Помоги проекту - поделись книгой:
– признать приход юридическим лицом;
– предоставить причту право распоряжаться собранными в приходе суммами;
– создать представительство прихода перед правительством и на суде;
– создать систему избрания священнослужителей на различные должности;
– закрепить юридически и фактически за духовенством широкие гражданские права;
– содержать членов причта только на средства прихода, и
– признать приход низшей земской единицей[145].
В особенности интересен последний пункт программы, позволяющий провести любопытные параллели между земским и приходским самоуправлением. Земства были представительными учреждениями дворянства, воплотившими в себе стремление последнего к независимости, самостоятельности и самоуправлению. Выполняя чисто хозяйственные функции, земства пытались играть и политическую роль общественной власти на местах, правда, неудачно. Приходское самоуправление должно было возродить древнюю функцию прихода как всесословного учреждения, органически выросшего на русской почве и воплощающего в себе символ единства церкви и общества. Однако общественный проект реформирования прихода так и остался проектом, не получив одобрения в правительстве. В 1862 году по инициативе министра внутренних дел Петра Валуева было создано Особое Присутствие для рассмотрения вопроса об улучшении быта белого духовенства, которое разработало свою программу. Она и стала осуществляться в дальнейшем (так называемая «правительственная» программа). Основное внимание в ней акцентировалось на решении проблемы материального обеспечения духовенства. Реформа прихода как таковая теряла свое самостоятельное значение, которое предусматривалось общественной программой, и ориентировалась исключительно на удовлетворение насущных нужд духовенства, что не могло не сказаться на характере ее распространения и функционирования.
Очевидно, что ухудшение быта и условий жизни духовного сословия было детерминировано гораздо более глубокими причинами, чем те, на которые ссылались псевдореформаторы из Св. Синода и Особого Присутствия, утверждавшие, что общество отвернулось от церкви. Дело, видимо, заключалось в разладе самой церковной жизни, снижении профессиональной квалификации и моральных качеств священнослужителей и масштабном кризисе всей системы церковного управления.
На первом заседании Присутствия, состоявшемся 17 января 1863 г., было решено обратиться к местным архиереям с тем, чтобы они представили свои соображения относительно будущих церковных преобразований. Присутствие собиралось на заседания 72 раза, до начала 1882 года, а 16 февраля 1885 г. оно было закрыто. 28 заседаний состоялись в первые четыре года[146]. Присутствие признало приоритетными следующие направления церковных реформ:
– улучшение материального обеспечения духовенства;
– расширение его прав и преимуществ;
– предоставление детям духовенства возможности карьеры в любых сферах;
– широкое привлечение духовенства к преподавательской работе в приходских и сельских училищах[147].
2 августа 1864 года вышло «Положение о приходских попечительствах при православных церквах», которое по своему значению для церковной жизни было так же важно, как и учреждение земств в том же году для светской. И церковно-приходские попечительства /сокращенно ЦПП/, и земства преследовали похожие цели, каждые в своей области, основывались на выборных началах, являясь органами общественного самоуправления, и имели много других общих черт, вплоть до того, что они одинаковым образом были поставлены, будучи порождением либерального реформаторства, под жесткий контроль государства. Круг деятельности попечительств охватывал поиски средств на содержание причтов, церковных зданий, библиотек, приходских школ, домов для духовенства, больниц, богаделен и приютов. Кроме финансовых забот, на плечи духовенства ложилась забота о воспитании и обучении детей бедствующих семей, чтобы предотвратить их нужду в будущем[148]. Попечительства подыскивали работу для безработных и бедных. Функционирование ЦПП должно было сделать общественную роль церкви максимально продуктивной.
Расходы земств были также велики, хотя и ограничивались недостатком денежных средств. На плечи земств ложились такие заботы, как оказание продовольственной помощи населению в случае неурожая и голода, содержание дорог (кроме государственных почтовых трактов), размещение воинских частей, содержание тюрем и охраны заключенных, а также содержание местных крестьянских, судебных и полицейско-административных учреждений[149]. При этом земство было ограничено в полномочиях даже относительно подведомственных ему вопросов и поставлено под контроль губернской власти. Были запрещены совместные действия даже земствам соседних губерний, не говоря уже о том, что не разрешалось создать всероссийский земский орган, координирующий работу земств[150].
Для церковно-приходских попечительств ситуация осложнялась еще и тем, что в отличие от земств приходская система самоуправления не имела четкой вертикальной структуры, включавшей в себя элементы исполнительной и представительной власти (по типу земских уездных и губернских управ и собраний), которая позволила бы преодолеть замкнутость и локализованность деятельности попечительств, довести актуальные проблемы прихода до сведения епархиальных властей и добиться скорейшего и адекватного их решения. Ведь епископы узнавали об этих проблемах лишь из рапортов благочинных и личных инспекционных поездок по епархии. Исполнение принятого решения по тому или иному вопросу замедлялось из-за неэффективности консисторской системы управления, – о чем уже шла речь выше, – и слабости церковной власти на местах. Важнейшие вопросы приходской жизни рассматривались не собранием представителей от духовенства и верующих, а чиновниками консистории.
Согласно «Положению о приходских попечительствах», они создавались «для попечения о благоустройстве и благосостоянии приходской церкви и причта в хозяйственном отношении, а также об устройстве первоначального обучения детей и для благотворительных действий в пределах прихода»[151]. Члены попечительств должны были выбираться из лиц, «отличающихся благочестием и преданностью вере православной»[152]. Поначалу попечительства задумывались как приходские советы. Предыстория их создания вкратце такова. В разных губерниях, в том числе и Симбирской, существовали поселения из отставных нижних чинов, так называемых «пахотных солдат». При этих поселениях действовал институт церковных ктиторов, избиравшихся из военных офицеров для распоряжения церковным имуществом. С передачей в 1857 г. поселений из военного в удельное ведомство все права и обязанности по отношению к ним перешли на последнее, но в силу того, что с исчезновением должности церковных ктиторов удельное ведомство оказалось лишено тех средств, которыми располагало военное, министр императорского двора распорядился вместо ктиторов создать особые советы из прихожан во главе со священниками и выборными старостами. Предполагалось, что они будут заниматься исключительно церковно-хозяйственными вопросами[153]. Именно эти советы и стали прообразом будущих церковноприходских попечительств.
Особое Присутствие следующим образом охарактеризовало смысл создания приходских советов: «Предполагаемое новое учреждение имело бы значение тем более благонадежное для пользы церкви, для дел человеколюбия и самого благочестия, чем более могло бы оно сохранить характер исключительно церковный и даже принять где можно наименование и правила древних русских церковных братств, состоявших под ближайшим руководством священника и дававших обет заботиться не только о нуждах церкви и делах человеколюбия, но и о водворении в членах братства добрых нравов и жития христианского. Такие тесные союзы с церковью не только упрочили бы материальные ее средства, но были бы, без сомнения, самым вожделенным залогом для других высоких целей… Посему первой потребностью для осуществления цели, предположенной в учреждении приходских советов было бы обращение особенной заботливости епархиальных преосвященных на восстановление и учреждение братств при приходских церквах по древним их уставам… В тех местах, где не устроются церковные братства, необходимо обратиться к образованию приходских советов в качестве учреждений церковно-гражданских, требующих только соглашения этих двух элементов, но не совершенного их слияния в форму чисто церковного или религиозного учреждения»[154]. Как отмечает А. Пайков, из вышеизложенного видно, что Присутствие, «приступая к важной задаче оживления и упорядочения в России церковно-общественной жизни, имело в виду как устройство в некоторых местностях России и Сибири церковных советов, так и восстановление братств»[155]. Один из членов Присутствия, киевский митрополит Арсений предложил заменить слово «церковный совет» словом «братство». Мотивировал он это так: «Но что всего здесь опаснее, так это то, что какой-либо услужливый толкователь, для своих секретных целей, народу шепнет, что это учреждение и название заимствованы от церквей иноверных тогда никакие объяснения и убеждения на народ не подействуют, и он, из опасения заразиться иноверием, будет смотреть на учреждение с иноземным названием или равно душно и холодно, или даже враждебно. Хорошо православный народ знает церковное братство…, о церковном же совете теперь он в первый раз услышит и, вероятно, не легко и не скоро убедится…. как в нужде и пользе учреждения, так и в истинном его значении»[156]. В результате долгих споров решено было остановиться на более благозвучном и привычном русскому уху названии «попечительство».
В журнале заседаний Присутствия особо подчеркивалось (и это, кстати, затем было отражено в «Положении» о попечительствах): «Дабы попечительства принесли действительную пользу, желательно, чтобы они состояли из лучших людей прихода, которые поступали бы в члены сего учреждения по чувству усердия к Церкви и любви к ближнему, а не по каким-либо личным житейским расчетам»[157].
Члены Присутствия понимали, что создавать церковно-приходские попечительства следует постепенно, приноравливаясь к местным условиям. Поэтому предполагалось ввести ЦПП в виде опыта на три года, причем не одновременно и сразу, а «по мере удобств и возможности». На практике предстояло выработать те формы деятельности ЦПП, которые будут «полезными». На епархиальных архиереев возлагалась обязанность учитывать потребности тех или иных приходов при создании попечительств, но так, чтобы это не противоречило «Положению» о ЦПП[158].
Председателя попечительства прихожане должны были выбирать из своей среды. Церковные реформаторы отдавали себе отчет в том, что успех попечительств в огромной степени будет зависеть от того, какое участие примут в их деятельности люди, пользующиеся в приходе нравственным влиянием и имеющие достаточные финансовые средства. Основная масса прихожан была бедна, и таких людей было немного. В большинстве сельских приходов к почетным прихожанам принадлежали крупные и средние землевладельцы – помещики, многие из которых сами устроили церкви в своих имениях, другие же старались материально поддерживать приходские церкви. Вряд ли можно было ожидать, что они, привыкшие сами распоряжаться делами, теперь поручаемыми ЦПП. согласились бы принять в них участие в качестве рядовых членов наравне с бывшими своими крестьянами и к тому же под председательством приходских священников, которые по своему образованию и положению в обществе находились гораздо ниже их.
Статья 10 проекта о попечительствах определяла состав и порядок действий общего собрания прихожан. Первоначально предполагалось составить собрание из всех домохозяев прихода, а также из прихожан, имеющих право участвовать в собраниях городского и сельского обществ или дворянских[159]. Но в этом случае от участия в выборе членов ЦПП был бы отстранен широкий круг лиц, не владевших недвижимой собственностью в приходе – мелкопоместные дворяне, учителя, врачи, чиновники, иногородние купцы, ремесленники и пр. Поэтому в итоге решено было допустить к выборам в ЦПП всех прихожан, независимо от их имущественного положения. Вопросы в общем собрании прихожан решались большинством голосов. Для утверждения каких-либо сборов на нужды церкви требовалось не менее две трети голосов[160]. Признавалось полезным, чтобы в состав ЦПП вошли представители волостного управления в целях взаимодействия попечительств и волостных органов.
Согласно статье 12 в тех приходах, где по каким-либо причинам создать коллегиальное ЦПП затруднительно, с согласия епархиального архиерея допускалось возложить обязанности попечителя на одно лицо. Госсовет также выступил против каких-либо знаков отличия членов ЦПП[161].
Процесс создания церковно-приходских попечительств на местах растянулся на долгие годы, протекал чрезвычайно трудно и зачастую замедлялся отсутствием должной решительности и энергии у духовенства и нежеланием участвовать в инициативах церкви у прихожан. В отличие от земств, попечительства не приобрели популярность среди населения. Верующих отталкивали два очевидных обстоятельства: формализм приходской реформы (многие справедливо полагали, что создание ЦПП – это просто иной путь отобрать у прихожан деньги на содержание причта, чего не удалось добиться прямыми поборами за требоисправления), и, – что лишь подтверждало первое, – подконтрольность новых органов самоуправления государственной и епархиальной властям. Епископ Симбирский и Сызранский Гурий писал в 1905 г., что деятельность попечительств нельзя назвать успешной[162]. Причина этого заключалась отчасти в самом «Положении» о попечительствах, отчасти – в неустроенности быта приходских священников. «Положение» среди задач попечительств на последнее место ставило благотворительность, хотя именно это должно было бы являться приоритетным направлением их деятельности[163]. Существенно, что сфера полномочий ЦПП была весьма ограниченной. По справедливому замечанию А. Папкова, «устранение приходского попечительства от контроля над церковными суммами (из опасений вмешательства прихожан во внутреннее хозяйство церкви) не могло не подрывать на первых же порах самостоятельности нового учреждения, не могло не отражаться отрицательно на успешности его трудов по обеспечению храма и причта, так как истинное материальное положение их ускользало от его знания и влияния, наконец, колебало авторитет попечительства и возбуждало сомнения в устойчивости этой формы»[164]. Опасения по поводу того, что прихожане через ЦПП будут вмешиваться в дела церковного хозяйства выглядят странными, если учесть, что вне попечительств те же самые лица помогали церковным старостам ревизовать церковные суммы[165].
Прихожанам так и не было предоставлено право выбора священника и других членов причта. Это обстоятельство затрудняло деятельность ЦПП в плане сбора средств для причта. ЦПП оказались лишены и такой важной функции как посредничество при различных недоразумениях и конфликтах между духовенством и верующими. По мнению Присутствия, это негативно отразилось бы на главной задаче ЦПП – решении хозяйственных проблем. Присутствие сомневалось в беспристрастности мнения членов ЦПП, а также полагало, что функция примирительного суда, в виду смешанного состава попечительств, создаст ненужные трения между прихожанами и причтом. А. Папков пишет, что «Присутствие как будто забывало о том, что рассчитывало при учреждении церковноприходских попечительств на лучших людей прихода. Было ли достаточно оснований у Присутствия выказать к этим людям с самого начала недоверие и заподозривать огульно этих лучших представителей общества в мелочности побуждений и в пристрастном и личном отношении к делу примирительного разбора, если бы оно было им вверено?»[166] По тем же причинам Присутствие отклонило предложение главноуправляющего 2-го-отделения канцелярии Его Императорского Величества о предварительном соглашении епархиальных властей с земскими учреждениями перед открытием ЦПП. Это было бы целесообразно, поскольку по законопроекту о земствах предполагалось допустить представителей церкви к участию в земских делах. Однако Присутствие посчитало, что такая мера поставила бы епархиальных архиереев в зависимость от мнения земств[167]. Недоверие к прихожанам явственно просматривалось и в колебаниях Присутствия относительно допущения общественной инициативы в деле открытия попечительств; «излишне было бы допустить правило, чтобы церковноприходские попечительства вводились непременно во всех приходах, в которых известное по пропорции населения число прихожан станет о том просить…»[168]
Таким образом, проект о попечительствах страдал целым рядом существенных недостатков, которые делали проблематичным повсеместное введение ЦПП и их успешное функционирование в будущем. В ответ на недоверие к себе со стороны церковных властей приходские общества платили той же монетой по отношению к служащему духовенству и его инициативам. Как верно отмечал епископ Гурий, необходимо было сначала освободить «приходского пастыря от всяких полицейских обязанностей, от всего, что пахнет сыском; нужно искоренить из души пастыря воспитанное веками рабское чувство и чрез то развить в нем сознание своего пастырского достоинства»[169].
Историк Джордж Фриз, исследуя проблему образования церковноприходских попечительств, отмечал: «Кампания по открытию попечительств застопорилась, лишь в небольшой степени достигнув намеченных результатов. В действительности, попечительства появлялись в значительном количестве в тех немногих епархиях, где традиции братств имели исторические и давние корни, где власти учреждали приходские советы раньше, или, где образование попечительств жестко контролировалось архиереями… Но даже там, где попечительства возникали и действовали, они не выполняли своей главной функции, а именно, улучшить материальное положение приходского духовенства, в идеале заменив казенное жалованье и доходы от земли более высоким и постоянным доходом. Вместо этого, большинство попечительств сосредоточило свои усилия на строительстве новых или ремонте старых церквей»[170]. Американский автор, несмотря на верное замечание о слабых темпах процесса учреждения попечительств в епархиях, на наш взгляд, слишком упрощает картину, сводя все либо к наличию неких традиций братств между верующими и причтом, обнаружить которые не представляется возможным, либо к действиям светских или церковных властей, к нажиму сверху. Безусловно, при проведении реформы власти прибегали к давлению на прихожан, нередко чрезмерному. Однако, в конечном счете, вопрос об открытии попечительств и их дальнейшей судьбе зависел в значительной мере от прихожан. Вряд ли кто-то мог заставить их, например, добровольно собирать средства для постройки храма или его ремонта. Средства же эти в ряде епархий собирались значительные, как будет показано далее.
Также неверно, на наш взгляд, представлять дело таким образом, что попечительства создавались в основном для того, чтобы финансово обеспечить положение духовенства. Конечно, финансовое состояние причтов оставляло желать лучшего. Об этом мы еще поговорим впереди. Обер-прокурор К.П. Победоносцев, видя неспособность попечительств улучшить материальное положение духовенства, определяет казенное жалованье, что нанесло удар по авторитету церкви. Но сводить церковную реформу только к решению экономических проблем духовного сословия все же не стоит. Речь шла о налаживании диалога причта и прихожан, укреплении влияния духовенства в народе, возрождении церковного прихода, самих духовных, православных основ народной жизни. И все это в условиях серьезных перемен, затронувших самые разные сферы социального устройства. Удалась ли эта попытка наладить диалог с верующими? Вот на этот вопрос и необходимо искать ответ. С нашей точки зрения, церковная реформа справилась с решением этой проблемы отчасти и не везде.
К 1870 г., спустя 6 лет после начала церковной реформы, процесс создания ЦПП все еще был далек от своего завершения, более того, по общеимперской статистике, собранной Дж. Фризом, попечительства существовали менее чем при четверти всех приходов (см. таб. 1). Наибольшее число созданных и функционирующих попечительств наблюдалось в Самарской (66,3 %), Казанской (60,8 %) и Черниговской (31,6 %) епархиях. Даже в Московской епархии, в которой насчитывалось около полутора тысяч церквей, попечительств было всего 25! А в Костромской епархии, где приходов было свыше тысячи (фактически, немногим меньше, чем у вместе взятых Казанской и Самарской епархий), вообще возникло только одно (?!) попечительство. Чем объясняются подобные удивительные цифры? Причин может быть несколько. Во-первых, нежелание и нерешительность духовных властей в деле открытия попечительств. Во-вторых, настороженное отношение к системе ЦПП прихожан, которые не вполне понимали, зачем они нужны. В-третьих, общая малокультурность и неразвитость населения, особенно крестьянского, привыкшего к патриархальности и полагающегося во всем «на барина».
В средневолжских епархиях процесс образования попечительств проходил довольно успешно. Первые попечительства здесь были созданы уже осенью 1864 года. В рапорте священника Николаевской церкви с. Погромного Бузулукского уезда Самарской губернии говорилось: «По сим Его Императорского Величества Указ последовавшего из Самарской Духовной Консистории от 23 октября 1864 года на имя села Погромного священнослужителей с приложениями Высочайше утверждёнными во второй день Августа 1864 года правилами положения о приходских Попечительствах при Православных Церквах: жители… были собраны на мирскую сходку…; избрали из среды себя Приходского Попечителя односельца своего Государственного крестьянина Гавриила Егорова Кирбятева, отличающегося доброю нравственностью и прилежание к Православию имеющего от роду 30 лет и ему кандидата того села Государственного крестьянина Филипа Федотова Сизова сроком на три года»[172]. Настоятели Преображенской и Успенской церквей г. Самары отмечали, что при их церквях городские попечительства открыты в 1865 году[173]. К концу XIX в. попечительства охватили своей деятельностью 80 % приходов Самарской епархии и 33 % приходов Симбирской[174].
Как видно из таблицы 2, в Пензенской и Симбирской епархиях ЦПП существовали при каждой третьей приходской церкви. Их рост проходил хотя и медленно, но неуклонно. В Самарской епархии ситуация была несколько иная. Это была, пожалуй, одна из немногих епархий в России, где церковная реформа принесла ощутимые результаты. Если обратиться к данным по собранным попечительствами денежным средствам, то окажется, что уже в 1879 г. самарские ЦПП собрали 21 % от общей суммы[176]. В дальнейшем эта тенденция сохранялась. Как следует из отчета обер-прокурора Св. Синода за 1909 г., в этом году самарские ЦПП собрали наибольшее количество пожертвований. Их сумма была поистине астрономической – около полумиллиона рублей[177].
Таким образом, за 14-летний период сумма пожертвований, собранных попечительствами, увеличилась в Пензенской епархии в 2,3 раза, в Самарской – в 7,2 раза и в Симбирской – в 2 раза. Число же ЦПП в этих епархиях за то же время возросло соответственно на 1,1, 1,2 и 1,4 раза.
В годы первой русской революции деятельность попечительств несколько снизилась (см. таблицы 4 и 5).
В Пензенской епархии за годы революции число попечительств уменьшилось с 277 в 1904 г. до 270 в 1907 г. Сумма, которой могли располагать ЦПП, также уменьшилась. Особенно это было заметно в Симбирской епархии, где доходы попечительств упали в два раза. На этом фоне ситуация в Самарской епархии казалась вполне благополучной. В 1905 г. самарским ЦПП удалось собрать 480 тыс. руб. – больше, чем в благополучном 1909 году! При этом общее число попечительств за 1904–1907 гг. увеличилось незначительно – с 823 до 840. В этом смысле Самарская губерния оказалась уникальным регионом, в котором затея с учреждением ЦПП превзошла все ожидания официальных властей. Причин тому было несколько: во-первых, в Самарской губернии, многонациональной по составу населения, была традиционно сильна православная миссия[181]; во-вторых, Самарская епархия образовалась совсем недавно (1851 г.), а потому церковь нуждалась в упрочении своих позиций в этом регионе. Это обстоятельство подкреплялось энергичной деятельностью православного духовенства. Оно полностью поддержало реформаторов в том, что касалось улучшения отношений между клиром и прихожанами. И, наконец, в-третьих, на наш взгляд успех реформы в Самарском крае объяснялся слабым влиянием помещиков на крестьян в силу небольшого числа здесь помещичьих хозяйств. Крестьянское население было довольно активным, самостоятельным и зажиточным, особенно в южных степных уездах Самарской губернии. Именно такие деловые, энергичные и привыкшие добиваться всего своим трудом люди зачастую определяли успех в деле создания попечительств, вели за собой остальных, были своего рода «пассионариями», выражаясь языком историка Л.Н. Гумилева. Конечно, они не всегда составляли большинство, но роль их переоценить трудно. Совокупность перечисленных факторов решающим образом повлияла на характер деятельности духовенства, а епархия (вместе с Казанской, где, кстати, тоже проводилась активная миссионерская работа с населением и церковь была в курсе волновавших его проблем) оказалась неожиданным исключением в общей неутешительной картине реформирования на местах.
Хотя попечительства создавались по инициативе духовенства, в выборах принимало участие все взрослое население прихода. Председатель и его помощники-попечители выбирались из мирян. Однако зачастую они пренебрегали возложенными на них обязанностями. Например, в с. Борисовка Бугурусланского уезда Самарской губернии, по мнению священника П. Ясинского, «безуспешность попечительства происходила частью оттого, что в составе попечительства не было лиц, которые бы добросовестно относились к своим обязанностям, а большей частью оттого, что общество прихожан вместо того, чтобы желать и видеть пользу попечительства для церкви и прихода, смотрят на него с грубым расположением»[182]. Иногда случались и досадные инциденты: «Все избранные попечители религиозны, энергичны, трезвы, – писал священник с. Романовки Николаевского уезда, – но подавлены крайне пьяным обществом. Предводитель пьянства – сельский староста с подобными себе избранниками, минуя попечителей и духовенство, самовластно подряжают к храму рабочих за неслыханную цену, задают деньги и помыкают попечителями. Мастера почти с первых дней уродуют работу. Попечители доводят эти факты до общества. Общество ограничивается легкими замечаниями и снова дает деньги мастерам. Отчего работа под конец делается из рук вон плохой или же совсем прекращается»[183]. Во многих местах прихожане отказывались создавать попечительства. Были нередкими случаи, когда ЦПП распадались вскоре после своего открытия. Священник с. Ивановки Николаевского уезда сообщал, что «народ неохотно мирится с попечительством, потому что общественные суммы, которые прежде тратились им непосредственно, ныне отчисляют в попечительство»[184]. Попечительство при кафедральном соборе г. Самары не было открыто, так как прихожане «не изъявляли желания принять на себя звание Попечителя»[185].
В формировании попечительств существенную роль играл состав населения прихода. Из рапорта священника Николаевской церкви с. Тиликовки Николаевского уезда следует, что именно преобладание раскольников помешало открыть попечительство: прихожане «по малочисленности своей против раскольников ничего не могут сделать, а раскольники совершенно отказались…»[186] Часто прихожане не понимали, для чего нужны попечительства. Сельский священник Бенедиктов писал: «волостное правление (в с. Герасимовка Бузулукского уезда Самарской губернии
Взаимоотношения между благочинными собраниями и председателем ЦПП регулировались «Правилами для съездов духовенства по благочиниям», где в § 10 было записано: «Если при церквах имеются приходские попечительства, то на заседания благочинных собраний, могут быть приглашены председатели Попечительств с правом голоса только в тех случаях, когда собрание занимается обсуждением вопросов, касающихся Приходских Попечительств, или таких предложений, осуществление которых зависит от средств Приходских Попечительств»[188].
Благочинные часто сетовали на то, что ЦПП «совершенно не занимаются просвещением и благотворительностью»[189]. По их мнению, задачи и предназначение попечительств понимаются прихожанами неправильно: «прихожане и большинство священников смотрят на них как на комиссии для постройки и украшения церквей. Поэтому попечительства развивают свою деятельность лишь, когда производится работа по строительству или украшению церквей. Кончается эта работа, замирает и деятельность ЦПП»[190]. При этом на украшение и ремонт церквей попечительствами тратились большие суммы. Так, попечительство при Архангельской церкви г. Карсун Симбирской губерния затратило на ее ремонт более тысячи рублей[191]. В 1909 г. попечительствами Симбирской епархии на постройку, ремонт и украшение церквей было израсходовано до 112 тыс. руб. Частные лица пожертвовали для этих целей до 50 тыс. руб.[192]
В начальный период организации ЦПП прихожане не всегда понимали, для чего они нужны, поэтому дела попечителей часто были лишь на словах. В качестве характерного примера можно привести записку священника с. Малая Глушица Самарской губернии к сельскому сходу: «… всем вам известно, что три года уже открыто у нас церковно-приходское попечительство, три года уже некоторые из вас состоят членом этого попечительства… для действий и целей благотворительных, для устройства лучшего порядка по церкви и приходу…, но слышен лишь ответ будто не знаете, зачем учреждено у вас попечительство, что делать попечителям. Сделано очень мало…, распахано несколько земель на предмет улучшения храма и только. Между тем сами видите, что ограда церковная у нас ветха, колокол у нас мал и не достаточен…, помещение для школы выбрано неугодное и неудобное для занятий…»[193]. Эта записка возымела своё действие и уже через год тот же священник сообщал: «слово моё нашло сочувствие в большей части прихожан…, попечителями подряжен мастер для окраски церковной ограды и для переделки папертей или входов при дверях церковных. Распахано обществом одиннадцать десятин земли хозяйственного размера с тем, чтобы прибыль с них обратить в пользу приходского храма (на покупку большого колокола)… Собрано со съёмщиков питейных заведений 350 рублей, пожертвовано съёмщиком общинной земли в пользу попечительства 43 рубля»[194].
Замечания благочинных о том, что попечительства уклоняются от исполнения своих прямых задач – в сфере благотворительности (на деле, помощи духовенству и бедным прихожанам) и просвещения – не лишены основания. Попечительства считали приоритетным направлением своей деятельности постройку, ремонт и украшение храмов, а не оказание финансовой помощи духовенству, церковно-приходским школам и т. д. Вот, например, как действовали попечительства Николаевского уезда Самарской губернии. В слободе Пестравка местное общество произвело окраску храма снаружи и исправило железную крышу. Было затрачено 550 рублей. В с. Вязовка попечители построили священнику дом за 450 рублей; приобрели новый колокол 184 пуда за 470 рублей. В с. Подъём попечительство выручило от посевов хлебов 443 рубля, двести из которых было потрачено на покупку риз[195]. В начале XX века сбор средств попечительствами вызывает волнения среди прихожан[196]. Они отказывались жертвовать на церковь. В рапорте за 1907 г. одного из благочинных Бузулукского уезда Самарской епархии говорится, что «попечительства существуют лишь номинально, деятельности никакой не проявляют, так как не имеют средств»[197]. Сократились пожертвования, а следовательно и расходные суммы. Если в 1902 г. по 2-му округу Самарской епархии было израсходовано более 14 тыс. рублей[198], то в 1912 г. – лишь 2 тыс., так как «значительная часть пожертвований уходила на нужды строительных компаний»[199]. В результате между руководством церковно-приходских попечительств и причтами возникали разногласия и споры. Таким образом, расчеты правительства на то, что ЦПП помогут решить проблему с материальным обеспечением духовенства, причем не за счет казны, а за счет прихожан, – не оправдались. Правительство и верхушка церковной иерархии пожертвовали серьезной реформой прихода ради достижения весьма сомнительной возможности улучшить отношения между причтом и верующими, так как влияние церкви в народе неуклонно падало, а власти стремились как раз к обратному. В попечительствах увидели мостик, который бы объединил интересы церкви и прихожан. В то же время власти опасались зайти в реформировании слишком далеко. По замечанию западного историка Дж. Фриза, «кампания с открытием попечительств застопорилась, так и не достигнув своей истинной цели. Фактически, попечительства появились в значительных количествах в тех епархиях, где существовали исторически сложившиеся традиции братств, где власти ввели попечительства раньше, или где они были созданы в результате давления епископа»[200]. Неудача с учреждением церковно-приходских попечительств объясняется, в конечном счете, двойственностью и нерешительностью реформаторской политики.
К началу XX столетия стала заметной тенденция к преобладанию общественного, светского элемента в составе ЦПП, хотя попечительства должны были являться образцом совместной деятельности мирян и духовенства, направленной к их обоюдной пользе. С точки зрения духовенства подобные, светские по составу, органы – в том числе попечительства – не отвечали интересам Церкви[201]. Что же касается мирян, то они, по мере превращения попечительств в преимущественно светские организации, видели всё меньше разницы между ними и земствами[202]. Деятельность ЦПП по целому ряду позиций перекликалась с деятельностью земств[203]. В этих случаях попечительства проигрывали земствам, так как крестьяне обычно отдавали предпочтение последним[204]. Если же учесть, что основная часть попечительств создавалась именно на селе, становится очевидным, какой серьёзный удар нанесло по системе церковно-общественного самоуправления неудачное соперничество с земством.
Попытка реорганизации приходской жизни нашла неожиданное продолжение в указе Св. Синода от 18 ноября 1906 г., в котором говорилось о расширении полномочий прежних ЦПП и создании так называемых церковно-приходских советов[205]. Они возникали прежде всего там, где не функционировали попечительства. По отношению к последним они играли дублирующую роль. Создание церковно-приходских советов представляло собой вторую попытку вдохнуть жизнь в правительственную идею подконтрольного церковно-общественного самоуправления.
Приходские советы по сравнению с ЦПП имели более многочисленный состав (до 12-ти членов) и пользовались большей самостоятельностью, чем попечительства. Первоначально замышлялось придать им характер просветительских братств, и лишь затем, по прошествии времени, в их компетенцию перешли бы вопросы хозяйственной и благотворительной деятельности. Такая осторожность объяснялась, видимо, тем, что Синод извлек некоторый урок из практики введения попечительств. Задачи ЦПС были довольно широки и включали в себя изыскание средств на постройку и ремонт храмов, приобретение церковной утвари, выдачу пособий при пожарах и других несчастных случаях, организацию помощи голодающим, устройство столовых, складов икон и церковной утвари для продажи, больниц, библиотек, распространение книг и листков религиозно-нравственного содержания, устройство религиозных чтений, противодействие расколу и сектантству, организацию церковных хоров, борьбу с пьянством в народе, принятие санитарных мер для предупреждения холеры и другие[206].
В руководстве приходских советов преобладающее влияние получили представители церкви в отличие от попечительств, делами которых заправляли в основном прихожане. Это обстоятельство вызывало у духовенства не лишенные основания опасения, что советы могли и не собрать тех средств, которыми располагали действующие ЦПП[207].
На съезде депутатов духовенства Самарской епархии, состоявшемся в августе 1908 г., мнения по поводу организации в епархии церковно-приходских советов разделились. Одни полагали, что советы легко могут быть созданы из прежних ЦПП путем простого количественного расширения их состава и придания им дополнительных функций. Другие же были убеждены, что при существующих условиях религиозно-нравственного состояния прихожан и при отсутствии юридических прав у советов, их организация не будет иметь сколько-нибудь заметных, результатов[208]. В итоге, решено было дать советам значительную самостоятельность в контроле над церковным хозяйством, предоставить права юридического лица, а также поручить выполнить непростую миссию религиозно-нравственного оздоровления прихода. Последнее имело особенное значение, о чем упомянул в своей резолюции относительно создания ЦПС епископ Самарский и Ставропольский Константин: «Желательно, чтобы эти советы прежде всего пришли на помощь священникам в деле религиозно-нравственного оздоровления приходов»[209].
Церковно-приходскими советами не преминули воспользоваться в своих целях революционные агитаторы. Они проводили в их состав своих сторонников, которые специально поднимали на собраниях вопросы о принудительном отчуждении земель, крестьянском безземелии, настраивали прихожан против духовенства, посягали на распоряжение церковными суммами, подбивали старост не платить взносы на духовно-учебные заведения. В виду этого в некоторых приходах было признано за лучшее отложить учреждение ЦПС до более благоприятного времени[210].
Созданная в результате церковной реформы Александра II система церковно-общественного самоуправления (церковно-приходские попечительства и советы) имела для жизни церкви и общества важное значение, заключавшееся прежде всего в том, что она была крупным шагом на пути к установлению гражданского общества в России, преодолению сословной замкнутости и ограниченности социальной структуры русского общества. Духовенство Среднего Поволжья перестает быть оторванным от реальной жизни сословием, устанавливает связи с другими социальными группами, прежде всего, с крестьянством, хотя и наталкивается на определенные трудности.
§ 3. Структура, штаты и социальное положение православного духовенства
Православное духовенство дореволюционного периода как единая социальная группа с присущими ей особенностями и специфическими функциями практически не рассматривалась в отечественной историографии. Нет ни одного серьезного научного сочинения на эту тему; в лучшем случае затрагивались лишь ее отдельные аспекты. Причин тому множество, но все они сводятся, по нашему мнению, к недооценке исследователями той роли, которую играло и играет духовенство в общественной жизни. Пренебрежительное отношение к церкви как социальному институту явственно читается в дореволюционной историографии (за исключением, конечно, православных изданий), а в советской оно приобретает резкую и откровенно грубую форму. Общественно-политическая, просвещенческая, миссионерская, попечительская, хозяйственная стороны жизни церкви подвергались уничижительной критике. В настоящее время в научной литературе постепенно происходит поворот в сторону более объективного и взвешенного подхода при анализе церковно-исторической проблематики.
Численность духовного сословия императорской России, по подсчетам исследователей, к концу XIX столетия составляла (без монашествующих) примерно 103 тысячи человек, а с членами семейств – около 600 тысяч[211]. Численность духовенства Самарской епархии тогда же равнялась 1 тыс. 844 чел., Пензенской – 1 тыс. 980 тыс. чел. и Симбирской – 929 чел. Общая численность приходского духовенства трех средневолжских епархий составляла 4,6 % от численности общероссийского духовенства[212].
Духовное сословие разделялось на черное (монашествующее) и белое (немонашествующее) духовенство. К первому относилась не только монашествующая братия, но и епископат, в руках которого была сосредоточена высшая церковная власть. Белое духовенство составляло основную массу духовного сословия. Оно разделялось на епархиальное (кафедральные, приходские и домовые причты), военное и морское, придворное и заграничное. К белому духовенству относились такие категории священно– и церковнослужителей как протопресвитеры, протоиереи, иереи /священники/, протодьяконы, дьяконы, иподьяконы, церковные причетники в звании псаломщиков (дьячки). Принадлежность к тому или иному духовному сану подтверждалась ставленными грамотами и клировыми ведомостями. В белое духовенство могли вступать лица всех сословий, пригодные для этого рода деятельности и к занятию соответствующих должностей при наличии определенного образования и с одобрения епархиального архиерея[213].
Черное духовенство, занимая господствующие позиции в церкви, пользовалось неодинаковыми правами с белым. Армия рядовых служителей клира находилась в подчинении монашествующего слоя. Между ними все сильнее нарастало взаимное недовольство, порождаемое явственным различием в социальном статусе и материальном положении, отчего пропасть враждебности приобрела небывалые размеры. Сложилась она не в одночасье. Десятилетиями у белого духовенства накапливалось недовольство против монашествующих. Оно должно было нести государственное тягло, от которого монашествующие были освобождены, а также архиерейское тягло, состоящее из нескольких сборов: святительской дани (в качестве основного налога), ставленных пошлин (уплачивались архиерею при посвящении в сан), платы за архиерейскую подпись на бумагах, подъезда (содержание архиерея со свитой во время инспекционной поездки по епархии) и пр.[214] Архиереи имели полное право обложения. Они могли освобождать от тягла, выдавая церкви жалованную грамоту. Архиерейское тягло было отменено при секуляризации в 1764 году. Однако высшее духовенство продолжало устраивать свой быт с размахом, которому могли бы позавидовать многие представители знати.
В XIX веке противоречия между высшим и низшим духовенством продолжали сохраняться. Все главные должности в высших и средних духовно-учебных заведениях занимали монашествующие. Даже второстепенные посты в епархиальном управлении отдавались белому духовенству без его участия или мнения. При назначении на должности до 1867 года действовал принцип наследственности. Вот что по этому поводу писал в 1905 году С.Ю. Витте в своей записке «О современном положении православной церкви»: «Тяжелое положение сирот побудило духовное начальство допустить весьма своеобразный способ благотворения – наследственную передачу священнических мест сыну или мужу дочери умершего члена причта…Этот порядок замещения священнических мест, мешая приливу в духовное сословие новых сил со стороны, положил начало его кастовой замкнутости, производящей теперь такое неблагоприятное впечатление на общество»[215].
В наибольшей степени духом кастовости было пронизано черное духовенство. «Черное духовенство, – писал Г. Флоровский, – это «ученое монашество», педагогический орден из членов которого избирались епископы. Это было западное включение в русскую церковно-историческую ткань, очень неудачное повторение западного примера в несоответствующих условиях. В XIX веке «орден» создается светской властью, чтобы властвовать в церкви»[216]. Хочется отметить, что черное духовенство вряд ли представляло собой «западное включение» в лоно православной церкви: оно существовало издревле, так же как монастыри и сама церковь. Авторитет и влияние монашествующих возникли не на пустом месте, а были подкреплены их духовными подвигами. Поэтому не приходится удивляться, что именно они, подавая пример благочестивой жизни и священного служения, занимали первенствующее положение в церкви. Однако со временем, особенно после реформ Петра, черное духовенство окончательно превратилось в замкнутую касту или, говоря словами Флоровского, в «орден», призванный не столько служить благу церкви и ее развитию, сколько управлять ею и получать от своего положения материальную выгоду.
В эпоху Великих реформ замкнутость духовного сословия начинает преодолеваться по инициативе государственной власти. Осуществление церковной реформы (кстати, почти не замеченной исследователями в отличие от других преобразований Царя-Освободителя) преследовало цель улучшить быт и социальное положение духовенства. С петровских времен сословность распространялась не только на клир, но и на семейства духовенства, хотя сам Петр желал ограничить духовное звание только иерархическими степенями. Дети лиц православного духовенства причислялись к духовному ведомству, не имея возможности выбрать другой род деятельности. Духовенство было поставлено в очень неблагоприятные условия: неопределенность его юридического положения среди других сословий, ограничение прав внутри самого сословия, жалкое материальное обеспечение – всё это вызывало недовольство среди священно– и церковнослужителей[217]. В духовное звание с выгодой могли вступать только податные, но и это затруднялось различными правительственными положениями. При вступлении в духовное звание должны были соблюдаться два обязательных условия: во-первых, поведение и моральные качества кандидата должны были соответствовать духовному званию, во-вторых, учитывалась нехватка самих священнослужителей к замещению должностей[218].
Затруднительно было и выйти из духовного сословия. Преградой для желающих его покинуть становились многочисленные препоны, созданные правительством, специальное, несветское, образование, а также чисто психологическая трудность в силу привычки к многолетней однообразной деятельности. Правительство считало духовенство привилегированным сословием (освобожденным от податей, от телесных наказаний и пр.), близким к дворянству. При выходе из сословия его бывшие члены лишались всех привилегий, а кроме того, не имели права вступать на гражданскую службу в течение ряда лет: дьяконы – в течение шести, а священники – в течение десяти[219]. Намного тяжелее приходилось лишаемым сана за пороки и проступки по суду. Им в течение семи лет запрещалось въезжать в обе столицы, в течение двенадцати лет для дьяконов и двадцати лет для священников запрещалось вступать на гражданскую службу, относительно последнего была сделана лишь одна уступка: способных к службе священнослужителей дозволялось определять в канцелярские служители консисторий, попечительств и правлений[220]. Священнослужители, не вступившие ни в военную, ни в гражданскую службу по православному ведомству, в годовой срок были обязаны приписаться к податному сословию. Тех, кто был исключен за пороки, в обязательном порядке причисляли к податному сословию в каком-либо городском или сельском обществе. На гражданскую службу не брали детей церковнослужителей, не имеющих привилегированных прав по образованию, в отличие от детей священнослужителей[221].
В 1860-е гг. правовое положение духовенства наконец претерпело изменения к лучшему. В 1864 г. в северо-западных губерниях было разрешено принимать детей церковнослужителей на гражданскую службу во все присутственные места. В том же году новый либеральный устав гимназий открыл возможность духовенству помещать детей в светские учебные заведения. Уволенные из духовного звания освобождались от обязательной службы. В 1865 г. людям недуховного звания было дозволено поступать на службу на штатные причетнические должности при церквах военного ведомства. Доступ в духовно-учебные заведения был теперь открыт для всех. Должность ректора духовных академий и семинарий предоставляется наконец и белому духовенству[222]. Духовенство получает право устраивать епархиальные и окружные съезды для обсуждения насущных проблем. Учреждаются благочинные советы, должность благочинного становится выборной. Принцип выборности оптимизировал систему приходского управления. Духовенство избавляется от чрезмерной опеки со стороны епархиальных властей, постепенно изживая черты «того нравственно униженного и подавленного типа, какой был нередким в прежнее время… Духовенство возвысилось в собственном мнении»[223].
Несмотря на приниженность своего положения, именно белое духовенство моральным обликом и практической деятельностью формировало общественное мнение относительно церкви, было постоянно на виду, непосредственно общалось с прихожанами. В связи с этим большое значение приобретал такой фактор, как уровень образования священнослужителя. Он определял квалификацию священника, влиял на качество учительской, богослужебной и миссионерской деятельности.
Об уровне образования приходского духовенства в одном из своих отчетов в Св. Синод крайне неодобрительно высказался самарский епископ Михаил: «Образовательное состояние его нельзя назвать удовлетворительным. Большая часть духовенства не интересуется науками вследствие разных причин. Среди прихожан к священнику, не получившему полного семинарского образования замечается слабое доверие»[224].
Большая часть приходских священников имела законченное академическое или семинарское образование (см. таб. 6, 7 и 8). Особенно в этом отношении выделяется Симбирская епархия, где количество священников, окончивших полный курс семинарии, составляло более 80 %. В Самарской епархии их число было значительно меньшим – 66 %. Примечательно, что в Самарской и Пензенской епархиях почти четверть церковнослужителей, исполнявших обязанности дьякона, имела неполное семинаристское образование. В Симбирской епархии таких было свыше трети. Если обратиться к общероссийской статистике, то окажется, что в целом по стране уровень образования приходских священников был ниже, чем в епархиях Среднего Поволжья (см. таб. 9).
Поделиться книгой: