Помоги проекту - поделись книгой:
– Меня только не впрягай, ладно? Лучше нá вот… возьми… – Он берет с подоконника свою сумку, открывает ее и достает увесистый том. – Мерло-Понти. «Феноменология восприятия». Почитай! Вот это действительно интересно.
– Слушай, ну все-таки, – говорю я, пряча книгу в пакет. Полиэтилен очень противно шуршит. – Вдруг с ней что-то случилось, а? Может, догоним, а? Вдруг ей помощь нужна… и всё такое? Чего она так плакала?
– Ну тебе-то, Андрюша, какая разница?! Потому что дура, понимаешь?! Потому и плакала. Дуры они ведь всегда плачут! Взять вот мою… Ладно… Я вот другое вспомнил. Как у меня тут один студент тоже вот так расплакался. Наш, кстати, студент, с факультета свободных искусств. Он себе куратора решил поменять: я его, видишь ли, не устраиваю. Морда, дескать, у меня слишком умная, и он из-за этого комплексует. Ну вот. О чем я? А, вспомнил. Явился этот хмырь ко мне и спрашивает, что ему, дескать, нужно делать. Я ему, понимаешь ли, справочное бюро. Объясняю ему: надо тебе заявление написать на имя декана. В шапке, объясняю, напишешь: и.о. декана факультета свободных искусств Федчину Филиппу Владимировичу от тебя, говнюка… имя, фамилия, отчество. А он вылупил на меня глаза, рот открыл, аж вонь по аудитории разнеслась, будто стадо скунсов дружно пернуло, и жалобно так пискнул: «Александр Анатольевич! Ну зачем обязательно в шапке?» Я ему объясняю: «Зубы, дурень ты эдакий, чистить надо!» Ну не так, конечно. Вежливо, но доходчиво, ты же меня знаешь. Дескать, форма такая. В шапке пишете, кому и от кого. А он чуть не плачет, представляешь? «Какая, говорит, вам разница, Александр Анатольевич, в шапке я буду писать заявление или без шапки?» Нет, ну ты слышал когда-нибудь хоть что-то подобное? – Погребняк тяжело вздыхает. – И откуда они только берутся… такие… как этот, как твоя Бровкина? Жили же где-то себе в какой-то норе спокойно. Так нет… не сиделось им. Выползли на свет божий. В университет поступили… И теперь нам мозги засирают… Дай-ка сигарету…
– Чего ты взъелся на человека? Ты же не куришь вроде? – Я бросаю на стол пачку и пододвигаю к Саше стеклянную квадратную пепельницу. – Подумаешь, тебя, великого, не поняли! Надо, Саша, лучше объяснять. Надо было сказать не «в шапке», а «в правом верхнем углу», чтобы человек не запутался.
– Умный, знаешь, сразу всё поймет! – объявляет Саша и неловко зажимает сигарету губами. – Я хорошо объяснял, так что вот не надо… Даже ты бы с первого раза всё понял. А зажигалку?
Я сдержанно благодарю Сашу и показываю, что зажигалка слева, рядом с чашкой.
– Погоди, это еще не всё. – Саша щелкает зажигалкой и закуривает. – Я не закончил. Объяснил я, значит, ему, как и что писать. Приносит он минут через десять лист бумаги на подпись. А там посредине страницы большими буквами значится… Только не падай! «ЗАИВЛЕНИЕ». Через «и».
Я глухо фыркаю.
– Нет, ну знаешь, – невозмутимо продолжает Погребняк, вынув сигарету изо рта и выдохнув дым, – бывает всякое. Вот тут у моего знакомого брат в младших классах. Задали ему, значит, на дом поставить в творительном падеже сложные числительные – двенадцать, пятнадцать, двадцать три. Понимаешь, уселся он и вроде просклонял. Берут они потом его тетрадку и читают: «двенадцатютями», «пятнадцатютями», «двадцатьюми трями»! («Хорошая шутка, – думаю я. – Надо будет ее запомнить и использовать в будущем романе».) Но чтоб «заивление»… Опускаются руки ведь, когда с такими вот приходится… – Саша снова затягивается и, щелкнув по сигарете указательным пальцем, стряхивает пепел в кофейное блюдце.
Я напоминаю ему, что вообще-то для таких целей есть специальное приспособление. Называется «пепельница». И добавляю, что эта девушка с жуткой прической и с букетом все-таки никак не выходит у меня из головы.
– Да забей ты уже на свою девушку! – раздраженно говорит Погребняк. У него во рту сигарета, но торчит она почему-то как-то криво.
– Слушай! И все-таки странно немного… почему она плакала и цветы с такой злостью выбросила?
– Ну, мало ли почему. Может, ей цветы подарил ее парень, потом они куда-нибудь пошли… потрахаться, например, в подъезд, а у него не получилось. Осень, знаешь ли, холодно. Ну, она и расплакалась, а цветы выбросила. – Погребняк тушит сигарету и берет чашку с остатками кофе.
– Как-то это нежизненно, по-моему.
– Кому как… – Он пожимает плечами и отхлебывает из чашки. – Тебе вот нежизненно. А другим, знаешь… еще как…
– Слушай, Саша! А что, если тут всё совсем по-другому, а? Вдруг девушка эта – лесбиянка, а? Помнишь, какая у нее была странная прическа? И как она была одета? Они всегда так странно одеваются. Смотри. Всё было так. Ей позвонила интимная подруга и предложила встретиться. Есть, типа, важный разговор. Эта… ну, наша девушка решила, что та наконец предложит ей жить вместе. Ну, она собралась, оделась как могла, купила букет красивых осенних цветов. А та приходит на встречу с опозданием и заявляет: «Надо, типа, прекращать наши отношения. Они противоестественны. Пора начать жить нормально и завести парней». А наша психанула, расплакалась, зашла в ближайший дворик и выбросила букет. Вот… Как тебе такая версия?
– Знаешь, – видно было, что Погребняк начинает веселиться, – такое бывает. Когда ждешь чего-то особенного. А вместо этого происходит какая-то хрень. У меня вот одноклассница есть, Танька. Неплохая девчонка, но, понимаешь, быдловатая немного. Ну, и бойфренд у нее такой же. Звонит он ей как-то и зовет в гости: приходи, значит, Танька, в субботу, я тебе сурприз приготовил! Танька его и так, и эдак. Дескать, что за «сурприз»? Бабы ведь дуры, любопытные… А тот молчит. Приходи, говорит, тогда узнаешь. Танька эта всех подруг обзвонила, всех гадать заставляла, какой «сурприз» ее любимый Васенька приготовил. Позвонила, между прочим, мне. Полчаса мозг сверлила. Спрашивала: ну ты же у нас философ, Сашенька, умный, в университете преподаешь. Прикинь, да? Будто у нас в университете обучают, какие «сурпризы» дебилы готовят своим дебилкам. Явно ведь не «Феноменологию восприятия». – Саша одним глотком допивает кофе и возвращает чашку на блюдце.
Я говорю философу-постмодернисту, что он сноб.
– Я сноб? – Саша выпрямляется. – А чего ко мне со всякой фигней лезут?! Так вот… не перебивай! Я ей говорю: может, браслет? Она: не то. Может, кольцо, сережки? Не то. Все это уже было. Перечисляю дальше: может, колье с брильянтами или трусы с начесом, чтоб снизу не поддувало? Не то, не то, не то…
– И что в итоге оказалось?
– Что оказалось? Он подмышки себе подбрил.
– Как подбрил? – спрашиваю я.
– Андрюша, ты что, мозги в жопу засунул? Взял бритву и подбрил! Это и был его «сурприз».
Погребняк вытирает рот салфеткой. Некоторое время мы оба молчим.
– Вроде они жениться теперь собираются, детей заводить… – обреченно вздыхает Погребняк. – А что касается этой, с цветами, так там, мне кажется, всё может быть по-другому. Представь себе. Вот у нее есть мать, которая когда-то выгнала ее из дому и прокляла. Предположим, за то, что дочь не с тем, дескать, парнем спуталась. Прошло время. Мать тяжело заболела. Лежит себе в больнице – того и гляди скрипнет. И дочка, значит, решила, пока маманя еще не окочурилась, ее навестить. Узнала, в какой палате мать, купила цветы, приехала сюда вот, на Васильевский. Тут, кстати, больница рядом, ты в курсе?
– Психиатрическая?
– Психиатрическая тоже, – кивает Погребняк, – для таких как ты. А для нормальных людей, которые всякой фигней не страдают, а болеют по-настоящему, через дорогу – хирургическое отделение. Слушай лучше. Пришла она к матери, а та ее не простила. И цветы не приняла. Барышня вышла, расплакалась от злости и выбросила цветы в урну. Понимаешь?
– Да, Саша… – Я завистливо цокаю языком. – У тебя выходит лучше.
– Главное, – назидательно говорит Погребняк, – что у нас тут получается создавать новые смыслы, а потом их разрушать. Понимаешь? Прямо как у Роба-Грийе.
«Только мы, – думаю, – в отличие от него все время отвлекаемся на посторонние темы. Интересно, почему?» А вслух говорю, что у меня, пока он рассказывал, родилась новая версия.
– Какая?
Я начинаю объяснять, что девушка выглядит богемно. Стало быть, ей должны нравиться мужчины скорее богемного склада, творческие, что ли.
– Не факт, – замечает философ-постмодернист. – Но ладно, продолжай.
Я говорю, что она, видимо, всегда любила мужчин творческих, а замуж вышла за успешного, богатого, за менеджера или, типа, юриста. Видимо, поняла, что так будет проще, надежнее, или ее родители заставили это сделать. Ну вот, жила она с ним, жила, говорю я, а потом взяла и влюбилась в человека творческого. Начала уходить из дому под предлогом, что, мол, надо заехать к подруге, чтобы встретиться с любимым хоть ненадолго и посидеть в кафе. А этот, ну, творческий, – человек, типа, хороший, порядочный. Любит ее и пока еще не знает, что она замужем. И каждый раз при встрече дарит цветы. Но она ведь не может явиться домой к мужу с этими цветами. Она их принимает, а потом, перед тем как вернуться к мужу, выбрасывает. Представляешь, говорю я Погребняку. Каждый раз выбрасывает и плачет… Мучается…
– Неплохо, – рассеянно кивает философ-постмодернист.
И тут у меня в голове как будто вспыхивает.
– Саша! – говорю. – Ведь всё же напрасно… Чего мы тут сидим, языками треплем? Всё равно ведь ничего не знаем! И даже если знаем, все равно не сможем нырнуть в человека, понять все причины, мотивы. Да и сам человек в себя нырнуть никогда не сможет! Ведь нет никаких смыслов и замысла. Даже самого дерьмового замысла – и того нет! Есть просто это вот окно. По эту его сторону всё понятно, а по другую – ничего не понятно. Просто бессмысленный серый туман.
Погребняк, насупившись, молчит. Ему, похоже, совершенно не интересно всё, что я говорю. Или, что скорее, он без меня это и так прекрасно знает.
– Господа! Извините, пожалуйста, что вмешиваюсь… – Высокий юношеский голос, очень робкий.
Мы поднимаем головы. Возле нашего стола – худенький молодой человек, лет двадцати. Откуда он взялся тут? Под пухлой нижней губой – металлический шарик.
– Я тут случайно подслушал ваш разговор…
– И?… – неприветливо поднимает брови Погребняк.
Я вижу, что парень как-то засмущался, и решаю его подбодрить.
– Да вы не переживайте, – говорю. – Присаживайтесь к нам. Курите?
Молодой человек отрицательно мотает головой и опускается на стул.
– Я вижу, вы заинтересовались, и уточнить решил… Эта девушка… которую вы видели в окне…
Мы молчим.
– В общем, блин, это… я ее хорошо знаю… Она со мной учится на юридическом, мы в одной группе. На самом деле она отличница, реальный ботаник по всем предметам. Но, блин, слегка тормозная и немного неврубная, всё время всё забывает, переспрашивает. Странная, короче, вы же видели. У нее даже имя странное – Джулия. Джулия Бондарева. Вчера вот про экзамен забыла. Решила, наверное, что у нашей группы экзамен сегодня. Пришла, видите, цветы купила, скорее всего, нашим преподам, и, видимо, ей в деканате сказали, что у нее уже стоит пара или неявка. Вот она и расстроилась. А вы что, тоже преподы?
Я киваю. Саша тяжело вздыхает.
– Я тогда пойду? – Молодой человек подымается.
– Спасибо вам большое, – говорит Саша. – Огромное человеческое спасибо! А то мы тут с Андрюшей сидим, значит, как два дурака, и гадаем… Ладно. – Он хлопнул рукой по колену и поднялся со своего места. – Мы ведь рассчитались, верно? Пойдем, Андрюша, я тебя до метро провожу.
Мы прощаемся с молодым человеком, натягиваем куртки и выходим в осенний холод.
Крошечный дворик пахнет гнилыми листьями. Над головой – снова низкое небо и черные провода, которые как будто перерезают его ватную серую массу. Уже начинает темнеть, скоро, наверное, зажгут фонари. Мы проходим подворотню и оказываемся на улице, продуваемой со всех сторон порывами ветра. Ее фасады щедро разукрашены электрической рекламой. Мы вливаемся в поток людей, но Саша почему-то останавливается.
– «Господа»! – передразнивает он. – Тоже мне… «господин» выискался…
– Ну чего ты злишься? Нормальный парень… Всё нам объяснил…
Я достаю сигареты.
– Встали тут на дороге! – произносит в сердцах кто-то, проходя мимо нас.
Мы даже не оборачиваемся.
– Таких вот уродов, как этот парень из кафе, – говорит Саша, – я ненавижу! Всюду им надо влезть, везде встрять. Мир, Андрюша, понимаешь, – это ничейная территория, пространство неопределенности, а не какой-то отстой…
– И что из этого?
– Да ничего, – удрученно говорит Саша. – Ничего, кроме того, что всякий урод норовит тебе настроение испортить. Сидишь вот, думаешь о чем-то, сочиняешь… нет… подойдет и, понимаешь, всё испортит, весь кайф сломает… Ладно! – После некоторой паузы уже более миролюбиво произносит Саша и протягивает мне руку. – Пора по домам… Не переживай! Видишь, есть все-таки на свете высший смысл… А ты боялся. Всё, давай… Меня Нинка ждет…
Я остаюсь один посреди улицы. Вокруг полно народу. Все торопятся, толкают друг друга. Идти мне, собственно, некуда. Дома меня никто не ждет, на работе я уже сегодня отличился, а единственный друг спешит к какой-то Нинке. Я поворачиваюсь и возвращаюсь в кафе. Надо, думаю, еще посидеть и выпить. Можно даже с тем парнем. Расспросить его поподробнее про эту Джулию, и вообще…
Весна. Дуэль в табакерке
Капри: город
Весна на Капри безоблачна (ошметки редких облаков не в счет) и степенна. После бессонной гостиничной ночи, проведенной в Неаполе, и утренней болтанки парома одолевающая усталость странно проясняет голову. Страхи, страсти, навязчивые мысли исчезают, открывая мир твоему глазу, большому и сосредоточенному, как у циклопа. В зрачке плещется желтизна – это лимонные деревья с огромными, кажущимися увечными плодами тихо проплывают мимо, покуда я от Марина Гранде в неспешном вагончике фуникулера поднимаюсь в город.
Центральная площадь Капри, загроможденная ресторанами, едва ли дает возможность оглядеться. Яростно слепит солнце. Повсюду – суетливые туристы, пестро одетые, толкающие друг друга, шелестящие картами. Со всех сторон слышна иностранная речь: немецкая, английская, русская.
– Вовочка, я кому сказала, ничего со столов не трогай! – мешковатая русская мамаша непонятного возраста дергает к себе белесого младенца мужского пола, потянувшегося было к столику с сувенирами.
Среди всей этой толчеи неподвижными кажутся только фигуры официантов. Высокие, важные, они стоят как греческие статуи у своих ресторанов, горделиво оглядывая людскую сутолоку. Мы, мол, тут синьоры, а не какая-то фигня на побегушках.
Мимо солнечной площади по направлению к лысой горе, охваченной кольцом трассы, не торопясь движутся автомобили. Они здесь какие-то странные, не настоящие, будто с отрубленными задами. Металлические ящерицы, потерявшие хвосты. Ящериц на острове тоже хватает. Выползают откуда-то на камни, на парапеты и замирают, готовясь при малейшей тревоге шмыгнуть обратно, с глаз долой.
Вместе с толпой я прохожу крошечную площадь и углубляюсь в город. Иду по старой, наверное, средневековой улице мимо возбуждающих манекенов, выставленных в подсвеченных витринах. Читаю надписи: BVLGARI, ROBERTO CAVALLI, DOLCE & GABBANA, VERSACE, SWAROVSKI. Где-то рядом, если, конечно, верить рекламному путеводителю, есть стела с изображением Ленина. Правда, он на ней похож не на вождя мирового пролетариата, а на какого-то хитрожопого мафиози. Но всё равно, раз уж я тут, надо ее обязательно посмотреть.
Город словно куда-то торопится, нахлобучивая друг на друга постройки безо всякого порядка. Средневековое здание стоит, втиснутое между романским стилем и мавританским, придавленное сверху античной руиной, над которой угрюмыми блоками топорщится конструктивизм. Улицы все время змеятся, норовят забраться вверх, сузиться, превратиться в каменные тропинки или даже лазы, постоянно смыкающиеся над головами туристов арками. В закоулках этих лабиринтов сыро и прохладно, несмотря на май. Американцы предпочитают сюда не ходить. Они привыкли к правильной геометрии своих городов, к строгой параллельности и перпендикулярности улиц, где пространство открыто, обозримо взгляду полицейского на все четыре стороны. Или, может, они опасаются подхватить какую-нибудь средневековую кладбищенскую лихорадку вроде той, что отправила в лучший мир невинную душу Дейзи Миллер. Заглядываю в патио маленьких гостиниц. Всюду одно и то же: стройные ряды античных колонн, на которых вместо крыши лежат длинные деревянные жерди, увитые плющом.
Сады Августа
Сады Августа, зрительный зал роскошного театра, мягко, но сильно сдавливают мое сердце. Отсюда весь остров напоминает гигантскую табакерку на колеблющейся нефритовой подставке моря, простроченного пенными линиями и белыми чайками, висящими над волнами. Чайки кричат так, что можно оглохнуть. Внизу замерли как будто отодвинутые от острова рукой исполина серые арки– утесы, выточенные стихиями и выскобленные взглядами туристов.
Испанская речь… Исхудавший смуглый дед в красных шортах и рубашке тропической расцветки (чилиец, аргентинец?), заведясь, что-то ритмично втолковывает своей жене, ветхой, как он сам, и едва держащейся на ногах. Наверняка декламирует Неруду. Ведь чилийский Орфей приезжал сюда, стоял на этом месте, ошеломленный, пожирая глазами нефритовое море, которое ему хотелось выпить всё, без остатка. Слушал прибой, осыпающий поцелуями берег. И ему мнилось, что сам он – этот прибой, а Матильда, его возлюбленная, – неподвижный каприйский берег. Неруда снисходительно оглядывал здешние кактусы. Те, что он когда-то видел на отрогах Анд, стояли грозными военными колоннами, высоченными, оснащенными шипами. А эти каприйские казались ему игрушечными, напоминавшими зеленые ракетки от пинг-понга, утыканные колючками. Неруда приехал на Капри со своей Матильдой, в которую был влюблен до беспамятства. Эрвин Черио, историк, натуралист, местный джентльмен, поселивший Неруду на своей вилле, деликатно удалился, угадав его страсть к Матильде, и не появлялся у себя несколько недель.
Может, и мне тут повезет? Хотя навряд ли. Этот тип, калифорнийский историк, не покинет поле битвы добровольно. Да и к тому же деликатность – не его конёк.
Филологический заплыв
Господи! Еще два дня назад моя голова была занята совсем другими мыслями. Я жил себе скромно в тихой гостинице, поздно вставал, гулял по Неаполю, вечером возвращался в гостиницу на ужин, а потом подолгу курил на балконе, уткнувшись в книгу «Стихи капитана». И вдруг как-то разом всё в меня ворвалось. Сначала раздался телефонный звонок. В трубке я услышал спокойный мужской голос:
– Здорово, старик! Это Костя. Костя Бойцов.
– Костя? Это ты?
– Нет, блин, – упрекнули меня. – Это кто-то другой. Дело к вечеру, старик, так что давай начинай уже врубаться.
– Как ты меня нашел? – и тут я почему-то осознал, что мои безмятежные дни в Неаполе закончились.
С Костей Бойцовым мы познакомились много лет назад, еще студентами филологического факультета. Я учился на английском отделении, а он – на итальянском. Костя был выше меня на целую голову, широкоплеч и блондинисто красив. Но не зазнавался, а, напротив, оказывал мне всяческое покровительство и даже пытался знакомить с девушками. Впрочем, из нас двоих девушки всегда выбирали его. Учеба и девушки давались ему одинаково легко. Он лихо, в две недели, писал курсовые, быстро одолевал толстенные учебники и одновременно успевал ухаживать за всеми красавицами нашего факультета. На экзаменах Костя неизменно восхищал всех преподавателей, даже самых высокомерных, глядящих на студента как на дождевого червя. В кругах, близких к деканату, ходили слухи, что его, скорее всего, оставят в аспирантуре при кафедре – такой чести в те годы удостаивались лишь немногие. Один раз я даже стал свидетелем, как сам декан поздоровался с Костей за руку. В общем, всё складывалось в его жизни как нельзя удачно.
И вдруг в деканат приходит бумага из милиции: Костя задержан при незаконном пересечении государственной границы. Никто ничего не мог понять. Как? Наш Костя? Отличник и активный общественник? Думали – ошибка, какое-то недоразумение. Кто-то из деканата набрался храбрости и позвонил в КГБ. Там сдержанно подтвердили: да, гражданин СССР Константин Аркадьевич Бойцов, 1969 года рождения, задержан 12 мая 1990 года патрульной службой в районе нейтральных вод Финского залива. Ведется следствие.
Выяснилось, что Костя приехал в Выборг, взял напрокат лодку, уселся в нее и принялся грести в сторону Финляндии. Отойдя на несколько километров от советского берега, он натянул водолазный костюм, спрыгнул в воду и поплыл. И тут его заметили с патрульного катера. Месяц Костя провел под следствием. На допросах всё время бубнил одно и то же: дескать, с детства любил море и приключения, захотел поплавать, не знал, что граница так близко, больше не буду. Вскоре дело закрыли за недостатком улик, и Костю выпустили. Но ни о какой академической карьере речи уже идти не могло: работники деканата, преподаватели, вчерашние Костины друзья теперь шарахались от него как от чумного. Я тоже после этой истории старался держаться от него подальше. Однажды мы случайно столкнулись у «Дома книги» на Невском. Зашли в кафе. Костя взял пива и принялся рассказывать.
– Понимаешь, старик, – говорил он, – мне бабки были нужны. А где их взять? Я туда, сюда, ни хрена не выходит. Везде платят копейки. Ну, ты сам знаешь. И тут мне один мужик сказал, что в Финляндии водка бабок стоит до фига.
– Ну?
– Что ну? А у нас – пять рублей. Врубаешься теперь?
– При чем тут водка-то?
– При том. Я взял десять бутылок и камеру от автомобиля. Привязал бутылки к камере, положил это все в лодку и погреб на ней через залив прямо к финнам. Лодку потом бросил и поплыл сам. Плыву, камеру перед собой толкаю. И тут слышу: катер тарахтит. Засекли все-таки. Главное, прикинь, берег был уже близко. Ну что делать… Камеру я шилом проткнул – и всё, привет. Водка утонула. Главное – шито-крыто. Тут они меня выловили под белы рученьки. Поставили на палубе. Стою как дурак – только вода стекает. Я говорю: «Ребята, заблудился». А они ржут. Знаем, говорят, как ты тут заблудился. Ты это, говорят, прокурору будешь объяснять. Ну а мне, знаешь, терять нечего, стою, ржу вместе с ними. Еще холодно так. Тут, значит, капитан выходит. Морда злая, заспанная. И давай на них орать: «Что, – кричит, – тут за хрень еще развели?! Откуда вода на палубе?!» Орёт не затыкаясь: «Повторял и повторяю! Кто будет херово пидарасить палубу, того – лично отымею во все места, которые найду! Теперь ты, – говорит и ко мне поворачивается: – Из-за таких, как ты, – говорит, – мы ночей не спим, границы родины, блядь, охраняем!» Я сплюнул ему под ноги и говорю: «Дурак ты, батя! Из-за таких, как я, тебя, старого мудака, на флоте держат! Понял?!» Тут он совсем взбесился. Заорал что-то, задрочил ногами. «Увести, – кричит, – и наручники надеть!» Прикинь? Я еще два часа потом в наручниках сидел.
Костя допил пиво и поспешил по каким-то срочным делам, предварительно взяв с меня обещание никому о том, что он мне рассказал, не болтать. И я сдержал обещание. Почти. Единственным человеком, кому я под большим секретом рассказал эту историю, была моя бывшая жена Джулия.
Вскоре я потерял Костю из виду на несколько лет. От общих знакомых узнал, что какое-то время он жил в Таиланде, где чуть не попал в тюрьму из-за наркотиков, но вовремя удрал. Потом я слышал, что он уехал в Калифорнию, там три года учился, женился на итальянке и поселился в Неаполе. Мы несколько раз встречались, когда он приезжал в Россию, и один раз – даже в Нью-Йорке, где Костя подрался в ресторане с черным официантом. Ему показалось, что его обсчитали. (Но эту историю я расскажу вам в другой раз.)
С тех самых пор, с той драки в ресторане на Парк-авеню, мы ни разу не виделись. И вдруг – этот звонок.
– Ты как меня нашел?
– Это секрет, – насмешливо сказал Костя. – Лучше скажи, чего ты меня сразу не набрал, когда приехал? Как вообще дела?
– Давай это… пересечемся…
– Не выйдет, старик. Я не в Неаполе. Мы с Робертой двинули на Капри. Она отпуск взяла.
Поделиться книгой: