Помоги проекту - поделись книгой:
Американский историк Дж. Фриз приводит следующие данные о лицах с семинарским образованием среди приходского духовенства в 1835–1904 гг:
За 25 лет, с 1835 по 1860 год, количество священников, окончивших духовные семинарии или академии, возросло почти вдвое. Очень низким оставался образовательный уровень церковнослужителей – дьяконов и псаломщиков. У дьяконов он никогда не поднимался выше, чем в 1860 году, а в 1904 г. упал даже ниже уровня 1835 года! В целом же, самые высокие показатели образованности духовного сословия зафиксированы в источниках в 1880–1890-х годах.
Как мы видим, уровень образования приходских священников средневолжских епархий был довольно высоким. Однако одновременно наблюдалась устойчивая тенденция оттока лиц, получивших хорошее образование, из рядов священно– и церковнослужителей. Следующая таблица прекрасно иллюстрирует динамику изменения удельного веса священнослужителей с академическим и полным семинаристским образованием в Самарской и Симбирской епархиях в период с 1896 по 1913 гг.
Какследует из таблицы 11, количество священников с академическим и полным семинарским образованием непрерывно сокращалось, что было связано в первую очередь с тем, что многие лица, получившие семинарское образование, не спешили вставать на стезю служения церкви. В одном из отчетов обер-прокурора Синода отмечалось, что «довольно часты такие явления, когда из 50–60 окончивших семинарию, в священники идут лишь 2–3, много 5 человек. Большинство, особенно лучшие, оставляют духовное звание, поступая в высшие светские учебные заведения»[231].
Митрополит Вениамин (Федченков) в своих воспоминаниях пишет по этому поводу следующее: «В семинарию шли совсем не для того, чтобы потом служить в церкви, а потому, что это был более дешевый способ обучения детей духовенства. Дух времени проник уже и в семьи духовенства: детям их не хотелось идти по «духовной дорожке», а учиться на «барина» – в доктора, в инженеры, в адвокаты, но не в пастыри. А сюда шли уже по нужде или менее способные семинаристы, которым не было хода в университеты или институты… И этот утёк кандидатов в духовенство все рос и рос…»[232] Митрополит Евлогий, будучи около 1900 года ректором одной из российских семинарий, всегда с грустью смотрел на семинарские моления в храме перед и после вкушения пищи, бывшие чуть ли не для большинства семинаристов лишь формальностью; многие из них были либо полными атеистами, либо весьма прохладными христианами, не собиравшимися рукополагаться. Просто их родители не имели средств для предоставления выбора им между церковной и государственной школой. Именно этой внутренней церковной неудовлетворённостью молодых людей, вынужденных обманывать начальство ложным благочестием, митрополит Евлогий объясняет бунтарский дух и безобразное пьянство в дореволюционных семинариях[233]. Около половины семинаристов, как пишет митрополит Евлогий, «ничего общего с семинарией не имеет: ни интереса, ни симпатии к духовному призванию…»[234]. Подобного рода сведения встречаются и в других воспоминаниях и статьях современников. В.В. Розанов в статье «Бегство из духовного сословия» писал, что из 60 человек, окончивших Нижегородскую семинарию в 1901 г., только 16 выбрали путь священника. Все выпускники, закончившие курс по первому и второму разряду, заявили, что пойдут в университет, академии, институты. «И, несмотря на прекрасную речь местного преосвященного, никто из них не отступил с намеченного пути. То же произошло и в последующие годы, и не в одной только указанной семинарии, но и во многих других»[235]. Таким образом, настроения в среде учащихся духовных семинарий были далеки от идеалов аскетизма и нравственности. Сами священники, зачастую, не желали своим детям карьеры священнослужителя; это было обусловлено общим снижением авторитета церкви в обществе и невысоким уровнем материального обеспечения пастырей.
По общероссийской статистике, из 2148 выпускников семинарии 1911 года только 574 приняли сан. Как справедливо отмечал митрополит Филарет, «невольник – не богомольник»[236]. Как докладывал в Синод епископ Пензенской анархии, «чтобы не оставлять пасомых без пастырского воздействия, утверждаются в священники дьяконы из неокончивших полного семинарского курса»[237]. В Симбирской епархии к 1910 г. оказалось особенно много вакансий на место дьякона – 54; свободных псаломщических должностей было меньше – 38, а священнических – всего 7[238].
Сокращение числа квалифицированных священников с высоким уровнем образования стало, думается, одной из причин падения авторитета духовенства в народе, о чем с тревогой сообщали в своих отчетах в Св. Синод епископы: «Среди прихожан, к священнику, не получившему полного образования семинарии, замечается слабое доверие, а особенно это заметно в тех случаях, когда разрешаются возникшие у прихожан те или иные вопросы или недоразумения, требующие разъяснения, или когда производятся чтения для народа»[239]. Священники открыто признавались, что боятся выступать с речью перед прихожанами. «На предложение выступить с устным словом, – пишет один из благочинных Симбирской епархии, – обыкновенно получается ответ: «мы не приучены и не привыкли; как-то страшно говорить без книжки»[240]. Духовенство мало читало, почти не интересовалось науками и неохотно пополняло свои знания: «на делаемое настоятелям и церковным старостам предложение выписывать побольше книг обыкновенно слышиться в ответ – «не на что, денег нет». Следует признать, что по характеру настоящего времени нужно обратить внимание на состояние церковных библиотек…» (из отчета по 1-му благочинному округу Карсунского уезда Симбирской епархии за 1909 г.)[241].
Но даже многие из тех, кто окончил полный курс семинарии, не имели широких практических знаний. По этому поводу благочинными неоднократно высказывались сожаления: «наши духовно-учебные заведения не дают сельскому духовенству знаний и некоторых практических умений по первоначальному врачеванию и по сельскому хозяйству.
В деревнях духовенство почти единственная культурная сила. И она бессильна оказать своему приходскому населению помощь и средства»[242].
Нравственный облик многих священнослужителей также не всегда соответствовал сану. По судебным делам консистории наиболее часто встречались такие проступки священников как совершение треб в нетрезвом виде, вымогательство платы за них и разного рода «неблагоповедение»[243]. «Нетрезвость – традиционный порок духовенства», – констатировал самарский епископ Михаил[244]. В 1914 г. в Самарской епархии четыре священника были присуждены к лишению сана, семь псаломщиков исключены из духовного звания, три священника и один дьякон низведены в псаломщики, один псаломщик уволен, двадцать три священника посланы на епитимью, четыре священника перемещены в другие приходы, сорок священников подверглись различным взысканиям[245]. Таковы «скорбные» списки пострадавших. И это не единичный случай.
Так, например, в Пензенской духовной консистории слушалось дело по обвинению псаломщика с. Большой Ивановки Краснослободского уезда Пензенской губернии Николая Веселовского в пьянстве и оскорблении священника Тихона Невзорова. По словам очевидцев, 8 ноября 1904 года во время вечернего богослужения в церковь зашёл сильно пьяный Веселовский и, подойдя к священнику, сказал: «ты – пьяная свинья, я не позволю тебе служить». Священник ушёл в алтарь. В церкви собралось к тому моменту довольно много народа, однако крестьяне не решались утихомирить псаломщика, который продолжал оскорблять священника и их самих. Когда же все таки крестьяне попытались силой вывести его из храма, он заявил, что он-де хозяин церкви и не позволит им этого сделать. В результате псаломщик за свою выходку был отправлен на епитимью в Краснослободский мужской монастырь на месяц[246]. Проживающий при станции Пачелма Чембарского уезда той же губернии г-н Василий Матвеевич Наумов 25 июня 1905 года. Подал в консисторию заявление о том, что священник местной церкви Агафангел Молчанов оскорбил его, обозвав «свиньёй», «негодяем» и «дураком» только за то, что он проехал мимо священнического дома. Молчанов, однако, виновным себя не признал. Наумову пришлось забрать свою жалобу, хотя имелись свидетели этого инцидента (некий Доронин)[247].
Что касается национального состава духовенства средневолжских епархий, то оно было преимущественно русским. Это видно из следующей таблицы:
Точных данных по Самарской и Пензенской епархиям обнаружить не удалось, однако, можно предположить, что они не слишком отличаются от тех, что приведены в таблице 12.
Положение православной церкви и духовенства являлось предметом постоянных размышлений светских публицистов и писателей. В русской литературе XIX можно обнаружить немало любопытных наблюдений над жизнью приходских священников. Образы их порой нарочито карикатурны, а отдельные черты и привычки доведены до абсурда.
О духовенстве и церкви вполне определённо высказался Н. Гоголь в своих знаменитых «Выбранных местах из переписки с друзьями» (1847): «мы вообще знаем плохо нашу церковь. Духовенство наше не бездействует. Я очень знаю, что в глубине монастырей и в тишине келий готовятся неопровержимые сочинения в защиту церкви нашей. Но дела свои они делают лучше, чем мы: они не торопятся и, зная, что требует такой предмет, совершают свой труд в полном спокойствии, молясь, воспитывая самих себя, изгоняя из души своей всё страстное… Говорят, что церковь наша безжизненна, – они сказали ложь, потому что церковь наша есть жизнь…»[249] В ответ критик Белинский обратился к Гоголю с письмом, в котором каждая строчка дышала негодованием: «… Неужели вы не знали, что ваше духовенство находится во всеобщем презрении у русского общества и народа? Про кого русский народ плетёт худую сказку? Про попа, попову дочь, попова работника. Не есть ли поп на Руси для всех представитель глупости, низкопоклонства, бесстыдства – и всех других пороков? Вздор, будто русский народ самый религиозный в мире. Религиозность не привилась у нас даже к духовенству… Большинство русского духовенства всегда отличалось… толстыми брюхами, схоластаческим педантизмом и другими пороками. Его грех обвинять в религиозной нетерпимости и фанатизме: его скорее можно принять за образец индифферентизма в деле веры»[250].
«Вопрос о духовенстве обсуждался и обсуждается иногда в нашей светской литературе, – писало «Христианское чтение», – но и здесь ему придаётся далеко не столько значения, сколько бы он заслуживал… беллетристы изображают нередко типы духовенства, – но какие типы! Это не образы живых действительных людей, а карикатуры чудовищно-уродливые, слишком мало имеющие общего с действительностью»[251]. Например, писатель Решетников в рассказе «Поп Микола Знаменский» изобразил священника, который еле-еле разбирает церковную грамоту, не знает, когда бывает Рождество и Пасха и справляет церковную службу кое-как и когда ему вздумается. Почти всё время он проводит в лесу на охоте за медведями, и постоянно то дерётся, то целуется со своим, таким же добродушным идиотом, как и он сам, и к тому же ещё пьющим, дьячком. Где же, спрашивается, автор нашёл такого русского священника?[252]
Ещё менее правдоподобен рассказ Н. Преображенского «Казанский приход», опубликованный в «Отечественных записках» в 1868 году. Автор нигде не упоминает о деятельности священника, однако диалог его с другими героями рассказа рисует перед читателями образ, совершенно лишённый всякого обаяния[253].
Довольно сочувственно, хотя и не без горького юмора, отнёсся к сельскому священнику Н. Некрасов в поэме «Кому на Руси жить хорошо?» Вот разговор попа с крестьянами:
Впрочем, были попытки изобразить священника и с положительной стороны – в повестях В. Крестовского «Баритон», Ближнева «Семейство Снежиных». Эпизодический персонаж последней – молодой, образованный священник отец Филипп, поначалу пытавшийся осуществлять в приходе разные проекты на благо прихожан. Однако со временем его пыл угас, уступив место обычной рутине и апатии[255].
В романе Данилевского «Девятый вал» описана забавная ситуация, когда к батюшке обращается почтенный отец семейства, дочь которого твёрдо решила уйти в монастырь, с просьбой сказать ему, стоит это делать или нет. Священник пускается в долгие философские рассуждения о том, что монашеская жизнь спасительна для человеческой души, а в конце неожиданно изрекает, что, по правде говоря, монастырь – не место для молодой девушки[256]. Яркую картину беспросветной бурсацкой жизни изобразил в своей нашумевшей книге Н.Г. Помяловский[257].
Таким образом, светская литература довольно точно отразила полярные мнения о церкви и духовенстве, бытовавшие в обществе того времени.
Представление о дореволюционном приходском духовенстве было бы, пожалуй, слишком общим и не столь ярким без обращения к биографиям некоторых выдающихся архиереев, внесших свой вклад в развитие духовной жизни как Среднего Поволжья, так и России в конце XIX – начале XX веков.
В 1891–1892 гг. Самарскую епархию возглавлял Преосвященный Владимир (в миру Василий Богоявленский), спустя много лет принявший мученическую смерть от рук большевиков. Он родился 1 января 1848 г. в с. Малые Морошки Моршанского уезда Тамбовской губернии, окончил духовное училище, Тамбовскую духовную семинарию и затем Киевскую духовную академию, получив степень кандидата богословия. 8 февраля 1886 г. после смерти от чахотки его жены, а потом и единственного сына, он принял монашеский постриг, став настоятелем Козловского Троицкого монастыря в сане архимандрита[258].
В Самаре Преосвященный Владимир проявлял постоянную заботу об устроении церковно-приходской жизни, уделяя особое внимание духовно-нравственному просвещению мирян. Его проповеди оказывали неизгладимое впечатление на слушателей. Чтобы поднять нравственный уровень верующих, Преосвященный организовал в стенах Самарской городской думы духовно-нравственные чтения. Сознавая важность миссионерского служения, Владыка возобновил в церквах противораскольнические и противосектантские беседы. В 15 часов каждого воскресного дня раздавались призывные удары колокола, и архиерей спешил на очередное собеседование, ободрять начинающих миссионеров и верующих самарцев своим присутствием[259].
В Самаре Преосвященный Владимир боролся с вечным злом русского народа – пьянством. Еще в конце 1870-х годов духовенство епархии признало целесообразным создавать церковные общества трезвости, но только при Владимире они реально стали создаваться. Также Владыка открывал и церковно-приходские школы, заботясь о просвещении народа. При нем было открыто 150 церковно-приходских школ, в Самаре построено 10 церквей[260].
Энергичную и самоотверженную деятельность вел Преосвященный Владимир во время неурожая и голода 1891–1892 гг., который пришелся как раз на время его пребывания на самарской кафедре. Во время неурожая в Самаре 1891 г. епископ учредил специальный Епархиальный комитет для сбора и раздачи пожертвований пострадавшим[261]. Владыка не жалел средств и сил, чтобы спасти умиравших от голода. В то же самое время в Самаре находился и будущий «вождь мирового пролетариата» В. Ульянов, тогда еще молодой присяжный поверенный в окружном суде, который заявлял, что «голод, разрушая крестьянское хозяйство, одновременно разбивает веру не только в царя, но и в Бога…»[262] Тогда Владыка Владимир победил будущего революционера. Помощь голодающим была оказана. Но история имеет свойство повторяться на новом витке. Можно вспомнить страшный голод в Поволжье 1921 г., когда под предлогом помощи голодающим из церквей стали изымать все ценности, а духовенство («эту публику») Ленин призывал проучить раз и навсегда самыми жестокими мерами. А ведь еще в Самаре, в далеком от революционных потрясений 1891 году, пролетарский вождь утверждал, что с комитетом помощи голодающим «есть только один способ разговора: рукой за горло и коленкой в грудь»[263].
Во время страшной эпидемии холеры Владыка сам служил панихиды на холерном кладбище, на площадях города устраивал молебны об избавлении от беды. Неоднократно лично посещал безнадежно больных в городских госпиталях и холерных бараках. Призывал горожан не падать духом и пользоваться врачебной помощью. 12 февраля 1892 г. в Самаре при поддержке Владыки было создано епархиальное братство, избравшее Святителя Алексия своим духовным покровителем[264].
Бескорыстное и честное служение епископа Самарского не осталось незамеченным. В мае 1892 г. он был награжден орденом святого равноапостольного князя Владимира III степени. Императорский указ о переводе епископа Владимира на освободившуюся кафедру экзарха Грузии был неожиданностью для самарцев. На вокзал, откуда Преосвященный должен был отправиться в далекий путь, пришлось добираться ночью (3 ноября 1892 г.), так как днем сделать это было невозможно – верующие не хотели отпускать своего пастыря. «Поезд тихо двинулся и унес из глаз наших Владыку, сопровождаемого воплями и слезами. С удалявшимся поездом затихали и звуки колокольного звона над Самарою. Среди наставшей тишины еще сильнее стало ощущение какой-то пустоты в сердце…», – с горечью писали «Самарские епархиальные ведомости»[265].
Одним из самых влиятельных пастырей был епископ Гурий, возглавлявший сначала (в 1892–1904 гг.) после отъезда Преосвященного Владимира в Грузию Самарскую епархию, а затем (с апреля 1904 по январь 1907 г.) – Симбирскую. Он проявил себя как миссионер и неутомимый деятель, немало поспособствовавший развитию миссионерского дела, строительству церквей школ и новых епархиальных зданий[266]. Число церковно-приходских школ в Самарской епархии при нём возросло с 515 с 18 тыс. 366 учащимися до 1 тыс. 253 с 53 тыс. 325 учащимися. В 1901–1902 гг. число женских церковных школ увеличилось до 144. При нём успешно развивалось миссионерское дело. Только в Самарской епархии было открыто 14 новых единоверческих приходов[267].
Епископ Гурий (Сергей Буртасовский) родился в Казани 30 июня 1845 года в семье дьякона. Он сознательно избрал для себя стезю духовного служения. В 1868 году он окончил Казанскую духовную семинарию, затем – Казанскую духовную академию, ив 1871 году принял монашество. В июне следующего года он был рукоположен в сан иеромонаха. Тогда же он стал преподавателем Иркутской духовной семинарии по кафедре богословия. В мае 1885 года он был возведён в сан епископа Камчатского, Курильского и Благовещенского, а в октябре 1892 г. указом Св. Синода назначен епископом Самарским и Ставропольским.
Он имел награды: ордена св. Анны 1-й и 2-й степени и св. Владимира 2-й и 3-й степени, золотой наперстный крест от Св. Синода и панагию с драгоценными украшениями от императора Николая II. В 1903 году он был избран почётным членом Казанской духовной академии, которую в своё время окончил. Скончался владыка Гурий 5 января 1907 г. после того, как простудился во время служения панихиды над могилой блаженного Андрея при Покровском монастыре. На короткое время епископом Симбирской епархии стал Иннокентий, управляющий Свияжским монастырём. На погребении владыки Гурия присутствовали представители самарского духовенства (протоиерей А. Ястребов), церковных старост г. Сурошникова, епископ Пензенский и Саранский Тихон и Иннокентий[268]. 21 февраля 1907 г. симбирскую кафедру занял архиепископ Яков[269].
Показательна судьба Владыки Питирима, архиепископа Самарского и Ставропольского, которая вобрала в себя характерные черты судеб многих других церковных иерархов дореволюционной России, несших свое служение в непростое время либеральных перемен и мрачной реакции, попеременно сменявших друг друга.
К тому времени, когда Питирим стал во главе Самарской епархии, – а это произошло 22 декабря 1913 года, – ему уже было 55 лет. Он был весьма уважаем среди других церковных иерархов, неплохо образован и отличался выдающимися человеческими качествами. К моменту своего назначения он имел ордена Св. Александра Невского, Св. Анны и Св. Владимира 2-й и 3-й степени[270].
Родился будущий епископ на мызе Кокенгаузен, Рижского уезда, Лифляндской губернии в семье протоиерея Василия Окнова. Мальчика назвали Павлом.
В это время (первая половина 70-х гг. XIX столетия) Россия переживала благотворное влияние Великих реформ, главные из которых – крестьянская, судебная и земская – едва начали осуществляться практически, а остальные – военная и таможенная – находились еще в стадии своей разработки и требовали законодательного оформления. Особо следует сказать о церковной реформе, смысл которой обычно ускользает от внимания историков. Между тем, она имела большое значение не только для духовенства, но и для всего общества в целом, предоставив гражданские права священнослужителям и тем самым демократизировав общественную систему. Духовенство из замкнутого сословия превратилось в особый социальный слой, призванный исполнять определенную общественную функцию. Благодаря реформе, Павел Окнов сумел поступить и успешно пройти курс обучения в Рижской Александровской классической гимназии. Он закончил ее в 1879 году[271].
Теперь перед ним открывалась перспектива карьеры на светском поприще, однако молодой человек сознательно избирает другой путь. Он хочет стать священником, вызвав удивление многих. На фоне усиливающихся нигилистических и социалистических умонастроений, особенно в среде недоучившихся семинаристов, на фоне различных негативных фактов жизни православной церкви (таких, например, как полунищенское существование многих приходских священников и проистекающих отсюда непомерных требований платы за церковную службу, низкие моральные и профессиональные качества многих священнослужителей и пр.), которые она всеми силами – в том числе и посредством церковных преобразований – пыталась преодолеть, желание молодого человека посвятить себя духовному служению действительно выглядело странным. Но только на первый взгляд. Ведь даже в самые мрачные годы реакции в церкви было немало по-настоящему талантливых и высокодуховных пастырей.
Спустя два месяца после окончания гимназии, Павел поступил в Киевскую духовную академию и закончил ее со степенью кандидата богословия, что не только давало право преподавания в духовных и светских учебных заведениях, но также открывало возможности для духовной карьеры в рядах черного духовенства. Павел был пострижен в монашество архимандритом Киевско-Печорской лавры Иларионом в церкви Преподобного Антония 3 июня 1883 года[272]. Дальше его карьера развивалась стремительно: через неделю он был рукоположен в иеродьякона Киевским митрополитом Платоном, а еще через неделю – в иеромонаха Михайловского монастыря Чигиринским епископом Виталием, викарием Киевской митрополии. В степени кандидата богословия он был окончательно утвержден 18 июня 1883 года[273].
Указом обер-прокурора Синода Питирим (его монашеское имя) был назначен преподавателем Священного Писания в Киевскую духовную семинарию. Кроме того, он преподавал там и немецкий язык. После нескольких лет преподавательской деятельности Питирим был назначен в 1887 г. инспектором Ставропольской духовной семинарии, а через полгода после своего назначения он становится ее ректором. Он занимал этот пост дважды, в 1887–1888 и 1890 годах, правда, всего лишь несколько месяцев»[274].
Он был возведен в сан архимандрита 8 апреля 1890 г., а в 1891 г. назначен ректором Санкт-Петербургской духовной семинарии, что было честью для сравнительно молодого, 33-х летнего архимандрита[275]. Спустя несколько лет, 15 июля 1894 г. он был наречен в епископа, одновременно продолжая деятельность на посту ректора семинарии. В ноябре 1896 г. он был назначен епископом Тульским и Белевским, а в июне 1904 г. – епископом Курским и Белгородским[276]. В мае 1909 г. Питирим стал архиепископом, а спустя три года возглавил Владикавказскую и Моздокскую епархию. К моменту своего назначения архиепископом Самарским и Ставропольским в декабре 1913 г. он был уже опытным церковным иерархом, попробовавшим свои силы во многих сферах духовной деятельности и показавшим себя весьма незаурядной личностью[277].
Для современного читателя небезынтересным покажется описание церемониала встречи Преосвященного Питирима по прибытии его в Самару, которое автор отыскал в фондах местного архива. Накануне своего прибытия архиепископ прислал телеграмму: «Прибуду завтра восемь вечера благоволите распорядиться»[278]. На вокзале его встречали члены духовной консистории, – Диомидов, Софотеров, Рождественский, священник Ключарев и секретарь Покровский, – а эконом консистории прислал карету с лакеем. С вокзала, сопровождаемый колокольным звоном городских церквей, архиепископ отправился в Кафедральный собор, где его приветствовало местное духовенство[279]. Позже, в архиерейском доме собрались члены консистории, церковно-приходских попечительств и советов, часть городского духовенства, чтобы лично представиться новому владыке и принести поздравления с благополучным прибытием[280].
Архиепископ Питирим возглавлял Самарскую епархию сравнительно недолго, до лета 1914 г., когда началась Первая мировая война. После того, как покинул Самару, Преосвященный недолго пребывал на посту экзарха в Грузии, в ноябре 1915 г. был возведен в сан митрополита и служил на петербургской кафедре. Знакомство Питирима с фаворитом царской семьи Г.Распутиным породили в обществе весьма неоднозначные мнения о его нравственных качествах, а в годы Февральской революции и прямую ненависть со стороны толпы. Вынужденный уйти на покой, митрополит Питирим вскоре скончался во время разгоравшейся гражданской войны на юге России.
За то короткое время, которое архиепископ провел в Самаре, он не мог осуществить каких-либо кардинальных мер по переустройству епархиальной жизни, но, видимо, к этому и не стремился. Его цель состояла в другом. Он продолжил политику своих предшественников в том, что касалось улучшения религиозно-нравственной ситуации в епархии, развития отношений между причтами и прихожанами, внедрения церковно-приходских попечительств и советов. Епархия при Питириме переживала период спокойного и стабильного развития, без бунтов и мятежей, без широкой атеистической и социалистической пропаганды, без подстрекательств крестьян к насилию в отношении лиц духовного звания, период, который завершился с началом мировой войны. В жизни Самарской епархии нашли свое воплощение тенденции, заложенные еще реформами Александра II, что в немалой степени было обусловлено политикой «умиротворения» П.А. Столыпина. Дальнейшие перипетии российской истории – революция, гражданская война и установление Советской власти – фактически перечеркнули весь опыт реформирования церковной жизни, накопленный на протяжении последнего периода существования империи. Церковь была открыто названа врагом государства и народа.
Итак, в XIX столетии православное духовенство представляло собой замкнутый и пронизанный духом кастовости социальный слой, – поставленный на службу государству и полностью подчиненный ему, оторванный от реалий общественной жизни, чуждый интересам общества и полностью лишенный права как-либо выражать свои собственные. В пореформенные годы происходит процесс – его исходным пунктом выступила церковная реформа – превращения духовенства из сословия феодальной эпохи в одну из социальных групп зарождающегося капиталистического общества. Отсталая политическая система самодержавной монархии замедляла развитие этого процесса. Сохранение кастовости духовенства было выгодно самодержавию, поскольку церковь активно поддерживала существующий порядок, являясь оплотом консервативных сил. В то же время власти понимали, что церковь нуждается в серьезном реформировании, без которого ей не выбраться из кризиса, охватившего все стороны её жизни. В рассматриваемый период возросла потребность в поддержке церковью расшатывающейся государственной власти как перманентного господства во всех сферах общественных отношений. Возросло значение религии как инструмента осуществления легитимации власти[281]. Для этого требовалось привлечь церковную элиту, тесно смыкавшуюся с политическим истеблишментом, – черное духовенство. Ярко выраженные черты сословной замкнутости дали некоторым исследователям повод назвать его «монашеским орденом». Вовлечение высшего слоя духовенства в политику еще более углубило раскол в рядах духовного сословия – первоначально латентный, а затем все более явственный.
Противоречия между священнослужителями и низшим клиром существовали и внутри белого духовенства, которое своим моральным обликом и практической деятельностью формировало мнение в обществе о церкви в целом. Для прихожан был важен уровень образования священника. Пастыри с низким уровнем образования не пользовались особым доверием. В Среднем Поволжье основная масса священников имела законченное семинарское образование. В Симбирской епархии их число в 1909 г. составляло более 80 %, в Самарской и Пензенской – соответственно 66 и 78 %%. В целом по стране средний уровень образования приходских священников был ниже, чем в Среднем Поволжье.
Однако в рассматриваемый период количество священнослужителей с полным семинарским образованием непрерывно сокращалось, что объяснялось в первую очередь нежеланием выпускников семинарии становиться на путь духовного служения. Престиж профессии священника был, как никогда, низок. Это отмечали в своих воспоминаниях митрополиты Евлогий и Вениамин.
Западный историк Р. Пайпс даже категорично заявил, что до самого конца императорского режима духовенство оставалось обособленной кастой, которая не пользовалась ни любовью, ни уважением; ее в лучшем случае терпели[282]. Полностью с такой оценкой нельзя согласиться, но доля истины в ней есть.
Таким образом, на рубеже XIX–XX веков епархиальная организация Русской православной церкви в Среднем Поволжье представляла собой сложившуюся систему, позволявшую церкви осуществлять свою деятельность в этом регионе. Это, впрочем, не означает, что консисторское управление было лишено внутренних противоречий и отвечало велениям времени, тем насущным задачам, что стояли перед церковью. Системный кризис, охвативший церковь в рассматриваемый период, был в какой-то степени порожден негибкостью и ограниченностью консисторской системы, ее низкой способностью адекватно и быстро реагировать на происходящие в епархиях события. С целью придать ей большую эффективность и разрешить целый комплекс проблем, связанных с взаимоотношениями причта и верующих в приходе, власти попытались создать приходское церковно-общественное самоуправление в виде попечительств и, позже, церковно-приходских советов. Эти преобразования имели узконаправленные цели, не претендующие на коренное изменение приходского уклада и всего строя церковно-общественных отношений. Учреждение попечительств осуществлялось нерешительно. Они мыслились лишь как подходящий инструмент для разрешения проблемы материального обеспечения православного духовенства. Духовенство до середины XIX века являлось замкнутым и пронизанным духом кастовости социальным слоем, поставленным на службу государству. В пореформенные годы оно постепенно теряет черты сословности, превращаясь в одну из социальных групп индустриального общества. Хотя реформирование его социального статуса происходило сверху, по инициативе официальных властей, правительству так и не удалось провести его до конца последовательно. В конечном счете, эта непоследовательность привела к тому, что многие представители духовенства стали критически относиться к властям. Одновременно обострились отношения причта и верующих. Явственно обозначился серьезный разлад церковной жизни.
Глава II
Деятельность Русской Православной Церкви в Среднем Поволжье
§ 1. Участие церкви в общественно-политической жизни
Русская Православная Церковь старалась играть активную роль в политической жизни Средневолжского региона, хотя по целому ряду актуальных проблем и не могла занимать позицию, отличную от позиции официальных светских властей. Речь идет, прежде всего, о проблемах выбора путей реформирования системы государственного и церковного управления, как на центральном, так и на региональном уровнях, кардинального пересмотра всего комплекса государственно-церковных отношений, решения наиболее острых противоречий в экономической и социальной сферах жизнедеятельности приходского духовенства, которые больно ударяли по его престижу, сковывали его деятельность и мешали установлению доброжелательных и искренних отношений с верующими.
Консервативные взгляды священников далеко не всегда находили понимание и поддержку среди прихожан. Скорее, наоборот. Поэтому многие священнослужители с неохотой решались вступать в откровенные беседы с ними по злободневным вопросам, ограничиваясь лишь обычными богослужениями в храме. Но все же, как отмечал епископ Симбирской епархии, «духовенству волей-неволей приходилось выступать среди своих прихожан в качестве разъяснителей таких вопросов, которых оно доселе не касалось»[283]. «…Священник в селе часто является единственным образованным человеком, – писал в своем отчёте в Синод волынский архиепископ Антоний, – поэтому ему приходится давать оценку всех событий жизни не только религиозной, но и политической и общественной, особенно в теперешнее смутное время, когда деревня осаждается разными развратителями, врагами русского самодержавия и православной веры…»[284] Таким образом, духовенство не оставалось и не могло остаться в стороне от стремительно разворачивающихся политических событий, волновавших все общество.
Начавшаяся в 1904 г. русско-японская война вызвала целую волну патриотических заявлений и желание помочь русской армии, сражавшейся на Дальнем Востоке. Сразу же после начала боевых действий во всех церквях произносились молитвы о даровании победы русскому оружию. Монастырям и церквям предлагалось отчислить из своих средств какую-либо сумму на лечение раненых и больных воинов и помощь семействам лиц, призванных на войну. Настоятелям и настоятельницам монастырей и духовных учреждений Самарской епархии предписывалось сообщить, какие у них могут быть свободные помещения под госпитали и на сколько кроватей, а также изыскать как средства для поддержания этих госпиталей на всё время надобности в них, так и благонадёжных лиц из среды поселян для ухода за больными и ранеными. Во всех храмах за каждым богослужением производился особый тарелочный сбор в пользу воинов. А для лучшей организации помощи учреждался специальный епархиальный комитет[285].
Самарский епископ извещал обер-прокурора Св. Синода о согласии духовенства 10-го благочинного округа Бузулукского уезда и 1-го округа Бугурусланского уезда выделить на нужды армии и флота со всех получаемых доходов по 3 рубля и 1 %. В ответ на всеподданейшем докладе К.П. Победоносцева император начертал 23 апреля 1904 г.: «Прочел с удовольствием и искренне благодарю»[286]. Чуть позже самарское духовенство Бугурусланского, Бузулукского, Николаевского и Новоузенского уездов принесло в пользу общества Красного Креста, вдов и сирот павших нижних чинов, на санитарные нужды действующей армии и усиление флота пожертвования: единовременное – в количестве свыше 730 рублей и постоянное – в виде помесячных процентных отчислений из братских доходов причтов, церковных сумм и жалованья или таких же взносов от 1 до 6 руб. с причта, причем причтами 5-го благочинного округа Николаевского уезда решено собирать с церквей округа помесячно в течение года 500 руб. в помощь осиротевшим семействам воинов-уроженцев Самарской епархии[287].
Особое внимание уделялось детям воинов, павших или раненых в войнах. Епархиальные власти стремились чтобы эти дети принимались в приюты, устраиваемые при наиболее обеспеченных церквах и монастырях. Желая выяснить какие из мероприятий и в каком масштабе могли бы быть осуществлены в этом направлении, епархиальные власти разработали положение, включавшее в себя: 1) мероприятия, не требующие дополнительных казённых ассигнований (освобождение от платы за учёбу, например) и 2) мероприятия, для которых необходимы такие ассигнования (помощь тем, кто взял на воспитание сирот)[288]. Надежда епархиального начальства на то, что будет развиваться, прежде всего, первый тип мероприятий, нашла живой отклик со стороны духовных заведений епархии. Так, в войну с Японией, монастыри епархии готовы были принять на своё полное содержание 120 детей, а учебные заведения духовного ведомства – отменить существующие ограничения при приёме и предоставить стипендии почти для 170 детей[289].
В мирное время в приходах также осуществлялся сбор пожертвований в пользу раненых и больных воинов. Так, например, согласно данным духовной консистории, в Самарской епархии он составил в 1889 г. 965 руб. 45 коп.[290], а в 1908 г. – 519 руб. 60 коп.[291]
Благородную миссию по оказанию помощи пострадавшим от военных конфликтов православная церковь осуществляла совместно с другими ведомствами и организациями. При этом церковные приходы играли, по сути, роль первичных ячеек. Другим ведомствам для сбора средств уже не надо было создавать свои собственные структуры. Их безвозмездно предоставляла церковь.
Главным партнёром церкви в этом деле выступило Российское общество Красного Креста. Обращение председателя РОКК к духовным властям с просьбой «принять к сердцу интересы Российского общества Красного Креста приглашением священнослужителей возможно чаще обносить кружки в церквях и соответствующими поучениями приглашать верующих к деянию на доброе дело» нашло живой отклик[292]. В 1895 г. Св. Синод постановил об особом сборе в пользу общества. Во всех храмах вывешивалась специальная афиша о сборе, а священник обращался к пастве с соответствующей проповедью[293]. О степени успешности начатого дела и роли духовенства в нём можно судить по посланию председателя РОКК, в котором, в частности, говорилось, что императрица Мария Фёдоровна (общество находилось под её покровительством) признавала заслуги православного духовенства «всегда сердечно относящегося к целям общества», и выражала по поводу их совместной деятельности своё удовольствие[294].
Неудачная война с Японией оказалась прологом к первой русской революции. Пожалуй, впервые за долгий период времени церковь стала столь востребованной властью в качестве своеобразного идеологического щита. На церковь обрушилась ярость революционеров различных оттенков и либерально настроенной интеллигенции. «Господствующие классы прилагали все усилия к тому, чтобы охранительное влияние церкви сделать наиболее глубоким. С этой целью церковь была призвана воспитывать подрастающее поколение в духе лозунга «православие, самодержавие, народность». Обязательное преподавание во всех учебных заведениях закона божия и церковно-приходские школы обслуживали эту цель и являлись мощным оружием реакции», – писал один советский автор[295]. Надо отметить, что православная церковь на протяжении истории всегда придерживалась осторожных консервативных взглядов на решение тех или иных общественных проблем. С подчинением государству она окончательно лишилась возможности каким-либо образом выражать самостоятельную точку зрения, сделавшись официальным рупором светской власти. В этом заключалась главная трагедия церкви в дореволюционный период. Как верно, на наш взгляд, заметил западный исследователь истории православной церкви в XX веке Д.В. Поспеловский, «это одиночество церкви в активно живущем мире в тисках государственного пресса, воспринимаемого обществом как союз церкви и государства, то есть как показатель реакционности и антинародности церкви, лишало ее надежды на поддержку общественности в противостоянии госаппарату и заставляло опираться на этот аппарат как на единственную ее опору за пределами крестьянской массы»[296]. Впрочем, и крестьяне, как мы увидим далее, не всегда поддерживали духовенство. Не в этом ли «одиночестве в активно живущем мире» стоит искать многие беды церкви в период, когда в результате революции сменился государственный строй? Когда церковь подверглась невиданным до того в русской истории репрессиям и казням, страшному опустошению храмов, грабежу и насилию? Общество же, фактически, промолчало, за редким исключением, допустив подобную практику властей.
Вот что писали, например, «Самарские епархиальные ведомости» в 1905 году: «Растёт раздражение народа против духовенства, так как народ чувствует себя правым, и надеется на нравственную защиту и сочувствие к себе со стороны духовенства. Не встречая ни того ни другого, народ озлобляется не только против духовенства, но и против церкви»[297].
Как верно пишет один из современных исследователей проблемы, события начала революции, как и стачечное движение пролетариата весной-летом 1905 г., застало православных священнослужителей врасплох. Не случайно Н.П. Розанов отмечал, что до самой революции 1905–1907 гг. «политики отцы боялись как огня»[298]. Церковь не сумела своевременно разглядеть те изменения, которые произошли в русском освободительном движении и встретила революцию 1905–1907 гг. устаревшими методами пастырской работы. Однако, уже в первые месяцы революции духовенство начало осознавать эти недостатки (такие, как, например, неэффективность обычной церковной проповеди) и приступило к поиску новых средств воздействия на народ.
По вопросу о борьбе с революционным движением мнения в среде духовенства разделились. Одна часть, более консервативная, придерживалась традиционных методов работы с паствой. Другая же, часть, непосредственно сталкивавшаяся с революционно настроенными рабочими в своих приходах, осознавая полный неуспех обычной проповеди в рабочей среде, начала заниматься поиском причин такого положения вещей. На страницах церковных изданий разгораются дискуссии о приходской реформе, о восстановлении в русской церкви соборности, о переводе богослужения на русский язык с целью сделать его более понятным простому народу. В результате поиска инструментария для «угашения смуты» «передовая часть» духовенства была вынуждена обратить внимание на внутрицерковные проблемы. Группа 32-х петербургских священников, выделившаяся из среды столичных пастырей, положила начало образованию обновленческого течения в Русской православной церкви[299].
Православная церковь в первую русскую революцию собиралась примирить противоборствующие стороны. Это нашло яркое выражение в послании Св. Синода от 14 января 1905 года, подписанном высшими иерархами церкви, – митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским Антонием, митрополитом Московским и Коломенским Владимиром и митрополитом Киевским и Галицким Флавианом. В нём говорилось: «В столице и других городах России начались стачки рабочих и уличные беспорядки. Люди русские, искони православные, от лет древних навыкшие стоять за Веру, Царя и Отечество, подстрекаемые людьми злонамеренными, врагами Отечества, десятками тысяч побросали свои мирные занятия, решились скопом и насилием добиваться своих будто бы попранных прав, причинили множество беспокойств и волнений мирным жителям, многих оставили без куска хлеба, а иных из своих собратий привели к напрасной смерти, без покаяния, с озлоблением в сердце, с хулою и бранию на устах. Преступные подстрекатели простых рабочих людей, имея в своей среде недостойного священнослужителя, дерзновенно поправшего многие обеты и ныне подлежащего суду церкви, не устыдились дать в руки обманутым ими рабочим, насильственно взятые из часовни, честный крест, святые иконы и хоругви, дабы, под охраною чтимых верующими святынь, вернее вести их к беспорядку, а иных и на гибель…
Св. Синод, скорбя о пагубных настроениях в современной жизни русского народа, именем… Церкви Православной умоляет всех чад ея: Бога бойтесь, Царя чтите и всякой власти, от Бога поставленной, повинуйтесь»[300]. Св. Синод обращался и к епархиальным архиереям. Так, на имя самарского епископа Константина, пришла телеграмма, подписанная митрополитом Антонием: «Св. Синод поручает Вашему Преосвященству пригласить подведомственное духовенство употребить всё своё пасторское воздействие к устранению междоусобия среди населения, поучая его в своём поведении и в отношениях к ближним действовать в духе христианского братолюбия»[301]. Тогда же, в ноябре 1905 г., епископ Константин обратился с воззванием к жителям Самарской губернии: «Тяжёлые дни гражданского переустройства переживаем мы ныне! Вся жизнь наша сдвинулась с прежних устоев; создаются новые общественные отношения между людьми; с большим трудом – мучительно вырабатываются новые формы общественной жизни… Создаются политические партии – возникает борьба между ними: это неизбежно в жизни гражданского общества. Но, как поставленный на страже духовной жизни православных граждан г. Самары пастырем, умоляю их с терпимостью и любовью относиться друг к другу: быть православным не значит, ведь, быть человеком какой-нибудь одной политической партии. Церковь всех, без различия их политических убеждений зовёт к миру и согласию»[302]. Другим важным аспектом деятельности церкви было то, что «через духовенство проводилась основная агитационно-пропагандистская, а также осведомительная работа царских властей в деревне»[303]. Приведем лишь один красноречивый пример. В 1905 г. крестьяне повсеместно стали получать письма с предложением вступить в тот или иной политический союз, причем для пущей убедительности при письмах прилагались примеры общественных приговоров революционного характера. Настоятель Покровской церкви г. Сызрань протоиерей Агринский писал о том, что «темная масса народная, соблазняемая предложением даровой земли и подстрекаемая к насильственному захвату ее, приходила местами в большое волнение…»[304]. В этой ситуации прихожане нередко обращались за советом к священнослужителям. В результате, «приходилось им прочитывать текст форм приговора и разъяснять смысл каждого пункта. Эти разъяснения приводили слушателей к осознанию того, что писания этих приговоров есть только злоупотребление их темнотою со стороны врагов правительства…»[305]. Епископ Самарский и Ставропольский Константин в неспокойном 1905 г. сообщал в Синод о том, что священники в беседах с крестьянами опасаются касаться экономических вопросов, чтобы не вызвать «побоища». Тем священникам, которые пытались с помощью Евангелия внушить смирение, крестьяне прямо заявляли: «Ты что читаешь нам Евангелие? Мы, ведь, это часто слышали. Ты почитай-ка теперь о земле, – вот почему это некоторые владеют участками, а у некоторых нет ничего?»[306] Священники Самарской епархии читали в церквах составленные епископом поучения, в которых прихожанам внушалась мысль, что «цель жизни – нравственное усовершенствование человека, что все устроение жизни должно быть основано на любви» и т. д.[307] Подобные проповеди не встречали одобрения у прихожан, желавших получить от священника ясный ответ о том, как жить дальше в условиях растущих социальных противоречий и имущественного расслоения. Гораздо более привлекательными в их глазах выглядели призывы революционных агитаторов, чья аудитория в 1905 г. резко возросла в ущерб традиционной церковной проповеди и народным чтениям, устраиваемым местными причтами. Прямым результатом этой волны революционной агитации стало, во-первых, существенное ухудшение материального положения причтов, зависящих от поддержки верующих, а, во-вторых, постепенное исчезновение былого доверия к словам и действиям служителей церкви. Об этом косвенно свидетельствуют такие данные: в Самарской епархии в 1905 г. не было на исповеди 33 тыс. 480 чел., а в следующем – 32 тыс. 361 чел.[308]
Ради справедливости, стоит отметить, что имели место и совершенно противоположные случаи. Например, во время осмотра церкви г. Алатырь Симбирской епархии преосвященным Гурием певчие на клиросе пели духовный концерт «Свыше пророцы». Владыка похвалил пение: «как стройно и правильно поют; какие хорошие голоса; кто эти певцы?» Священник сообщил, что поют рабочие из алатырских железнодорожных мастерских[309]. К сожалению, подобных случаев было не так много.
Исследователи отмечают рост антиклерикализма в деревне в начале XX века.[310] Своего пика он достиг в 1905–1907 гг. Правда, открытых выступлений крестьян против духовенства было немного: по подсчетам С.М. Дубровского, в масштабах всей страны они составили лишь 0,5 % от общего числа выступлений[311]. На Среднее Поволжье пришлось 10,3 % всех крестьянских выступлений, или, в среднем, по 2,8 – на уезд[312]. Росту крестьянского движения, направленного в определенной степени и против церкви, сильно способствовали неурожаи и голод 1905–1906 гг. Впрочем, как отмечает Дубровский, «что касается выступлений против духовенства, то они тонули в общей борьбе против помещиков и царских властей»[313]. Тем не менее, протесты крестьян по поводу наличия слишком больших (по их мнению) земельных наделов причтов дали основание некоторым историкам для того, чтобы выдвинуть тезис о том, что крестьянство в 1905–1907 гг. выступало против священников как, прежде всего, землевладельцев. В частности, С. Мельгунов утверждает, что «на причт, владеющий наделом, крестьяне смотрят как на помещичий элемент…»[314] Тот же Дубровский, невзирая на им же приведенные данные, прямо пишет, что «эти земли (церковные –
Однако при более внимательном знакомстве с документами становится ясно, что все обстояло далеко не так, как преподносится двумя авторами. И не только ими. Можно утверждать, что действительно имевшие место в ряде районов радикальные выходки крестьян против причта с угрозами отобрать излишки земли у церкви еще не дают основания для постулирования столь решительного и безапелляционного заключения. Известны отдельные случаи, когда в Самарской губернии сельские общества в деревнях Михайловке Бузулукского и Острой Луке Николаевского уездов, в селе Красненьком Новоузенского уезда и других местах отобрали землю у церковных причтов[316]. «В ноябре 1905 г. секретарь Самарской духовной консистории писал в Синод о том, что «аграрные беспорядки в Самарской губернии коснулись и церковных земель (выделено нами
Как показывают документы, волна аграрных беспорядков, захлестнувшая в 1905 г. страну, не обошла стороной и островки церковных земель. В ряде мест угрозы переросли в самовольный захват причтовых земель крестьянами. Вместе с тем, надо отметить, что возмущение со стороны последних было вызвано не самим фактом наличия у причта определенного количества земли (хотя это тоже играло свою роль), а вполне конкретными причинами, заключавшимися прежде всего в неблаговидном поведении священнослужителей, взимавших поборы за требы, и направлено против духовенства как такового, как представителя государственной власти, выступавшего в глазах крестьян притеснителем свободы, смысл которой выражался анархическим «все дозволено». Поэтому не стоит преувеличивать значение действительно имевшей место борьбы крестьян против церковного землевладения.
Вот что сообщал, к примеру, в своем отчете в Синод самарский епископ Константин: «Смуты и волнения, происходившие в 1905 г. и охватившие всю страну», выразились и «в действиях сельских обществ, которые неблагоприятно могли влиять на церковно-приходскую жизнь. Так, например, под давлением прихожан… в некоторых селах церковные старосты отказались от уплаты сборов на содержание духовно-учебных заведений и другие епархиальные нужды за вторую половину 1905 г.; некоторые сельские общества отказывались платить причтам положенное жалованье или убавляли таковое…»[319] Недовольство прихожан поборами со стороны причтов способствовало нагнетанию антицерковных настроений. Епископы Самарской и Симбирской епархий неоднократно отмечали в своих отчетах в Синод, что во многих местах прихожане поднимают вопрос о полном прекращении всяких выплат духовенству»[320]. В этом смысле любопытно замечание симбирского епископа, сообщавшего следующее: «…Чем проще, так сказать, серее прихожане, тем они усерднее и щедрее на пожертвования. Прихожане же причисляющие себя к… интеллигенции в этом отношении легкомысленнее, а потому на пожертвования… скупее. Эти интеллигенты, зараженные религиозным вольномыслием, маловерием и политическо-революционными идеями, проявляли свою заразную душевную болезнь к соблазну простого народа, одни в политических манифестациях, в речах революционного содержания на сходках и митингах, другие же – в явном сочувствии этим манифестациям и речам»[321].
Впрочем, и в самом духовенстве замечалось брожение на политической почве. Так, например, самарскому губернатору стали поступать заявления о противоправительственной деятельности некоторых священнослужителей, в частности, об участии их в сельских митингах, произнесении ими революционных речей[322]. А к Преосвященному Самарской епархии обратились несколько священников одного из благочинных округов с просьбой «разрешить всему духовенству собраться в Самаре с целью образовать общий союз, чрез который они намерены были примкнуть к «общему освободительному движению»[323].
Синод был всерьез обеспокоен подобными настроениями, охватившими некоторые слои духовенства, и 10 марта 1906 г. издал по этому поводу указ, в котором говорилось о том, что «при получении достаточно основательных сведений о вредной деятельности кого-либо из священно-церковнослужителей Епархиальным Преосвященным надлежит немедленно… удалять такового с местам преступной его деятельности, с целью пресечения таковой, чрез вызов к архиерейскому дому или в монастырь…устраняя тем необходимость принятия тех или иных мер со стороны административных властей»[324]. В то же время обер-прокурор Синода связался с министром внутренних дел относительно того, «не признано ли будет возможным сделать распоряжение, чтобы полицейские власти в таких только случаях прибегали к аресту и предварительному тюремному заключению священнослужителей, когда со стороны последних обнаружено противление принятым епархиальными начальствами мерам пресечения преступной их деятельности или когда таковые меры своевременно не были или не могли быть приняты»[325]. Как говорилось в указе, «следовало всемерно поддержать влияние священнослужителей на массы темного сельского населения»[326].
Одним из эффективных способов достижения этой цели являлось участие православной церкви в выборах в Государственную Думу. Закон о выборах предоставлял духовенству широкие избирательные права. В выборах могло принять участие практически всё городское духовенство. Сельские священники, имевшие в частной собственности установленный земельный ценз, могли участвовать в уездных съездах землевладельцев. Церковная земля, находившаяся в распоряжении сельских причтов, давала право тем настоятелям церквей, которые не обладали земельным цензом, принимать участие в предварительных съездах мелких землевладельцев, избиравших уполномоченных на уездный съезд. Предоставляя духовенству широкие избирательные права, правительство, по-видимому, надеялось на его поддержку как во время выборов, так и в самой Думе[327]. И оно не ошиблось в своих расчётах. Синод признавал «желательным и благовременным призвать православное духовенство к деятельному участию… в деле выбора достойнейших народных представителей», для чего епархиальным архиереям предлагалось следующее: во-первых, «надлежало пригласить всех священников, имеющих право по церковно-имущественному цензу, непременно явиться на предстоящие выборы», во-вторых, следовало приложить все старания к тому, чтобы в выборщики, а затем и в члены Думы вопию «возможно большее число духовных лиц, пользующихся доверием своих собратий, а не доверием врагов религии», в-третьих, все выборные собрания желательно предварять молебствиями и разъяснять избирателям, «сколько добра принесет народу Дума из людей благоразумных и верных, настолько же зла нанесет ему такая Дума, в которую сумели бы проникнуть враги святой веры и престола»[328].
Синод обратился к епархиальным архиереям со специальным посланием, в котором говорилось следующее: «Призывая Божие благословение на открывающуюся таким образом для выборных людей от всей земли русской общественно-государственную деятельность, Св. Синод признаёт необходимым поручить епархиальным архиереям обратиться к подвластному им духовенству с архипастырским призывом, дабы пасторы церковные, в настоящем деле великой государственной важности, приложили всё тщание к достойному выполнению воли Августейшего Монарха и оправдали высокое доверие Государя Императора к православному духовенству, руководствуясь при выборах членов думы единственно пастырской их совестью и долгом, не увлекаясь при сём посторонними влияниями и памятуя только о благе Отечества и нуждах народных»[329].
Эти установки оставались практически неизменными на протяжении выборных кампаний во все четыре Думы. В итоге, в 1-й Думе (27 апреля – 8 июля 1906 г.) оказалось шесть священников (левые и центристы) и два епископа (оба правые), во 2-й (20 февраля – 3 июля 1907 г.) – епископы Платон и Евлогий и 11 священников, трое из которых были кадетами, четверо – эсерами, а остальные – правыми. В 3-й Думе (1907–1912 гг.) представительство духовенства значительно возросло и составило 45 депутатов: епископ Платон и 15 священников примкнули к правым, епископ Евлогий и 13 священников – к умеренно-правым, два священника были националистами, четверо – прогрессистами и девять – октябристами. В 4-й Думе (1912–1917 гг.) число священников составляло 46 человек, из которых сорок являлись правыми[330]. Причиной резкого «поправения» духовенства, в последних двух Думах, отчасти стало то обстоятельство, что после 1907 г. священнослужителям было запрещено присоединяться к левым партиям[331].
Низшее духовенство обязывалось вести агитацию за выбор кандидатов, намеченных епархиальным начальством. На священников возлагались полицейские функции по выяснению политической благонадёжности кандидатов. Особенно тщательно проверялись кандидаты от крестьян. Епархиальное начальство требовало от благочинных и рядовых священников составления списков крестьян, которых «в полной уверенности могло бы рекомендовать для выбора по волостям»[332].
Приходское духовенство средневолжских епархий совершенно не было представлено в первых трех Думах. В Думу 2-го созыва депутатом от Самары был избран эсер Василий Архангельский, сын дьякона. Он окончил самарское духовное училище и семинарию, а также духовную академию в Москве. Одно время преподавал философию и педагогику в Тобольской духовной семинарии, а затем стал редактором газеты «Волжский вестник». За слишком вольные взгляды он вместе с другими сотрудниками редакции был арестован и выслан в Тобольскую губернию. В Госдуму он приехал прямо из тюменской тюрьмы[333]. В 3-й Думе одним из 13 депутатов от Самарской губернии был октябрист Владимир Львов, который после окончания историко-филологического факультета Московского университета хотел уйти в послушники в монастырь. Для этого он даже слушал курсы в Московской духовной академии[334]. Он был повторно избран и в следующую Думу.
В состав ее депутатов вошли священники от всех трех губерний. От Пензенской губернии депутатом стал протоиерей кафедрального собора Пензы Владимир Лентовский, примкнувший к правым. От Самарской губернии в Думу прошли два священника: благочинный Семен Крылов, вошедший в группу центра, и священник с. Морша Николаевского уезда Вениамин Немерцалов (националист)[335]. Во фракцию националистов вошел и протоиерей, настоятель кафедрального собора Симбирска Сергей Медведков (от Симбирской губернии). Он окончил Смоленскую духовную семинарию и Санкт-Петербургскую духовную академию; преподавал Священное Писание, еврейский язык и гражданскую историю в Симбирской духовной семинарии и там же исполнял обязанности инспектора и ректора. Кроме того, он являлся благочинным соборного духовенства, цензором проповедей и председателем епархиального училищного совета[336].
Значение участия духовенства в думских выборах и дальнейшую деятельность священников-депутатов в стенах Думы не стоит слишком переоценивать – в большинстве своем они отстаивали, прежде всего, узкопартийные, а не церковно-приходские интересы. Хотя вряд ли можно считать до конца правильным мнение, что «православная церковь осталась на выборах в Думу выброшенной за борт государственного корабля», доля истины в нем есть[337]. Потому что, как пишет тот же автор, «церковь никогда не смотрела на тех пастырей, что прошли в Государственную Думу, как на полномочных и даже вообще сколько-нибудь правомочных выразителей взглядов и убеждений православного духовенства, а всегда признавала их только исполнителями мандатов тех политических партий, которые провели этих пастырей в Думу»[338].
Церковь как таковая старалась держаться подальше от политики. И, тем не менее, многие ее представители в годы первой русской революции и послереволюционный период приняли активное участие в деятельности такой политической организации как «Союз русского народа», по-другому именуемой «черной сотней». Между тем, официальное определение Св. Синода о разрешении духовенству участвовать в монархических организациях последовало лишь 15 марта 1908 г., где говорилось о том, чтобы «…предоставить епархиальным преосвященным по ближайшему их усмотрению разрешать и благословлять участие подведомого им православного духовенства в деятельности союза русского народа и других монархических патриотических обществ, если уставы и деятельность таковых обществ остаются в согласии с установлениями православной церкви и ее иерархии и служат ко благу отечества нашего…»[339]
Как отмечается в одном западном исследовании, посвященном проблеме «черной сотни», «николаевский режим играл на религиозных чувствах народа ради «ресакрализации самодержавия и поддержания его законности» (выражение профессора Г. Фриза), но сама церковь с середины XIX века двигалась к большей автономии. Поэтому местным епископам была предоставлена возможность самим решать дела с «черной сотней»[340]. Результатом такой самостоятельности стало то, что духовенство оказалось особенно широко представлено в низших звеньях «черной сотни»: около трети всех ее отделов на селе возглавляли священники[341]. Крайне правые получили поддержку и со стороны влиятельных церковных иерархов, среди которых были митрополиты Московский – Владимир (Богоявленский) и Киевский – Флавиан, епископ Таврический Алексей и в особенности архиепископы Волынский – Антоний (Храповицкий) и Саратовский – Гермоген[342]. Без их поддержки «Союз русского народа» никогда не смог бы превратиться в сколь-нибудь серьезную политическую силу.
Симбирский епископ Гурий распорядился напечатать в «Симбирских епархиальных ведомостях» программу «Союза» для распространения её среди крестьян. «Мне желательно, – писал Гурий, – чтобы наше духовенство, особенно священники ознакомили с Союзом русского народа своих прихожан в видах привлечения их к этому союзу, в предотвращении влияния на них представителей и агитаторов разных политических партий, сеющих смуту»[343]. Священники Симбирской епархии в церквах открыто агитировали за правых и называли кандидатов других партий «представителями дьявола»[344].
Духовенство Среднего Поволжья также участвовало в местных организациях «Союза русского народа». В начале 1905 г. в с. Бессоновка Пензенской губернии под руководством священников и полиции было создано общество под названием «Союз русского народа имени Георгия Победоносца». В престольный день, 20 июля, члены общества устроили расправу над своими политическими противниками из числа местных крестьян. Около тридцати человек было посажено в арестантскую камеру при волостном правлении. Но крестьяне сумели освободить арестованных, причем многим из них после этого пришлось скрываться[345]. В том же году в Пензенском уезде Пензенской губернии священник Быстров пытался вести черносотенную агитацию. Однако крестьяне пригрозили ему, что сожгут все его имущество и убьют его самого. После этого священник прекратил всякую пропаганду[346].
Поделиться книгой: