесемейного» знакомства; оно написано через неделю после его первого появления в нашем доме. Коля вообще очень любил писать письма, даже если человек жил в двух шагах от него. Письмо это многое объясняет в Колином внутреннем состоянии на тот период, в его тяге к родству, к семейственности — особенно после потери жены:
«Я понял, почему я так тянулся к твоему отцу, Юрию Михайловичу, а со знакомством не спешил: не подходило время, а сейчас подошло. Никогда я не пользовался чужим, с пятнадцати лет худо-бедно пользовался тем, чего добивался сам, и втайне скучал о родне, боялся ошибиться. Боялся покушения на свою независимость, непонимания идеи моей жизни чужими людьми. Сейчас не боюсь, и ваше милое семейство тянет меня, там легко дышать, там хочется быть бережным и не грубым, там не надо нарабатывать поведение, подгоняя его под общее. Боюсь одного: обиды. Я их пережил немало в жизни, но все это были чужие люди, и те обиды лишь подталкивали меня к работе, к реваншу, к узнаванию и осмыслению себя и своих поступков. <…> Как я уже говорил тебе, у меня, несмотря на многочисленные приключения, была лишь одна любовь: Ольга (Поплавская. — С.К.). И, если бы я был лет на десять моложе, я бы легче перенес случившееся в июле прошлого года. Но, если бы я был бы моложе, то у нас не было бы той высоты отношений, которая давала силы. <…>
Я знаю, что я хороший. Знаю, какие слухи ходят обо мне и не беру их к сердцу: они как тараканы на свету исчезают при первых же успехах обсуждаемого Х. Я знаю, что я не боюсь жизни. И знаю, что мало времени. И знаю, что мучительно искал заполнения той пустоты, которая образовалась с гибелью жены. И буду вечно помнить ее. <…> Я искал любовь, я лихорадочно искал, объездил города и городишки. Смотрел на улицах, в метро. Ты все поймешь, если прочтешь 2-й номер «Литучебы» за этот год (1984-й. — С.К.), где есть моя статья об этом. Началась иная жизнь и мне нужна новая точка отсчета, и жить не любя я не хочу, не умею».
Штрихи к портрету художника
К моменту нашего знакомства ему было 37 лет, но выглядел он, пожалуй, постарше. Коля был невысоким, приблизительно 1 м 66 см, крепким человеком с очень интересным лицом. Это было лицо закаленного бойца с жизненными обстоятельствами. Особенно запоминались пронзительные синие глаза. Человек он был подвижный, энергичный — просто живчик, телосложением напоминал футболиста. Кстати, футбол и был его любимым видом спорта. В детстве и юности, по его рассказам, Николай был классным вратарем. В нем чувствовался большой опыт по части драк — вырос он на окраине, в «городской слободке», а тамошним пацанам без такого опыта было просто не выжить. Наверное, поэтому он так легко заводился и мог «вписать» любому — как-то вдруг, без паузы, если его что-то всерьез задевало. Но при этом всегда по-настоящему великодушен и отходчив. И физически, и морально всегда был готов защитить того, кто слабее, — для него это было святое. Пояснял: «Так нас воспитывали». Позже я еще вернусь к этой теме.
Надо сказать, я никогда — ни до, ни после — не встречал таких глаз, как у Шипилова. Они были не просто пронзительными. В них всегда пульсировало какое-то не то напряжение, не то боль, не то беспокойство, билась какая-то тень — как бьется о стекло маленькая птица. Именно потому в них трудно было смотреть долго — ты напрямую сталкивался там с этим «нечто». И только теперь, мне кажется, я понял, что это было. Это были глаза человека с открытым, распахнутым зрением. Можно смотреть, а можно — видеть. Это были видящие, зоркие глаза художника, находящегося в непрерывном творческом горении. Он вглядывался не умом, а всем своим существом куда-то в сердцевину, в природу явлений. Так порой смотрят кошки. Природные мистики, они видят мир глубже и объемнее человека — чуют землетрясения, различают дурных и хороших людей, могут по загадочным приметам найти свой дом за тысячи километров, ориентируются во тьме. Вот такой странный, острый взгляд был и у Шипилова. Только он смотрел как человек — художнически, с исканием, с вопросом. Не знаю, сознавал ли сам Коля, как сильно он отличается от остальных людей в их будничном полусонном состоянии. Большинство людей живет как бы машинально, не используя в повседневности свой чудесный аппарат осознания, чувствования мира. Коля жил по-иному. Он всегда думал, чувствовал, ощущал на полную катушку — потому что горел. «И упал я, сгорел, словно синяя стружка от огромной болванки с названьем «народ» — это ведь результат непрерывного прижизненного горения. А это не фунт изюму. Это — вся жизнь в жертву, на алтарь творчества. «Сытый голодного не разумеет», — любил повторять Николай. Но он не навязывал никому своей правды, спокойно принимая тот факт, что у большинства совсем иной жизненный опыт, что им не до того, что они живут не в стихии поиска, не в бытии, как он, а в быту, в повседневности, что «меньше горя видели», как он выражался. Он людей никогда не судил, принимая их такими, какие они есть. Но именно поэтому так ценил «своих». «Свои» — это ближний круг его друзей. Те, кто его понимал и принимал целиком.
Еще одна черта: порой он казался человеком, внутренне очень одиноким, до тоски, до «сиротства», так он это называл. Живя на людях, всегда окруженный толпой друзей, всегда — центр и душа любой компании, «всюду званый гость, всюду в стенку гвоздь», он часто уставал от общения, уходил в себя. Но — парадокс — при этом физически и даже метафизически он не переносил долгого одиночества.
Меня поражало — до какой же степени мало он заботился о популяризации своего песенного творчества! Создал песню, попел друзьям — и отпустил: пусть живет. Бросал, терял, легко забывал свои песни. Как в животном мире некоторые звери не заботятся о своем потомстве. Это была его принципиальная позиция — некогда и незачем транжирить себя на такие пустяки. Пусть потом другие дотянут, найдут нужные ходы, опубликуют, издадут. Словом, доделают за него черновую работу по «популяризации». Его дело — создать. Об этом он написал еще в 34 года, в песне «Памяти Джо Дассена»:
Помню еще, что Николай очень боялся своего «поэтского», как он говорил, рокового рубежа — 37 лет. Мистически боялся, много говорил об этом, с напряжением ждал 38-летия. Этот свой день рождения Коля встретил у нас дома. Праздник вышел тихий, домашний. Я тогда написал ему стихотворное посвящение: «Ну, вот и прожита зима — та, что ты ждал, тридцать седьмая», а Коля в ответ — песню «38-й день рождения». Это было 1 декабря 1984 года. Зима тогда стояла лютая. А в Коле жила стойкая привычка сносить все легко, не замечая — голод, холод, долгую ходьбу, скитания по людям, усталость. Да он словно и не уставал — во всяком случае, виду не показывал. В нем много было горячего азарта, вкуса к жизни, смака во всем — в творчестве, в дружбе, в делах, в поступках…
«Придут друзья меня спасать»
Общение с Шипиловым трудно представить вне общения с его друзьями. Талантливый человек всегда притягивает к себе других талантливых людей. Самые разные и яркие личности сопровождали Николая по жизни. В те далекие 80-е годы мне посчастливилось пообщаться лишь с некоторыми — с Иваном Овчинниковым, Люсей Печенкиной, Валерием Малышевым, Михаилом Евдокимовым, Сергеем Лыкошиным, Ларисой Барановой-Гонченко и другими интереснейшими людьми, на которых Шипилову везло. Когда я попытался проанализировать — был ли среди его друзей хоть один бездарный и ничтожный человек, то не вспомнил ни одного. Каких только типажей вокруг него не крутилось, но скучных, неинтересных или подлых людей в его окружении просто не было.
Речь совсем не идет о дружбе с «особенными», «избранными» — даже намека на элитарность в Шипилове никогда не было. Речь о другом — о даре пробуждать в других лучшее. Особое творческое силовое поле вокруг него ощущалось предельно явственно. Николай настолько заражал людей энергией своего творческого начала, что они тоже вдруг начинали писать, петь, рисовать, сочинять музыку. Конечно, это влияние чаще всего было невольным, Коля не ставил перед собой задач быть жизненным наставником или литературным гуру — он воздействовал на человеческие сердца и умы одним своим присутствием. Конечно, если его кто-то просил совета или помощи, то он охотно откликался на просьбу и показывал, что умел, как это было со мной, когда он делился секретами гитарной техники. Просто его увлеченность, заряженность творческой силой сама по себе передавалась людям. Не зря же столько известных людей называют его своим крестным. Помню, как он убеждал мою сестру: «Ты могла бы делать классные авторские программы на телевидении. У тебя должно получиться!» Он так увлек Марину этой идеей, что они вместе написали сценарий и сделали передачу на новосибирском ТВ о живописи моей мамы, художницы Лилии Ключниковой. Передача прошла и очень всем понравилась, а моя сестра спустя годы действительно пришла на ТВ и стала делать авторские программы.
Когда Коля видел в человеке проблески таланта, он буквально наставлял его на творческую стезю, подталкивал к активным шагам. Так было и с Мишей Евдокимовым. По сути, прежде всего благодаря Коле реализовался этот талант. Коля подсказал ему творческий метод — не выдумывать «жанровых» сатирических сюжетов, как это было принято, а просто показывать характеры своих сельчан — и это сработало на все сто, сразу же выделив Евдокимова из числа других пародистов. Кроме того, Коля подтолкнул Михаила к переезду в Москву, прямо заявив ему: в Новосибирске ты никогда не реализуешься! Помог он Евдокимову в Москве и конкретными делами, познакомив его с влиятельными людьми — к которым по своим проблемам сам он, кстати, никогда не обращался. Миша же воспользовался советами и связями и быстро пошел в гору.
Тайна дара
Коля был художником до мозга костей, художником в каждом проявлении и поступке, и саму его личность нельзя понять в отрыве от его огромного природного таланта. Все, кто знал Шипилова, могут подтвердить, что он был талантлив не только литературно и музыкально — это был человек, одаренный во многих отношениях. Например, он прекрасно рисовал — и карандашом, и красками. Особенно ему удавались портреты, он блестяще передавал характер человека. В Новосибирске мы видели рисунки, сделанные карандашом и ручкой. На вечере памяти 1 декабря 2006 года в Союзе писателей России перед нашими глазами предстали и очень интересные живописные работы Коли. За те годы, что мы с ним не виделись, он очень вырос и как рисовальщик.
Удивительной была и шипиловская музыкальность. Его сознание было наполнено звучащими мелодиями, они жили в нем, и он легко, без труда превращал в песни не только свои тексты, но и любые понравившиеся ему стихи. На наших глазах он положил на музыку стихи Пушкина, Брюсова, Цветаевой, современного поэта Александра Ибрагимова. В истории русской литературы было немало поэтов, поющих свои стихи, включая любимого Колей Рубцова. Но я убежден, что Шипилов — один из самых сильных и ярких песенных поэтов. Кстати, сам Николай не раз говорил нам, что его песни — это в определенном смысле продолжение традиции гусарских песен Дениса Давыдова. Потому, слушая Колину песню «Вальтрапы алые гусар», посвященную событиям 1812 года, я всегда вспоминаю о Давыдове. Хотя мне кажется, что шипиловская песенная лирика глубже, разнообразнее и сильнее. Помимо гитары, Коля свободно играл на фортепиано, баяне, гармошке и мог мгновенно подобрать любую мелодию, притом что никогда профессионально не учился музыке и ни при какой погоде не владел нотной грамотой. Помню, как он поразил всех нас исполнением «Полонеза» Огинского — он мигом подобрал его на фортепиано. Мелодии шипиловских песен в профессиональной музыкальной аранжировке представляли бы собой самоценную и очень интересную музыку. Высокую оценку Шипилову-композитору давали такие музыканты, как известный поэт-песенник Михаил Ножкин, руководитель Всероссийского хора «Пионерия» Петр Струве, эстрадный певец Дмитрий Маликов и многие барды — Александр Дольский, Олег Митяев, Юрий Кукин, Юрий Лорес, Сергей Матвеенко.
Однако самое главное и сокровенное в творчестве Коли, на мой взгляд (подчеркиваю, что это субъективная оценка), заключается даже не в высоком качестве прозы и музыки. Он прежде всего был очень большим поэтом. Речь не о том, что его поэтический дар выше прозаического (сам он, кстати, так не считал), а о том, что он был поэтом по складу личности, души, мышления. Страстным, чутким, порывистым, внимательным, всегда подключенным к какому-то небесному источнику, всегда готовым как бы «поймать» свыше строку, рифму, мелодию. Его способность улавливать тонкие токи бытия, составляющие тайную сущность поэзии, была просто поразительной. Кстати, и чисто психологическая сенситивность, интуитивное умение чувствовать и понимать, что о нем думают другие люди, была у него от природы очень мощной. Я не раз замечал, как он буквально читал мои мысли и мысли других людей, и на все вопросы загадочно улыбался и отшучивался. Часто говорил: «Просто у меня бешеная интуиция!»
Однажды в поезде, когда мы вчетвером ехали из Барнаула в Москву, я, чтобы скоротать время, предложил всей компании заняться телепатическими опытами. Мы загадывали друг другу разные слова и образы, мысленно чертили по лицу и коже партнера по игре разные фигуры и цифры, а потом пытались их отгадать. У Николая это получалось лучше других. Помню, как меня поразил и заставил задуматься сам факт шипиловской сенситивности. Почему этот поживший, закаленный, прокуренный, такой вроде земной и простой мужик, с юмором относящийся к оккультным учениям, чувствителен к тонкой реальности, как хороший экстрасенс? Сам Николай над всеми этими феноменами только посмеивался. Образ мысли его был парадоксален по природе. Помню, как в том же купе я провел для всех общий тест под названием «Пиктограмма». Нужно было рисунком изобразить несколько абстрактных понятий. Коле досталась «ложь». И он весьма колоритно нарисовал двух мужиков, один из которых несет мешок, а другой указывает ему пальцем на землю и говорит: «Ложь!» — в смысле: «клади».
Одно из главных проявлений Колиного таланта, поражавшего меня, — это его виртуозный дар «плетения словес». Он мог сесть за стол и сразу начисто написать великолепный стихотворный экспромт. Так, например, родился стих о немце Карле, потерявшемся в российской действительности:
Поделиться книгой: