Освобождение "Звезды"

Был солнечный, по-весеннему теплый день, какие вдруг выдаются среди неустойчивой, капризной питерской зимы. Снег подтаял, искрился, слепил. Финский залив просматривался до самых дальних далей, виден был Крон­штадт, шпиль собора, дымки кораблей.

Я возвращался с лыжной прогулки. Возле жилого корпуса меня ждали. Хотя и внезапные, но дорогие гости: А. Д Розен, Н. А. Чечулина, М. М, Па­нин — целая делегация от «Звезды»! Очень скоро выяснилась и цель приез­да: Холопов официально объявил о своем решении уйти на пенсию, редак­ция, «народ» хочет меня. И сам Холопов хочет того же! Соглашайся! Не уедем, пока не добьемся согласия!

Это был сюрприз, от которого я впал в уныние. Вот уже почти пять лет я чувствовал себя «свободным художником». Лишь изредка бывал в «Звезде», чаще — в «Неве», где печатались мои повести, составившие роман «Зона для гениев». Еще реже бывал в Союзе писателей. Это были поистине уро­жайные годы: вышло шесть книг, в том числе три в ГДР, Болгарии, Монго­лии. Меня стали приглашать на Ленинградское радио, на телевидение, моей прозой заинтересовались «киношники», с «Ленфильмом» был заключен до­говор на двухсерийный фильм по роману «Город без названия», а по рас­сказу «Забота» был сделан телефильм, вошедший в «Золотую серию» совре­менного телерассказа. Сразу на три рассказа были заключены договоры с «Мосфильмом», рассказ «По важному делу» лег в основу фильма, полу­чившего премию. Короче, началась работа, о которой можно было только мечтать пишущему человеку. И — вдруг...

Сначала я отшучивался, пытался увести разговор в сторону, предлагал подходящие, на мой взгляд, кандидатуры, но мои гости были непреклонны. Используя последний довод, я, помнится, сказал, что слишком хорошо знаю Георгия Константиновича: сам, по доброй воле, он не уйдет, не тот харак­тер. «Ну, а если действительно уходит? Имей в виду, мы говорим не только от своего имени, за нами — массы!» За шуткой чувствовалось уже некото­рое напряжение.

Я обещал подумать. На том и расстались.

Просьбы работников «Звезды», да и многих других порядочных людей, в частности С. Давыдова, М. Дудина, Д. Гранина, А. Чепурова, заставили меня крепко задуматься. Но я все-таки не хотел снова впрягаться в редакцион­ный воз, к тому же не верил, что КПСС и цензура дадут нам самостоятель­но делать журнал, а прошлым «сотрудничеством» с властями был сыт по горло. Думаю, решающую роль сыграл один вечерний звонок в Комарово, где я тогда работал. В тот вечер мне позвонил Конецкий. «Старик, — сказал он, — говорят, ты не хочешь идти на „Звезду”». Я ответил: «Верно говорят, не хочу». — «Напрасно, Гена, я тебя прошу, — он стал нервничать, я чувство­вал по голосу: зазвенел, завибрировал, — понимаешь, прошу! Соглашайся! Хотя бы год-два, потом уйдешь. Но сейчас нельзя отдать журнал мерзавцам. Понимаешь ты это своей дурацкой башкой или нет?» И — бросил трубку.

Когда мне снова позвонили из «Звезды», моя «дурацкая башка» уже все поняла, и я согласился пойти работать редактором журнала. Если, конечно, меня назначат...

Моя кандидатура устраивала многих, но, естественно, далеко не всех. За годы работы в «Звезде», возвращая слабые рукописи, я набирал будущие го­лоса против себя. Теперь кожей чувствовал, как вокруг меня закипают стра­сти. Все чаще я стал получать приглашения на разного рода встречи — то с зарубежными писателями (по линии иностранной комиссии Союза), то с московскими литературными чиновниками, то на какие-то заседания и со­вещания. Меня как-то по-новому, по-особенному разглядывали, старались «разговорить», выведать мое мнение о том о сем, что-то выяснить, уточнить, возможно, добавить в мое и так уже, думаю, пухлое досье. Не всегда удава­лось уйти от суеты, а нередко было просто необходимо высказаться, проя­вить свою позицию.

Когда становилось невмоготу от всей этой «деятельности», я прятался на дачу (телефона там не было) и искренне радовался: какое это благо — жить без телефона!

И вдруг... в один из моих приездов в город Инна подает мне свежий но­мер «Известий» (15 сентября 1987 г.). Под рубрикой «Кадровый вопрос» — огромная статья: «Чтоб «Звезде» не угаснуть». Глянул на подписи: М. Панин, Н. Неуймина, А. Урбан, Н. Чечулина, К. Матвеенко, А, Арьев (тогда работав­ший литконсультантом в отделе прозы «Звезды»). Меня так и окатило.

«...Он шесть или семь раз подавал заявления об уходе на пенсию. Шесть или семь раз ему отказывали. Эти заявления мало кто видел, но все вокруг с его слов знали, что они были поданы и что его снова упрашивали остаться. Так продолжалось лет десять.

Очередное заявление, поданное в самый канун январского Пленума ЦК (по кад­ровым вопросам. — Ред.), было наконец удовлетворено: время такое, надо обновлять кадры. Заявление торжественно огласили на рабочем совещании в присутствии всех сотрудников. Было также сказано, что он, главный редактор журнала «Звезда» Г. К. Холопов, проработавший на этом посту три десятилетия, задержится недолго — до 15 мая, пока сдаст дела преемнику: хватит, дескать, пора и молодым поработать..,

<...> Тут бы и кончиться этой истории с уходом на пенсию. Человек устал, а мо­жет, отстал... Это бывает даже с очень хорошими руководителями.

<...> Что же произошло? Был журнал как журнал, не хуже других, и вдруг стал скучным, неинтересным...

<...> Есть такое соревнование: бег в мешках. Хорошо выглядит в этом соревно­вании не тот, кто хорошо бегает, а тот, кто хорошо бегает в мешке. И вот мешки сняли... Одни ушли вперед легко и свободно, а другие так и стоят в недоумении: за­чем сняли? Ведь была простая и ясная установка: печатать про достижения, а про загрязнение Ладожского озера — нельзя, про карьеризм и круговую поруку ответст­венных товарищей — нельзя, не говоря уже про «культ личности».

<...> Нам, сотрудникам редакции, стыдно и больно говорить о том, но факт есть факт: «Звезда» оказалась на обочине жизни.

<...> И вот, наконец, заявление об уходе оглашено, оформляется персональная пенсия...

<...> Прошел месяц, второй. Решение не принималось. Зато поползли слухи и домыслы: у обкома, мол, свои соображения на сей счет... Попытка делегации сотруд­ников журнала выяснить, как обстоит дело с назначением нового главного редакто­ра, тоже не увенчалась успехом. В беседе с ними заведующий сектором культуры A. Попов сказал, что обком думает над этим вопросом и вообще, мол, это номенкла­тура, вы не очень-то, самодеятельности тут никто не допустит.

<...> Через два дня на открытом партийном собрании редакции люди стали под­ниматься один за другим и говорить: предлагаем поддержать кандидатуру Г. Никола­ева. Говорили горячо, открыто<...> А потом вдруг встал партгрупорг редакции

B. Кузнецов и. сказал: «Дорогие товарищи! Друзья! Вы еще ничего не знаете... Сей­час я сообщу вам радостную весть. Сегодня утром нашему дорогому Георгию Кон­стантиновичу позвонили из обкома и сказали, что он остается главным редактором еще на несколько лет, до своего 75-летия. Заменить его некем...»

<...> Главный редактор, словно и не было предпенсионной апатии и грусти, раз­вил бурную деятельность по перестройке редакции: «Забудьте, что я был главным редактором 30 лет. Считайте, что вам назначили нового главного редактора. Мне по­звонили, мне дали права. Буду менять редколлегию». Поползли слухи: «главный ска­зал, что уволит полредакции». И редакция притихла...»

Наиболее точно найденные авторами статьи слова — «стыдно и больно». И — надо добавить — тревожно! Как бы ни складывались служебные отно­шения в редакции, а по-человечески мои, да и авторов статьи, отношения с Георгием Константиновичем были все-таки теплыми. Умел он расположить к себе, имел редкий дар — обаяние. Начнет, бывало, рассказывать о своей не­легкой и пестрой молодости — Баку, Петроград-Ленинград, начало войны — заслушаешься! «Ту» жизнь он знал не понаслышке, с «этой» было сложнее. Тревожно потому, что, несмотря ни на что, его уважали, даже любили и пе­реживали за него (любили как интересного и неплохого человека!).

Казалось бы, тридцать лет отработал, перенес тяжелейший инфаркт, чу­дом выкарабкался, все время на лекарствах, под угрозой рецидива, ну, уйди ты на покой, перестань дергать близких тебе людей, семью, друзей — нет, не таков был Георгий Константинович...

Зная мои взгляды, ОК КПСС держался за Холопова до последнего. Это была драма, довольно банальная для того времени. Но если позиция Холопо­ва была ясна и даже могла вызвать у кого-то уважение, то столь беззастен­чивое и циничное использование больного человека работниками обкома партии с целью оттянуть время и поставить на «Звезду» своего человека, — эта обкомовская «игра» с самого начала сильно отдавала нечистоплотной интригой.

Прочтя статью в «Известиях», я понял, что редакция взбунтовалась и лучшая ее часть ступила на тропу войны против главного редактора. Моим ^первым чувством была досада. Конфликты, борьба — не моя стихия. Всю жизнь я стремился находить взаимоприемлемые решения, компромиссы, уходить от лобовых столкновений с людьми, мыслящими иначе, чем я. А тут меня все круче и круче затягивало в конфликт — помимо моей воли!

Ясно, что статья осложнила и без того запутанную ситуацию в журнале, но, вероятно, она была необходима, так же, как и острое выступление А. Арьева на заседании правления Ленинградской писательской организа­ции, где Арьев в присутствии партийного и литературного начальства жестко «препарировал» ситуацию с журналом и чрезвычайно доходчиво объяснил все причины и следствия сложившегося тупика. Выступление его вызвало болезненную реакцию у начальства и «чувство глубокого удовлетворения» у всех остальных.

Напряжение в редакции нарастало и продолжалось до конца мая 1988 го­да, когда в Ленинградской писательской организации произошло действите­льно небывалое событие: 26 мая 1988 года ленинградские писатели на об­щем собрании выбирали... главного редактора журнала «Звезда».

«...Вниманию собрания были предложены три кандидатуры: писателей Г. Нико­лаева, Ю. Помпеева, Г. Горышина... А потом состоялось тайное голосование. Наиболь­шее число голосов — 133 (из 188 присутствовавших членов Союза) получил Г. Нико­лаев. Разумеется, это еще не формальное решение о назначении редактора. Оконча­тельный «вердикт» вынесет конкурсная комиссия, а затем секретариат Союза писателей СССР...» (Илья Фоняков, «Редактор по конкурсу» — «Литературная газе­та», 08.06.88).

Убежден, что собранию предшествовала серьезная «подковерная» борь­ба, но мы уже никогда не узнаем подробностей подготовки этого поистине уникального собрания, первого в истории Союза писателей СССР! Но всем было ясно: времена изменились, и обкому партии уже не удастся волевым решением назначить угодного человечка на номенклатурный пост, как это бывало прежде. А то, что, помимо трех открытых кандидатов, обсуждавших­ся на общем писательском собрании, у обкома были «свои», секретные кан­дидаты, выяснилось довольно скоро...

На наших глазах творилась История, и мы были ее активными участни­ками. Это были первые, хрупкие ростки нарождающейся демократии, быть может, самые светлые дни Перестройки, которая впоследствии будет так грубо растоптана новым классом авторитарных аппаратчиков с припрятан­ными партбилетами.

При новом первом секретаре Ю. Соловьеве, сменившем Романова, пере­веденного в Москву, Ленинградский обком наконец-то определился со сво­ими «секретными» кандидатами на «Звезду». Их было двое: Вильям Козлов и Евгений Туинов. О первом мне известно лишь то, что он, автор романов-кирпичей, закончил Высшую партийную школу и был одним из глава­рей самого реакционного, черносотенного крыла Ленинградской писатель­ской организации. О втором — тоже немного: идейно такого же «разлива», что и Козлов, впоследствии попал в Госдуму от ЛДПР.

Теперь-то можно сказать с большей определенностью: откровенно анти­семитский роман Туинова «Человек бегущий» очутился в «Звезде» и, не­смотря на очевидную порочность, был напечатан Холоповым под давлением обкома КПСС с целью ввести в авторский актив будущего претендента на один из двух главных постов (главного редактора или первого заместителя). Это была вторая, после публикации очерка Молоткова, уступка со стороны Холопова давлению откровенно черносотенного Ленинградского обкома КПСС.

После публикации романа Туинова уже и в Москве поняли, что Холопо­ва пора менять. Тогда-то в Союзе писателей СССР, чьим органом являлась «Звезда», и вспомнили про «историческое» решение общего собрания Ле­нинградской писательской организации и про так называемый «конкурс». Меня вызвали в Москву, и 31 октября 1988 года я предстал пред ясны очи секретаря СП СССР по организационным вопросам Ю. Н. Верченко,

Это был очень тучный и добродушный на вид человек. Телефоны на его огромном столе, заваленном бумагами, книгами, официальными сувенирами и всякой всячиной, звонили непрерывно. Разговаривая со мной, Юрий Нико­лаевич умудрялся говорить по двум, а то и по трем телефонам сразу — то мягко, дружелюбно, даже ласково, то коротко, сухо, властно. Секретарша то и дело входила с какими-то бумагами, которые он либо тотчас подписывал, не отрываясь от трубок, либо, кивнув, откладывал в сторону. Работа кипела...

На приставном столике я заполнил подробную анкету, напомнившую мне те дотошные анкеты, которые я заполнял когда-то, работая в атомных «ящиках». Верченко запечатал ее в пакет, тут же через секретаршу отпра­вил в ЦК и, позвонив туда, сказал мне, чтобы в 12-00 я был у заместителя заведующего отделом культуры ЦК Егорова Владимира Константиновича. Пропуск будет в проходной по улице Куйбышева, подъезд 6, этаж 7. Со мной хотят срочно побеседовать.

Он взглянул на часы — уже было четверть двенадцатого, вызвал секре­таршу и распорядился, чтобы меня «быстренько» отвезли в ЦК на машине Союза писателей. Так я очутился в массивном, многоэтажном корпусе, сто­явшем особняком внутри комплекса цэковских зданий на Старой площади.

Что поразило? Во-первых, двойная проверка документов: на проходной с улицы и при входе в корпус отдела культуры — покруче, чем на секрет­ных объектах, где мне доводилось работать в мой сибирский атомный пери­од. Во-вторых, «начинка» отдела культуры ЦК: если по периметру наруж­ных стен располагались служебные кабинеты, то вся центральная часть зда­ния представляла собой один гигантский многоэтажный сейф со множеством шкафов, ячеек, каких-то отсеков. Все это колоссальное храни­лище, как я понял, было заполнено «личными делами», нашими досье, архи­вами, разного рода сведениями о нас, работниках «культурного фронта». В любой момент любой чиновник ЦК мог получить здесь исчерпывающую ин­формацию о каждом из нас. Получить и использовать ее — против кого же, если не против нас?

До назначенного срока оставалось еще около четверти часа, и я ходил по этажам вдоль этого чудовищного сейфа, мимо кабинетов с номерами и табличками, на которых значились фамилии находящихся там аппаратчи­ков, по мягким ковровым дорожкам, и во мне крепло ощущение прочности, незыблемости этого секретного сейфа, всего этого сооружения, тщательно охраняемого, несмотря на все «перестройки», боевитые лозунги, попытки обновления и страстное сотрясание воздуха митингующими демократами. На всех на них имелись здесь подробнейшие сведения, тысячи «чемоданов компромата». Пожалуйста, господа-товарищи, новые вожди, берите, поль­зуйтесь, не стесняйтесь, для вас бережем...

Из любопытства я заглянул и в буфет. В холодильных витринах «комму­нистическое изобилие»: икра такая, икра сякая, крабы, салаты, рыба крас­ная, белая, вяленая, копченая, колбасы, сыры, ананасы, бананы, — все, чего твоей душеньке угодно. Цены — тоже «коммунистические», главная проб­лема, как на «загнивающем Западе», проблема выбора. Проблема показа­лась мне неразрешимой, и я снова пошел кружить вдоль кабинетов.

Наконец, в 12-00, я постучался к тов. В. К. Егорову. Спортивно-подтяну­тый молодой человек пригласил за маленький столик, предложил чаю с пе­ченьем. Я узнал его — Егоров бывал у нас в Ленинграде на ответственных собраниях.

Разговор повел хозяин: что не нравится в нынешнем журнале, что хоте­лось бы изменить, вообще какова программа, если таковая есть? Тон вопро­сов и сама манера общения — дружелюбные, доверительные.

Я рассказал о проблемах, которые налицо, о будущих намерениях сказал коротко: не знаю, что буду печатать, если утвердят, но точно знаю, чего не буду — шовинистические, националистические материалы. Не буду печа­тать «развесистую клюкву», натуралистические, порнографические вещи. Не будет и воинственных вещей, призывающих к насилию, романтизирую­щих войну. Впрочем, добавил я, об одном могу сказать определенно: буду печатать произведения, документальные материалы, разоблачающие культ личности, преступления сталинского режима... (В то время я еще не «до­зрел» до понимания того факта, что «сталинский» режим целиком вырос из режима «ленинского».)

По лицу моего собеседника трудно было определить, как он отнесся к моей «исповеди» (как они все умели «делать» такие лица!). Но вдруг легкая тень тронула его маску. Глядя мне в глаза и чуть-чуть усмехаясь, он спро­сил, что я думаю о романе Туинова «Человек бегущий», опубликованном не­давно в «Звезде». Я высказался примерно в том же духе, что и говорил при обсуждении романа на заседании редколлегии: роман слабый, схематичный, черносотенный, откровенно антисемитский, я голосовал «против». Влади­мир Константинович как-то странно оглянулся, словно проверял, нет ли кого-нибудь за спиной, и сказал, понизив голос: «Туинов был здесь вчера...» Я сначала не понял, не «врубился». «Зачем?» — вырвалось у меня. «Затем же, зачем и вы», — ответил Егоров. И добавил многозначительно: «Вот так-то!»

К чаю мы не притронулись. Егоров позвонил куда-то и, кивнув мне, при­гласил за собой. Мы перешли в кабинет с внушительной табличкой «Воро­нов Юрий Петрович». У меня отлегло от сердца: Юрий Петрович — извест­ный ленинградский поэт, автор многих книг, в том числе о блокаде, поря­дочный человек, теперь заведующий отделом культуры ЦК.

Мы были с ним знакомы: еще когда он работал главным редактором «Знамени», я пытался напечатать там публицистические статьи покойного Тендрякова, но, увы, не получилось, слишком быстро его перебросили на партийный Олимп.

Разговор с ним вышел совсем короткий. Он поинтересовался, как пожи­вают наши общие знакомые Д. Гранин, М. Дудин, А. Чепуров, и — ни слова, ни полслова о «Звезде» и будущей работе.

По какому-то заведенному здесь ритуалу после беседы с зав. отделом я посетил тов. А. С. Филина, где, принятый в высшей степени доброжелатель­но, заполнил еще какие-то анкеты. После чего, распрощавшись с партий­ным бастионом культуры, отбыл своим ходом обратно в Союз писателей к Ю. Н. Верченко (он просил обязательно зайти к нему после ЦК).

Юрий Николаевич уже все знал, поздравил меня с успешным прохож­дением этого самого главного этапа «конкурса». Тут он точно так же, как и Егоров, оглянулся по сторонам и сказал доверительно: Ленинградский об­ком вел двух своих кандидатов, пришлось обращаться к Г. М. Маркову (первому секретарю СП СССР), и только его вмешательство решило исход дела. Позднее, со слов секретаря правления Ленинградской писательской организации Геннадия Петрова, в Ленинграде, когда Чепуров узнал о том, что обком партии пытается провести через свои каналы Козлова и Туино­ва, забил тревогу — он, Гранин и Дудин добились приема у первого секре­таря обкома Ю. Соловьева. Подробностей — ни ленинградских, ни москов­ских — я не знаю. Мне стало не до них и вообще не до «Звезды». 1 нояб­ря, на следующий день после посещения ЦК, я получил известие из Новосибирска о смерти мамы. 2 ноября мы с Инной были уже в Новоси­бирске...

16 ноября в «Литературной газете» появилась такая информация:

«Под председательством В. Карпова состоялось заседание бюро секретариата правления СП СССР. Были рассмотрены итоги конкурса на замещение вакантной должности главного редактора журнала «Звезда». Главным редактором утвержден Г. Николаев, рекомендованный общим собранием Ленинградской писательской ор­ганизации... Бюро секретариата высказало благодарность Г. Холопову за многолет­нюю работу на посту главного редактора журнала «Звезда»... На заседании выступи­ли Ч. Айтматов, Ю. Бондарев, С. Залыгин, В. Карпов, Г. Марков. Члены бюро Г. Бак­ланов и В. Быков высказали свои пожелания письменно,..»

Так закончились «свободные выборы» и «конкурс» — всё вернулось на круги своя: подковёрная борьба, предноменклатурная проверка и формаль­ное утверждение на бюро секретариата СП. Я вспомнил отдел культуры ~ ЦК, свои ощущения железобетонное™ номенклатурной системы, и тоскли­вое чувство безнадежности наших усилий сокрушить этого монстра охвати­ло меня.

Но в стране что-то все же менялось:

«...Политбюро рассмотрело обращения в ЦК КПСС Союза писателей СССР и Ленинградского обкома КПСС об отмене постановления ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года «О журналах «Звезда» и «Ленинград». Отмечено, что в указанном поста­новлении ЦК ВКП(б) были искажены ленинские принципы работы с художествен­ной интеллигенцией, необоснованной, грубой проработке подверглись видные со­ветские писатели. Проводимая партией в условиях революционной перестройки по­литика в области литературы и искусства практически дезавуировала и преодолела эти положения и выводы, доброе имя видных писателей восстановлено, а их произ­ведения возвращены советскому читателю. Политбюро отменило постановление ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград» как ошибочное».

(«Правда», 22.10.1988)

Несмотря на явное поражение, отдел культуры Ленинградского ОК КПСС старался сохранить свое лицо: 24 ноября 1988 года я был приглашен в обком -на очередную беседу. На этот раз с Г. Бариновой и А. Поповым. Меня официально поздравили с утверждением и... осторожно повели разго­вор о будущей редколлегии, причем мне было сказано, что порядок утверж­дения членов редколлегии никто не отменял и мы должны будем в ближай­шее время встретиться, чтобы обсудить состав редколлегии, ибо у областно­го комитета тоже есть кое-какие соображения на сей счет...

На следующий день — еще один акт этой трагикомедии: те же Баринова и Попов представили коллективу редакции нового главного редактора, как будто это именно они так усердно расстарались, а теперь вот, получайте наш подарок, обкомовского назначенца!

28 ноября, в понедельник, я появился в «Звезде» в новом качестве. Кон­чились «игры», началась работа. (Это мне так казалось тогда, будто «игры» кончились, — увы, не кончились и кончатся не скоро...)

Одним из первых запомнившихся мне посетителей был пришедший без всяких предварительных звонков Е. Т. Гайдар, будущий глава правительст­ва. Он принес свою статью «Соблазн простых решений». Это была компакт­но написанная концептуальная работа, в которой четко и ярко излагались взгляды автора на демократический путь развития России.

Мы с Н. К. Неуйминой прочли ее в тот же день, и статья, как говорится, с колес пошла в ближайший номер. Можно сказать, именно с этой статьи и началась НОВАЯ «ЗВЕЗДА». И я благодарен Егору Тимуровичу за неожи­данный и столь своевременный подарок журналу.

А между тем внутри писательской организации нарастало противостоя­ние.

«...Только что, передо мной, выступал Сергей Воронин. Это была истерия. Отку­да столько злости? Он говорил, что меня выдвинула «мафия». Какая, интересно, ма­фия? Почти вся писательская организация, проголосовавшая за меня? Или писатели Владимир Тендряков, Дмитрий Сергеев и Валентин Распутин, давшие мне рекомен­дации в Союз писателей? Воронин знает, что я — русский, но, видимо, не того «ка­чества». Выходит, я не из тех русских, кого собирается и призывает «спасать» С. Во­ронин. И вообще, как он собирается «спасать» русский народ отдельно от других на­родов — армян, грузин, евреев, латышей, литовцев, татар...? Немцы уже пробовали «спасаться» отдельно от других народов. И обратите внимание на терминологию, ка­кой пользуется Воронин: «дадим бой», «схватка», «повысим боевитость». Как это пе­рекликается с угрозами Ю. Бондарева: «Устроим им Сталинград» и т.п. Радетели за русский народ разжигают страсти, ищут врагов, науськивают русских на другие на­роды. Почему обком партии не проявляет беспокойства по этому поводу? На пользу ли самому русскому народу такая истерия? Задача Бондарева и Воронина ясна - поднять волну националистического экстремизма и на этой волне захватить весь Союз писателей, все журналы и газеты. Уверен, злобность выступления Воронина объясняется просто: «Звезда» выскользнула из его рук, вот он и злобствует...»

(Из выступления автора на общем собрании ленинградских писателей 01.03.89)

Обо всем этом сказано и написано уже немало, но в общей картине все­гда бывают любопытны детали.

По всем старым канонам формирование редколлегии, как и все измене­ния в ней, находилось в компетенции главного редактора. Однако он лишь предлагал кандидатуры, а утверждал состав редколлегии и все изменения — руководящий орган Союза писателей СССР, т.е. секретариат. Нигде, ни в каких документах вы не найдете указаний на то, что существовал еще один, самый главный этап этого процесса: «одобрение» (считай, утверждение!) членов редколлегии в обкоме партии. С этим нам пришлось столкнуться в первую же неделю работы.

Я был убежден, что для успешного обновления журнала редколлегия должна быть изменена радикально, и те люди, которые были в ее составе по 20—30 лет и которые голосовали за публикацию черносотенных, позорящих журнал произведений, должны уйти.

К чести Холопова и Жура, они сами подали заявления с просьбой выве­сти их из состава редколлегии. Другим пришлось написать вежливые пись­ма. Таким образом, вопрос с выводом из редколлегии прошел безболезнен­но, но с «вводом» новых членов оказалось не всё так просто.

Наивно полагая, что в новых условиях главному редактору отпущено больше прав, я принес в отдел культуры обкома список новой редколлегии в форме письма в секретариат СП СССР от главного редактора подведомст­венного секретариату журнала. И это очень не понравилось партийным то­варищам. Они-то думали, что я приду с черновичком, который они будут чиркать и править, как им вздумается. А я, чудак, принес готовый текст. Ре­шить вопрос одним махом, «списком», не удалось. В обтекаемой форме мне дали понять, что некоторые мои кандидаты вызывают сомнения. Почему? Ответа нет — есть просьба: подумать еще, более тщательно, посмотреть по­шире. А кто конкретно не устраивает? Тогда на полях моего письма, напро­тив фамилий известных и даже очень известных писателей, появились во­просики. При этом были сказаны иезуитски-уклончивые фразы, вроде: «Не­ужели вы не замечаете в составе редколлегии некоторый перекос?... Мы хотели бы видеть редколлегию более солидной... Репутация некоторых писа­телей, таких как А., Г. или П., просто вызывает сомнение... Пожалуйста, по­сылайте, это ваше право, но есть мнение, что ваш список не будет утверж­ден секретариатом СП СССР...» — «Хорошо, я подумаю», — ответил я и в тот же день отправил письмо в Москву Ю. Н. Верченко.

Через несколько дней он мне позвонил и с явным неудовольствием ска­зал, что я прислал «сырой» документ: в таком виде список не пройдет, нет визы обкома. «А где написано, что мы должны получать у них визы?» — спросил я. «Такова практика!» — уже с раздражением ответил Верченко, и я отчетливо представил себе, как побагровели и надулись его щеки, плавно переходящие в затылок. «Значит, вы тоже считаете, что я должен вычерк­нуть из списка Якова Гордина, Юрия Карякина, Александра Кушнера, Бори­са Стругацкого, Адольфа Урбана, Сергея Тхоржевского, Андрея Арьева, Ва­лерия Попова? И кто же останется? В конце концов, кому работать, мне или обкомовским чиновникам?» Юрий Николаевич прикрякнул, раздражен­но проворчал что-то, боюсь, непечатное и бросил трубку.

На следующий день меня снова пригласили в обком. На официальных лицах выражение торжества: дескать, а что мы тебе говорили! И этак сверх­любезно приглашают заново пройтись по списку. Появляется традицион­ный партийный чай с печеньем, и мне одну за другой предлагают две канди­датуры, которые, по их мнению, хоть как-то уравновесят редколлегию. И кто же они, «уравновешивающие»? Сергей Воронин и Евгений Туинов! «Значит, — спрашиваю я, — если я соглашусь включить их в состав редкол­легии, то все мои кандидаты будут пропущены?» — «Нет, не все...» — «А кто не будет?» — «Областной комитет категорически возражает против Гордина». — «Почему?» — «На то есть веские причины». — «Какие?» — «Есть факты, свидетельствующие не в его пользу». — «Тогда сообщите их мне, я тоже хочу знать, с кем предстоит мне работать». — «Но разве вы не догадываетесь? Вы же умный человек». — «Значит, не очень умный, объяс­ните». — «Ну как же, все эти его экстремистские выступления на собрани­ях, потом поведение во время суда над Бродским, его компрометирующие связи с западными реакционными изданиями...» — «И всё?!» — «Вы считае­те, этого мало?» — «Я считаю, что Яков Гордин талантливый писатель, круп­нейший специалист по истории России, порядочнейший человек, без него я не мыслю новой редколлегии „Звезды"». — «У областного комитета другое мнение...» — «А я категорически против Воронина и Туинова, почему — вы отлично знаете. И не только я против. Если мы вынесем эти ваши кандида­туры на писательское собрание как предложение областного комитета пар­тии, то областной комитет партии может оказаться в очень неловком поло­жении. Надеюсь, вы понимаете, какая реакция будет у писательского собра­ния. И я уверен, что собрание поддержит мой список! Скажите, зачем после скандала с моим назначением вам требуется еще один скандал, с утверждением редколлегии? У меня предложение: сейчас эпоха обновления, давайте, в порядке эксперимента, оставим тот состав, который предложила сама редакция. Если дела пойдут неважно и у обкома партии возникнут претензии, будем вместе думать, кем и как укреплять. Вы мое-то положение поймите: я же уже поговорил с людьми, они дали согласие...» Мои оппонен­ты переглянулись. Похоже, я их убедил. Да, это была победа! Мы пожали друг другу руки, и я ушел, уверенный в том, что вопрос с редколлегией уда­лось «свалить». Причем мне было обещано, что, учитывая срочность вопро­са, «виза» обкома будет передана Верченко сегодня же, по телефону.

Вечером я позвонил Верченко. Да, обком утвердил всех, кроме Гордина...

Получив этакий «сюрприз», я сгоряча хотел было позвонить Попову и высказать ему все, что я о нем думаю, и не только я. Однако, успокоившись и поразмыслив, решил, что «мы пойдем иным путем». На следующий день, передавая в производство новый титул журнала, я сохранил в нем и имя Я. А. Гордина. Чего мне было бояться! За мной вся мощная писательская ор­ганизация — пусть только попробуют тронуть!

Сегодняшнему читателю все эти переживания могут показаться ка­ким-то бредом, полной чепухой, но тогда...

Итак, очередной номер журнала с новым титульным листом отправился в типографию и — после набора — в Горлит. И то ли кто-то «стукнул» из своих, то ли Горлит был предупрежден обкомом, но номер с фамилией Гор­дина в составе редколлегии был остановлен цензурой. На мой вопрос, поче­му задерживается номер (кажется, четвертый), цензор сказал, что вопрос не к нему, а к обкому. Я позвонил в обком, мне было сказано, что номер задер­жан из-за несогласованного состава редколлегии. «Гордин?» — спросил я. «Да!» — ответили они.

Я срочно выехал в Москву. Верченко собирался в заграничный вояж, я буквально ухватил его за полу пиджака. «Добрый и мягкий» Юрий Николае­вич, царство ему небесное, отреагировал предельно жестко: «Есть порядок, и я не намерен его менять. Все вопросы по редколлегии должны быть согласо­ваны с обкомом партии. Я член партии, и вы — тоже, не хотите подчиняться партийной дисциплине, подавайте рапорт об отставке! Найдем другого...»

«Иного пути» не получилось. Как ни горько мне было это делать, но при­шлось вычеркнуть фамилию Гордина из титульного листа...

Однако, чувствуя, как с каждым днем заваливается и теряет власть пар­тийный монстр, я в каждом последующем номере упрямо вставлял Гордина в состав редколлегии. И наконец номер с Гординым прошел! Не помню точ­но, какой это был номер, но, кажется, один из первых номеров 1990 года. Так что опального Якова Аркадьевича утвердила в составе редколлегии «Звезды» сама жизнь.

Все острее ощущалась надобность в выработке стратегии наполнения журнала, его направления. Статья Е. Гайдара — счастливый случай. Новый материал, валом пошедший в «Звезду», требовал самого тщательного отбо­ра. И нужен был поиск действительно выдающихся авторов.

«А Д. САХАРОВУ

103064, Москва, 64, ул. Чкалова, д. 48-6, кв. 68

Глубокоуважаемый Андрей Дмитриевич!

С большим интересом прочел Ваши статьи, выступления и речи, составившие книгу «Мир. Прогресс. Права человека». Великолепная публицистика! Убежден, что публикация в «Звезде» будет содействовать популяризации Ваших идей и, тем са­мым, служить Добру.

Три работы из этого цикла («Мир через полвека», «О себе» и «Нобелевская лек­ция») удалось поставить в № 2 будущего года, остальные — с послесловием Д. А. Гра­нина — пойдут в № 3. Корректуры, как я и обещал Елене Георгиевне по телефону, будут Вам высланы.

Позвольте заверить Вас, дорогой Андрей Дмитриевич, что наш возрождающийся и мечтающий стать интеллектуальным и прогрессивным журнал с энтузиазмом пре­доставит свой страницы для всех Ваших выступлений. Мы готовы опубликовать Ваши прежние статьи, речи, интервью, если они не были опубликованы в советских журналах и книгах. Надеюсь в начале будущего года получить от Вас рукопись (ксе­рокопии) или книгу Ваших «Воспоминаний», которые Вы обещали «Звезде» и кото­рые мы уже начали рекламировать как центральную вещь 1991 года.

Сердечный привет Елене Георгиевне.

С глубоким почтением, Ваш Г. Николаев

10.11.1989

P.S. Договор в 3-х экз. и заявление для бухгалтерии прошу подписать, заполнить и выслать все обратно, желательно как можно быстрее».

Андрей Дмитриевич оперативно и пунктуально выполнил просьбу редак­ции, и уже 29 ноября 1989 года ему был отправлен перевод на сумму 1605 руб. (это 60%, т.е. «одобрение»), «первый советский гонорар в таком грандиозном размере», как шутливо выразилась Елена Георгиевна Боннэр, когда 19 октября мы вели дома у Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны переговоры о публикации. (Умер Андрей Дмитриевич 14 декабря 1989 года, и его «Воспоминания» Е. Г. Боннэр позже передала в «Знамя».)

«А. И. СОЛЖЕНИЦЫНУ

Штат Вермонт, США

Глубокоуважаемый Александр Исаевич!

Как передал мне С. С. Тхоржевский, Вас беспокоит, что «Звезда» слишком ма­лыми дозами публикует Ваш роман «Август Четырнадцатого». К сожалению, в № 2 объем действительно не очень велик.

Мы предполагали печатать роман примерно равными частями по 5—6 листов в номере в течение года (как и обещали подписчикам в рекламе), однако сбой ритма произошел не по вине, а, скорее, по беде редакции. Дело в том, что новая редколле­гия журнала Ваше радостное для нас разрешение печатать «Август Четырнадцатого» получила тогда, когда уже поздно было отказываться от некоторых принятых ранее рукописей. «Август Четырнадцатого» оказался «стиснутым» со всех сторон. В резуль­тате несколько первых номеров выйдут «зажатыми». Но все равно Ваш роман будет напечатан полностью в течение 1990 года — с абсолютной гарантией!