Осень в карманах

И я, уже готовый ей помогать, с энтузиазмом принялся рассказывать. Долго говорил о традициях готической школы, потом, заведясь, перешел к возгордившемуся разуму Просвещения, считавшему себя мерилом всеобщего, а свои идеи и смыслы – непреложно-окончательными. Человеческий разум, объяснял я Бровкиной, уверовал в свои силу и мощь. Он демонически замахнулся на самую тайну творения, пожелал стать равным Богу и в результате породил монстра. В таком духе я проговорил минут сорок. Пока я все это рассказывал, Бровкина старательно скрипела ручкой.

– Поняли? – спросил я ее веселым голосом.

Она неопределенно кивнула и тут же поинтересовалась:

– А фто титать?

«Ах ты, моя умница!» Назвал несколько книг и статей. Она внимательно записала. Про роман ужасов, сказал я, прочтите в статьях Чамеева.

– План дипломной работы составьте, – посоветовал я.

Думал, на этом наш разговор закончится. Но Бровкина не уходила и стала задавать разные вопросы. Фколько фтраниц долфен быть диплом? Фколько наименований в фпифке литературы? Как оформить фнофки? Каким фрифтом надо набирать? Каким кеглем? Какого рафмера долфны быть поля?

Она трясла своими толстенькими щечками, сыпала вопросами, стрекотала как кузнечик, и я вдруг поймал себя на мысли, что мой прежний энтузиазм как-то сам собой выветрился и что я немного устал от нее. Но тотчас же устыдился своих мыслей и принялся всё ей подробно растолковывать.

– Пока идите в библиотеку, книги поищете, – напутствовал я ее на прощание.

Я, конечно, хорошо знал, что некоторых студентов посылать в библиотеку совершенно бесполезно. Библиотека их только озлобляет. Если они находят мало книг по теме, то жалуются, что не могут писать, потому что им не хватает научного материала. Если же книг оказывается много, то они тем более жалуются, что все уже написано, и им нечего добавить. Но Бровкина, как мне показалось, была не такой.

– Сходите в библиотеку, – еще раз повторил я для верности.

На том мы и расстались.

Однако дня через три Бровкина снова ко мне подошла. Я стоял в дворике филфака и курил.

– Андрей Алекфеевить! Я тут ходила в библиотеку и нифего там не нашла. Книг не нафла. Ни одной. Не фнаю, фто и делать теперь…

– Как не нашли?! – удивился я.

Бровкина молча разглядывала свои ботинки и вдруг приоткрыла рот и принялась громко, с усилием дышать, как рыба, выброшенная на берег.

– Как не нашли? – повторил я свой вопрос как можно мягче. – Таня, вы куда вообще ходили?

Бровкина кое-как справилась со своим дыханием и стала торопливо рассказывать. Выяснилось, что она ходила в районную библиотеку, «офень хорофую».

– Таня! В районных библиотеках таких книг не бывает! Вам надо в научную библиотеку! В Российскую научную библиотеку, понимаете?!

– Фто? – спросила она слабым голосом.

– Ладно, – сказал я миролюбиво. – Давайте пойдем поищем аудиторию. Я вам, так и быть, всё расскажу.

Аудитория быстро нашлась. Она снова уселась напротив меня, достала всё тот же блокнот и приготовилась записывать. Я ей подробно рассказал о том, где находится Публичная библиотека, как она устроена, какие бывают каталоги. Она понимающе кивала.

Прошла еще неделя. Помню, после занятия запирал аудиторию на ключ, и меня громко окликнули. Обернулся и увидел Бровкину.

– Мофно?

Я открыл дверь и пригласил ее войти.

Бровкина сняла куртку, уселась за стол и сразу же объявила:

– Андрей Алекфеевить! Я не фнаю, фто пифать!

– Как?! – растерялся я. – Вам ведь всё уже было рассказано, разве нет?

Бровкина насупилась, опустила голову и замолчала. Ее толстенькие щечки задрожали. Казалось, она вот-вот разревется. Но я тоже решил молчать.

– Я титала, титала «Франкенфтейн» Фелли, – произнесла она, наконец, задыхаясь, – и нифего, нифего там не нафла… того, фто вы говорите. И теперь не фнаю, фто пифать…

Я вздохнул и снова принялся рассказывать. Произнес какие-то слова о просветительском разуме, о человекообразном монстре, разуверившемся в добрых смыслах, и чуть подробнее остановился на образной системе. Но говорил недолго. Я вдруг почувствовал, что присутствие Бровкиной странным образом тормозит течение моей мысли.

– А ефё фто? – тряхнула луковичной головой Бровкина, когда я закончил.

Я сказал, что, если она всё как следует изложит, этого будет вполне достаточно.

– А фто титать?

Я подумал, что всё это как-то странно, и снова назвал ей несколько книг. Бровкина записала, но было видно, что уходить она не собирается. Какое-то время она молчала, а потом вдруг огорошила:

– Я фё-таки так и не поняла, фто мне сначала делать? Пифать или титать? И как это оформить?

С этого дня Бровкина почему-то сделалась очень настойчивой. Она стала регулярно подходить ко мне, и у нее появились новые вопросы. Как фделать правильно фнофки? Фколько нуфно профитать науфных книг? До фкольки работает библиотека? Я очень подробно ей всё объяснял. Шло время, однако вопросов у Бровкиной не убавлялось. Наоборот, с каждой нашей встречей их становилось всё «больфе». Фто пифать во введении? Так. Фто в факлюфении? А в офновной фяфти? В любом моем ответе она почему-то всегда находила повод для нового вопроса. А фколько долфно быть глав в первой фяфти? Как это, «от меня фавифит»?! А обыфно фколько бывает? А в ваклюфении фто пифать? Вопросы росли огромной вавилонской башней, и, казалось, им не будет конца. Некоторые начали повторяться и, как спортсмены в долгой олимпийской гонке, стали выходить на второй круг, потом – на третий, на четвертый…

– А фто титать? Вы мне диктовали, а я лифтофек потеряла… Фнофки как делать, напомните, пофалуйфта…

Я продолжал дисциплинированно ей отвечать.

– Кто будет в комиффии? Елена Михайловна будет? А Ларифа Валентиновна? Неифвефно? А когда будет ифвефно? О биографии Мэри Фелли нуфно пифать? Не нуфно? Хорофо…

Я терпеливо давал пояснения. Но с какого-то момента заметил, что Бровкину они почему-то всегда не устраивают.

– Всё поняли? – допытывался я.

В ответ – молчание, надутые щечки и тяжелое дыхание. Значит, не поняла. И я принимался объяснять сызнова. А сейчас поняли? Бровкина на каждый мой ответ теперь только недоуменно пожимала плечами. Было видно, что она ждет от меня чего-то большего.

В конце концов ее непонятливость начала меня раздражать. Я стал разговаривать с ней уже резко и нетерпеливо. Но и Бровкина, похоже, была не слишком мною довольна.

– Я фнова текфт пофмотрела и не нафла там нифего, фто вы рафкафали, и теперь не фнаю, фто пифать…

– А что я вам рассказал?

– Не помню… Помню, фто ифкала и не нафла…

Я вдруг почувствовал, что выбиваюсь из сил, что ничего не могу ей объяснить, только напрасно трачу время и, главное, уже и не хочу ничего объяснять. Я не понимал, откуда этот абсурд свалился мне на голову и почему у меня ничего не получается. Ведь раньше получалось. Вроде всё как следует ей растолковываю, очень подробно, подробней некуда… Захотелось бросить всё к черту, уволиться, куда-нибудь уехать, далеко, подальше от Питера, скрыться от всех, засесть за какие-нибудь статьи. Только бы не участвовать в этой кошмарной викторине.

– В фём фофтоит Профвефение? – допытывалась Бровкина. – А романтивм? В фём их равнифа? Уфе объяфняли? А я ффё равно не понимаю…

– Таня! – взмолился я однажды. – У меня кроме вас еще куча дел!

В ответ Бровкина сухо попрощалась и ушла. Обиделась. Ну и слава богу! Я праздновал победу.

Оказалось – преждевременно. Бровкина объявилась уже через несколько дней и с новой порцией вопросов. Видимо, просто взяла короткую паузу, готовясь перед очередным штурмом. Начался очередной тур этой абсурдной телевикторины.

Бровкина стала моей тенью. Она подкарауливала меня возле аудиторий, подстерегала во дворике, дежурила в буфете и, если я туда по привычке заходил, тут же подсаживалась за мой столик.

Я начал от нее прятаться. После каждого занятия, увидев у дверей Бровкину, я, извинившись, устремлялся в мужской туалет и там отсиживался до конца перерыва. Завел привычку бегать курить на набережную – подальше от факультета. Перестал появляться в буфете, предпочитая морить себя голодом, только бы не видеть ее физиономии и не слышать ее вопросов. Сделался рассеянным, на лекциях никак не мог сосредоточиться, всё время отвлекался, забывал, что говорил еще минуту назад. Ночью подолгу ворочался, прежде чем уснуть, – перед глазами стояла Бровкина. Она занимала теперь все мои мысли.

Мне стало казаться, что прежний мир, огромный, богатый, вдруг катастрофически сузился, сделался бедным, как осенняя курточка Бровкиной. Стали исчезать минуты, часы, и даже вещи куда-то сами собой провалились.

Тем временем сентябрь, тепливший остатки летней жизни, уже подошел к концу. Начиналась осень. По-петербургски сумеречная и бессмысленная. С бесконечными дождями, тучами над головой и грязью под ногами. Бровкина была неугомонна и продолжала меня преследовать. Я окончательно потерялся и уже совершенно не знал, что делать.

Однажды схватился за спасительную соломинку. Когда Бровкина в очередной раз ко мне подошла, строгим голосом научного руководителя велел ей принести кусок текста.

– Тогда и будем разговаривать! – резюмировал я.

Я думал, что в следующий раз увижу ее нескоро. Ошибся. Бровкина объявилась уже через неделю с пятью тощими страницами текста. Я вздохнул с облегчением: слава богу, хоть что-то сдвинулось с мертвой точки. Но придя домой и усевшись читать, я снова растерялся. «Поэт Шелли, – писала она, – очень интересовался религией и электричеством, а также уважал Иисуса Христа». Остальную часть текста занимала длинная цитата из книги Чамеева о Мильтоне. Почему Бровкина заговорила вдруг о Мильтоне, я так и не смог понять, сколько ни силился. Но в конце она снова взяла слово и подвела итог: «Мильтон, – написала она, – как всем известно, был слепым английском поэтом».

– Это никуда не годится! – заявил я Бровкиной на следующий день, возвращая ей ее листки.

– А фто тогда пифать? – снова спросила она.

Мой трюк не удался. Телеигра «Фто? Где? Когда?» продолжилась. Вопросы множились, как вурдалаки в дешевом фильме ужасов. Я в какой-то момент поймал себя на мысли, что скоро, как Бровкина, начну шепелявить.

Наконец не выдержал. Прямо в коридоре разорался как сумасшедший. Как генерал из рассказа Чехова «Смерть чиновника».

– Оставьте меня в покое! – кричал я. – Хватит уже за мной ходить! Идите и работайте самостоятельно!

Студенты и преподаватели, проходившие в этот момент мимо, оборачивались на меня с испугом. Но мне было все равно – я продолжал кричать…

Через час мы с Михеевым сидели в буфете и пили кофе. Я уже пришел в себя и немного успокоился. Но мне нужен был его совет, что с ней делать. Буфет выходил окнами в сад, где было по-осеннему пусто. Слышно было только, как дерутся и кричат вороны. Я заметил Михееву, что осенью они кричат как-то по-особенному, с театральным надрывом, будто хохочут. Михеев покачал головой:

– Вы просто устали, дорогой мой.

– Александр Анатольевич, – спросил я, – вы ведь столько лет со студентами…

– Да уж…

– Чего ей от меня надо, а? Какой во всем этом смысл?

– Как «какой смысл»? – удивился Михеев. – Очень просто. Я вам скажу, мой дорогой. Эта Бровкина попросту хочет, чтобы вы за нее написали весь диплом.

Тут я хлопнул себя по лбу. Действительно, все оказалось очень просто.

И Теодор Драйзер

– Андрей, в чем дело?! – металлический голос заведующей прерывает мои воспоминания. – Вы что решили, что у меня без вас других дел не хватает?

– Елена Михайловна…

– Надеюсь, вам, доценту кафедры, не нужно объяснять ваши прямые обязанности?! Кто на лекции сказал, что Драйзер – дерьмовый писатель?!

Я отвечаю, что никому и никогда ничего подобного про Драйзера не говорил.

Драйзер был большим нескладным человеком. Он жил в стране, где с самого начала победили либеральные идеи. Он видел, как из топей и болот люди вознесли к тучам самый великий город мира. Как они прокладывали железные дороги, как создавали и разоряли банки, как, выбиваясь из последних сил, в ожесточении жрали друг друга.

Однажды он пришел в сиротский приют для мальчиков – известный всему миру писатель. Воспитатели попросили его подождать, посидеть в зале и засуетились. Детей спешно отмыли, почистили и одели в аккуратные рубашечки и брючки, специально приготовленные для таких торжественных случаев. Потом их вывели к Драйзеру, выстроили перед ним по росту и велели читать стихи. Драйзер сидел на стуле, большой нескладный человек в клетчатых штанах, и, наклонив голову, слушал. Потом он вдруг снял очки и заплакал. Полез в карман, достал носовой платок, огромный, белый, совершенно неуместный, и принялся неловко утирать слезы. Когда чтение стихов закончилось, он с усилием поднялся, хотел что-то сказать воспитателям. Не смог. Известный писатель…

Наверное, в тот момент он острее всего почувствовал, что все бессмысленно. Что люди давно уже провозгласили относительность всех вещей, исключая шкурные. Что бессмысленно даже искусство, особенно профессиональное. Что нужно всеми силами пресекать красоту, пресекать всякую складную, членораздельную речь, что нужно картавить, запинаться, безжалостно ломать ее косноязычием.

Я повторяю Елене Михайловне, что никогда прилюдно не называл Драйзера дерьмовым писателем, и зачем-то назло добавляю:

– Но, честно говоря, всегда хотел его так назвать.

Апенко устало смотрит мне в глаза:

– Так, декабрист Лунин… Знаете… шагайте-ка отсюда. – Она тянется к каким-то бумагам у себя на столе, давая мне понять, что разговор окончен. – А Бровкину, – говорит она на прощание, – раз вы не справились, я отдаю Михееву.

Философ-постмодернист и новый роман

– Ты их всех распустил, и Бровкину, и остальных, – учит меня уже через час философ– постмодернист Александр Погребняк.

Мы созвонились, договорились встретиться и вот теперь сидим в кафе. Снаружи – штормовой ветер, раскачивающий черные голые деревья. А тут, внутри, очень тепло и уютно. Мягкий свет желтых абажуров. Крошечные манерные столики и венские стулья вокруг них аккуратно расставлены вдоль стен и вдоль широких окон, выходящих прямо в тихий внутренний дворик, по которому не спеша прогуливаются голуби. Над нашим столиком – копия старой гравюры, изображающая набережную Невы, черную водную гладь и низкие фасады на другой стороне реки. Негромко играет джаз. Мы пьем кофе и курим сигареты.

Саша учит меня жить. Это несчастье с ним всегда случается почему-то именно осенью. Я давно заметил, что осенью, обычно в октябре, его глаза по любому поводу, даже самому незначительному, начинают наливаться мыслью, а речь – желчной философской назидательностью. Осень – его время. Саша ведь очень любит хорошо одеваться и демонстрировать купленные в местах, известных только ему одному, всякие куртки, свитера, рубашки, платки. А когда это еще можно делать, если не осенью? Летом, как известно, много одежды не требуется, а зимой и весной всё, даже самое эксклюзивное, приходится прятать под теплым пуховиком. Поэтому Саша может развернуться только осенью – и философски, и вообще. Сегодня он как раз в ударе.

Осудив мою мягкотелость, Саша переходит к продуктам питания и начинает высказываться в том смысле, что вот в Италии везде подают хороший кофе, а у нас, даже если переплатишь в два раза, все равно принесут какое-нибудь дерьмо.

– Принесут из принципа, понимаешь? – развивает свою мысль Саша. – Чтобы лишний раз ткнуть тебя носом, что ты, мол, не в Италии, чтоб знал свое место, и вообще…

Но тут разговор неожиданно сам собой прерывается. По дворику, прямо к окну, где мы сидим, приближается девушка. У нее красивые скулы и смешная разноцветная прическа. Ноги обуты в высокие сапоги с металлическими пряжками. В левой руке она держит большой букет из осенних цветов, а правой вытирает слезы. Девушка подходит к урне, резким движением швыряет в нее букет и, круто повернувшись, устремляется прочь.

– Интересно, – говорю я после некоторого молчания. – А что у нее произошло, что она так?…

– Интересно до офигения… – равнодушно произносит Погребняк.

– Нет, ну Саш… правда…