Помоги проекту - поделись книгой:
— Седьмая статья мирного договора с Британией гласит: «Британцы не имеют права увозить захваченную в Америке собственность или негров». Ссылаясь на эту статью, южные плантаторы требовали возврата и тех рабов, которые бежали к англичанам добровольно и получили свободу. Это была явная ошибка наших дипломатов в Париже — оставить рабовладельцам такую лазейку, не включить в седьмую статью соответствующую оговорку.
— Тебе не раз приходилось защищать в судах лоялистов, чью собственность штаты пытались конфисковать. Так что ты можешь представить себе, на какие ухищрения пришлось пускаться Феодосии Превост — жене британского офицера, — чтобы сохранить за собой поместье в Нью-Джерси. Думаю, ее дружба с генералом Вашингтоном сыгарала тут немалую роль. Замужество с бывшим полковником Континентальной армии тоже пошло на пользу. Супруги Бёрр выглядят очень дружной парой, разделяют вкусы и чувства друг друга. Правда, здоровье обоих оставляет желать лучшего. Я не представляю себе, как Аарон, с его субтильностью и нервностью, смог остаться живым в зимнем походе в Канаду. А в битве под Монмутом он рухнул на землю, сраженный не картечью или ядром, а тепловым ударом.
— Еще пять минут — и нас с тобой постигнет та же участь. Но, слава богу, мы уже дошли. Там через дорогу — славное кафе, охладись перед тем, как отправишься в Общество Цинциннати. Увидимся завтра на торжествах.
Аарон Бёрр встал навстречу гостю из-за стола, перехватил на полпути от двери, пожал руку. Его гладко выбритое лицо, густые черные брови и яркие губы придавали ему вид оживленный и моложавый, но по ранней лысине можно было догадаться, что джентльмен этот уже вступил в свой четвертый десяток. Камзол, жабо, панталоны, чулки, башмаки — все соответствовало последней французской моде, однако без экстравагантных излишеств. Казалось, внешний облик должен был говорить окружающим: «Мне нет нужды куда-то карабкаться и кого-то обгонять — достаточно быть просто элегантным».
— Идя сюда, — сказал Гамильтон, — я окинул мысленным взором наши с вами судьбы и поразился их сходству. Мы оба рано осиротели, оба попали на войну со студенческой скамьи, оба сражались в Манхэттене и на Лонг-Айленде, оба мерзли в Вэлли Фордж, оба чуть не сварились заживо во время Монмутского боя. И после войны адвокатский диплом получили почти одновременно, сидели бок о бок в нью-йоркской ассамблее, двадцать раз оказывались вместе в одних и тех же судебных залах. Остается только дождаться, когда наши дети подрастут и начнут жениться друг на друге, чтобы повязать нас еще и родственными узами.
— Как здоровье миссис Гамильтон? Новорожденный растет нормально? Если не ошибаюсь, это у вас уже третий?
— Да, Александр-младший в свои два месяца уже пытается перекричать отца. Хотя вы на собственном опыте знаете, насколько это нелегко. Наш общий друг Роберт Троп всегда корит меня за то, что в суде я часто заговариваюсь, не умею вовремя прервать речь. И ставит в пример вас. «Учитесь у Бёрра экономить слова», — говорит он.
— А я, наоборот, завидую вашему красноречию. Наверное, многим моим клиентам кажется, что я отстаиваю их интересы недостаточно энергично. Когда вы защищали лоялиста Ваддингтона против иска вдовы Рутгерс, все были уверены, что вдова выиграет. Помилуйте: британцы в Нью-Йорке конфисковали пивоварню, принадлежавшую семье патриота, сдали ее предателю лоялисту — о чем тут спорить? Конечно, Ваддингтон, зарабатывавший на ней все эти годы, должен был компенсировать вдове ее потери.
— Для меня это дело имело огромное, принципиальное значение. Иск вдовы Рутгерс был подан на основании закона, принятого нью-йоркской ассамблеей весной 1783 года. Этот так называемый закон вторжения позволял патриотам, чья собственность оставалась на оккупированной территории, взыскивать с тех, кто пользовался их имуществом или нанес ему ущерб. Но он был принят уже после подписания мирного договора с Британией. А по условиям этого договора, ратифицированного Конгрессом, такие иски не должны были иметь места. Мои аргументы сводились к тому, что штатная ассамблея превысила свои права. Она не должна была, не имела права принимать закон, противоречивший обязательствам, взятым на себя Континентальным конгрессом. И судьи приняли мою сторону.
— Судьи — да. Но не местные политики во главе с губернатором Клинтоном. Та волна поношений в ваш адрес, которая катится сегодня по страницам наших газет, конечно, инспирирована ими. Вас обвиняют в том, что вы с такой страстью защищаете богатых лоялистов лишь потому, что они в отличие от бедных патриотов способны платить высокие гонорары.
— Среди моих обвинителей десятки, если не сотни, именно тех, кто нажился, скупая по дешевке конфискованные дома и земли лоялистов. Дух ненависти и мщения захватил ньюйоркцев до такой степени, что ассамблея, как вы знаете, постановила лишить бывших лоялистов права голоса и препятствовать получению ими американского гражданства. Наша революция беспрецедентна в мировой истории. Весь мир следит за политическим экспериментом американцев. И что он увидит? Что на смену тирании монарха пришла тирания толпы?
— Преследование бывших лоялистов невыгодно и в чисто прагматическом аспекте. Они продолжают покидать город и штат, увозят свои деньги и свои предприятия. Умеренное налогообложение могло бы принести больше пользы. Но в конечном итоге политическая жизнь штата будет, мне кажется, определяться тремя кланами богатейших землевладельцев: Клинтонов, Ливингстонов и Скайлеров.
— Именно! Именно об этом я и хотел говорить с вами. Согласны ли вы с тем, что на сегодняшний день политические предпочтения этих кланов определились достаточно ясно? Что вокруг губернатора Клинтона сплотились те, кто будет любой ценой отстаивать суверенность штатов, их назависимость от федеральной власти, воплощенной в Континентальном конгрессе? А вокруг Ливингстона и Скайлера — те, кто понимает необходимость иметь в республике сильное центральное правительство, обладающее правом вводить новые налоги, учредить общенациональный банк, иметь вооруженные силы и флот?
— Да, пожалуй, расклад сил именно таков.
— И к какому из этих двух направлений склоняется видный нью-йоркский политик Аарон Бёрр? Сделал ли он свой выбор?
Бёрр помолчал, поглаживая пальцем медную крышку чернильницы, потом устремил взгляд в окно.
— Пять минут назад, мистер Гамильтон, вы употребили слово, которым сам я пользуюсь крайне редко: «принцип». «Дело имело принципиальное значение», — сказали вы. И в политических и в юридических коллизиях бурление противоборствующих сил настолько непредсказуемо, что мне трудно сказать себе: «Ты должен придерживаться такого-то курса из принципа». Когда Колумб поплыл на поиски нового пути в Индию, его принципом было двигаться на запад. Но он прекрасно отдавал себе отчет в том, что при неблагоприятном ветре придется делать галсы то на север, то на юг. Только умение маневрировать дало ему возможность открыть новый континент.
— Умение маневрировать в политическом океане — важнейшее искусство, согласен. Но в чем состоит его конечная цель? Надеюсь, мы солидарны в том, что конечная наша цель — создание сильного, свободного и процветающего государства?
— Безусловно. Однако я еще не готов исключить в этом маневрировании все формы правления, кроме республиканского. Если подует холодный ветер анархии из тех туч мятежа, которые сейчас назревают в Массачусетсе, мы будем вынуждены снова задуматься о преимуществах монархического строя.
— Как?! Вы были бы готовы даже возродить власть короля?
— Я предпочел бы королеву. В последние месяцы мы с женой прочли много книг о правлении женщин и находимся под очень сильным впечатлением. Возможно, скрытое чувство мужского соперничества и недоверия, всегда существующее между монархом и его сановниками, ослабевает, когда на трон восходит женщина. Елизавета Английская и Мария Терезия Австрийская привели свои страны к мощи и процветанию. В Российской империи в нашем веке женщины восходят на трон одна за другой. Нынешняя императрица Екатерина расширила границы своей державы, победила вечного врага цивилизованного мира — турецкого султана, собрала в своей Академии наук лучших европейских ученых, переписывается с французскими мыслителями. Здесь есть над чем задуматься.
Лицо говорившего выражало мечтательность, но в интонациях можно было расслышать и нотки иронии.
«Не разыгрывает ли он меня? — подумал Гамильтон. — Императрица в Америке — хорошая тема для политической каррикатуры, для анекдота».
Но вслух сказал:
— Уверен, что миссис Бёрр при ее образованности могла бы справиться с такой ролью прекрасно. Не скажу того же о своей супруге. У нее серьезные проблемы с географией. Если бы сановники посоветовали ей завоевать Флориду, она могла бы послать армию через Канаду.
— При следующей встрече с миссис Гамильтон непременно передам ей, как муж клевещет на нее. Оправилась ли она после последних родов?
— Да, чувствует себя прекрасно. На сан импратрицы пока, слава богу, не претендует. Наоборот, в настоящий момент находится в тюрьме.
— Как?! За что? — изумился Бёрр.
— За доброту. Один бедный художник, Ралф Эрл, так пропился и проигрался, что оказался в камере за долги. И несколько сердобольных дам решили помочь ему — заказать свои портреты. Теперь по очереди навещают его и позируют в свете, падающем через решетку.
— Непременно расскажу об этом Феодосии. Уверен, что она захочет присоединиться.
Прощаясь, Гамильтон не удержался и обронил на пороге:
— Могу ли я похвастать друзьям, что мне на несколько секунд удалось чем-то удивить самого Аарона Бёрра?
Кисловатая ответная улыбка ясно дала ему понять, что иронию в этом доме приветствуют и ценят лишь до тех пор, пока она не обращена на хозяина.
Вернувшись домой, Гамильтон прошел в свой кабинет и перебрал полученную почту. Письма от Джеймса Мэдисона опять не было. Но его и не следовало ждать. То, что они замышляли, требовало пока строжайшей секретности, а служащие почтового ведомства не отличались большой щепетильностью.
Еще меньше надежды было на получение конверта из Лондона, от сестры жены. Но ожидание его всегда придавало разбору почты привкус волнующей тайны. Год назад Анджелика Черч с мужем и детьми посетила Америку, и ему удалось съездить в Филадельфию, чтобы повидать их. Пять прошедших лет не ослабили ни ее красоты, ни ожидания чудесного в блестящих глазах, ни его запретного чувства к ней. Вслед отплывавшему кораблю он отправил грустное письмо:
«Боюсь, что Вы окончательно покинули Америку и тех, кто любит Вас здесь. Тягостное предчувствие, что Вы никогда уже не вернетесь томило меня, когда я провожал Вас в Филадельфии. Если я только не выберусь в Европу, я могу никогда больше не увидеть Вас. Представьте себе горечь тех, кто связан с Вами узами близкого родства, но и мою тоже — ибо моя привязанность к Вам ничуть не слабее. Чувства Вашей доброй и любящей сестры Элизабет я даже не берусь описать». В зале, арендованном Обществом Цинциннати для празднования Дня независимости, все убранство было выдержано в белых и голубых тонах. Председательствовавший барон фон Штойбен восседал в кресле с голубым сиденьем и белой оторочкой. Оно было установлено на возвышении, к которому вели полукруглые ступени, выкрашенные в те же цвета. На квадратном столе белели две подушки со светло-синей бахромой. На одной лежали значки с изображением золотого орла, изготовленные во Франции инженером Ленфаном, на другой — пергаментные дипломы для новых членов общества. Фанфары и барабаны на балконе исполнили туш. Распорядитель подвел кандидата к возвышению. Фон Штойбен спросил его, готов ли он присоединиться к Обществу Цинциннати и служить его целям: укреплению дружбы между боевыми товарищами и благотворительной помощи семьям инвалидов и погибших. Кандидат торжественно пообещал следовать уставу, после чего ему дали в левую руку флаг общества и подвели к столу, где он правой рукой подписал соответствующее обязательство. Фон Штойбен прикрепил к его петлице значок с орлом, висевший на бело-голубой ленточке, вручил диплом и торжественно произнес: — Прими этот знак как признание твоих заслуг и в память о празднике нашей славной независимости.
Фанфары и барабаны сопровождали каждого кандидата, спускавшегося с возвышения.
Слуги разносили бокалы с вином.
После каждого тоста с улицы долетал залп артиллерийского салюта.
Пили за здоровье генерала Вашингтона, короля Людовика XVI, барона фон Штойбена.
Когда очередь произносить тост дошла до Гамильтона, он поднял бокал и сказал:
— Да поможет Провидение нашему Конгрессу сохранить союз американских штатов!
В тот же день председатель Конгресса Натаниэль Горхэм устроил отдельное празднование в своем доме, в нескольких кварталах к северу. Туда были приглашены иностранные дипломаты, главы департаментов, власти штата Нью-Йорк. Общество Цинциннати тоже послало делегацию из четырех членов приветствовать правительство страны в день торжественного юбилея. Их встретили с холодной вежливостью. Объединение бывших офицеров внушало многим политикам серьезные опасения. Не замышляют ли они захват власти? Не готовят ли под дымовой завесой благотворительности военный переворот?
Несколько дней спустя Гамильтон помогал жене укладывать детей, читал Филипу отрывок из книги «Гулливер в стране лилиппутов», когда раздался стук в дверь и слуга доложил о позднем посетителе: «Мистер Роберт Троп».
— Глядя на тебя и на твою семейную жизнь, — сказал пришедший, — я понемногу избавляюсь от своего страха перед женитьбой. С детьми и женой ты выглядишь таким счастливым — можно только позавидовать.
— Боюсь, что рано или поздно привязанность к семье сделает меня непригодным ни для адвокатских разъездов, ни для политической деятельности. Любая разлука с близкими рождает в душе чувство пустоты. Куда можно послать депутата, который будет стараться удрать домой при первой возможности?
— Прости, что вторгаюсь так поздно и отравляю тебе семейные радости. Но дело в том, что я только что вернулся из поездки в Вирджинию, где случайно встретился с Джеймсом Мэдисоном. Зная о нашей дружбе, он просил срочно передать тебе настоятельную просьбу появиться на запланированной конференции в Аннаполисе. Вид у него при этом был таинственный, голос понизил почти до шепота. Почему-то просил ни с кем не делиться, только передать тебе на словах. Можешь мне объяснить, ради чего такая секретность?
— Ну, хорошо. Но строго между нами. Формально эта конференция должна обсудить регулирование торговли между штатами, выработать правила устранения конфликтов. Но группа единомышленников, в которую входит и генерал Вашингтон, планирует вынести резолюцию о назревшей необходимости созвать всеамериканскую конференцию для изменения конституции.
— Ого! Теперь понятно, почему Мэдисон переходил на шепот.
— Статьи соглашения между штатами, принятые в разгаре войны, безнадежно устарели. Они парализуют центральное правительство, превращают Конгресс в бумажный кораблик, пляшущий на волнах местных политических страстей. Конечно, если о наших намерениях станет известно заранее, газеты могут поднять крик о заговоре с целью свержения республики.
— Наш друг, художник Трамбалл, как ты знаешь, работает над серией картин, изображающих ключевые моменты в истории независимой Америки. Можно я, не объясняя причин, порекомендую ему поехать в Аннаполис в сентябре, чтобы он мог заранее запечатлеть ваше собрание на полотне?
— Ни в коем случае — тайна не должна быть нарушена. Хотя результат мог бы оказаться занятным. Если наши планы потерпят крах, он сможет назвать свою картину «Сборище заговорщиков». А если мы достигнем своей цели, полотно будет называться «Отцы-основатели республики».
14 сентября, 1786
«Мы, делегаты различных штатов, собравшиеся на конференцию в Аннаполисе для обсуждения положения дел в союзе, пришли к единодушному заключению, что было бы крайне желательно созвать в мае следующего года в Филадельфии съезд представителей всех штатов для пересмотра конституции с целью преобразовать федеральное правительство в соответствии с насущными нуждами Соединенных Штатов сегодня».
Из заключительного документа конвенции, собиравшейся в Аннаполисе
Осень, 1786
«Важных новостей нет, а если бы они были, я вряд ли был бы осведомлен о них. Ибо мое время делится между управлением поместьем и попытками расширить навигацию на наших реках. Такая удаленность от главных событий лишает меня даже возможности оценить, насколько сильно общественное мнение отреагировало на отказ британцев очистить форты на западной границе. Острота политических переживаний притупилась, идеи усиления федерального правительства не имеют достаточной поддержки. Штат Нью-Йорк, который раньше был настроен в пользу централизации, теперь, говорят, становится враждебен ей. Другие штаты лелеют глупые и порочные планы начать выпуск собственных бумажных денег».
Из письма Вашингтона Джефферсону, отправленного в Париж из Маунт-Вернона
Июль, 1787
«Проезжая через Нью-Джерси и в самом Нью-Йорке я провел много бесед с влиятельными и хорошо информированными людьми, пытаясь понять настрой общественного мнения. Эти беседы привели меня к убеждению, что произошел мощный поворот в пользу расширения власти федерального правительства. Главные опасения в кругу мыслящих людей — что Конституционная конвенция, боясь шокировать консервативное большинство, не пойдет достаточно далеко в реформе конституции. Люди, занимающие сейчас руководящие посты в администрации, действительно изо всех сил стараются создать неблагоприятное впечатление о конвенции. Однако большинство избирателей явно склоняется поддержать ее».
Из письма Александра Гамильтона Вашингтону
Лето, 1788. Из Филадельфии в Покипси, штат Нью-Йорк
На рассвете дверь дома Редвудов загрохотала под ударами.
Испуганная Сьюзен выпрыгнула из-под одеяла и, не раскрывая глаз, подчиняясь лишь материнскому инстинкту, помчалась в соседнюю комнату — спасать детей.
Но Габриэль сразу понял, что означал этот стук. Он спустил ноги с кровати, всунул их в тапочки из оленьей шкуры и как был, в ночной рубашке и колпаке, побежал вниз — отпирать.
Посланец держал в одной руке поводья взмыленной лошади, в другой — холщовую сумку, которую он тут же протянул Габриэлю.
— Полковнику Гамильтону от мистера Мэдисона срочная депеша из Ричмонда.
Произнеся эти слова, он пошатнулся и без сил опустился на ступени крыльца. Лицо его, посеревшее от дорожной пыли, казалось, выражало изумление тому, что порученный ему участок пути остался позади и вот-вот могут случиться эти невероятные чудеса: прохлада жилья, мягкий матрас, тишина, покой.
«Ну что ж, значит, мне скакать на север», — понял Габриэль.
Когда они с мистером Гамильтоном планировали предстоявшую эстафету, им нужно было разработать оба возможных маршрута: из Ричмонда в Покипси или, наоборот, из Покипси в Ричмонд. Четыреста миль, отделявшие один город от другого, они разбили на четыре участка, примерно по сто миль каждый. На долю Габриэля выпадал отрезок от Филадельфии до Балтимора либо от Филадельфии до Нью-Йорка. Перегон от Нью-Йорка до Покипси согласился взять на себя мистер Хикс.
— Скорость и секретность, скорость и секретность! — взывал мистер Гамильтон, объясняя участникам важность задания. — Меняйте лошадей как можно чаще, я возмещу все ваши расходы.
О, Габриэль прекрасно понимал, как много зависело от успеха эстафеты.
Весь прошедший год политические страсти кипели в Филадельфии. Одобрить новую конституцию или отвергнуть — этот вопрос раскалывал семьи, разрывал старые дружбы, превращал бывших соратников во врагов. Правда, все квакеры были за «одобрить». Ведь новый закон обещал каждому гражданину свободу выбора религиозных верований. Мистер Гамильтон в своих памфлетах, которые он публиковал под псевдонимом Публиус, подробно разъяснял смысл статей конституции, и Габриэль отыскивал эти памфлеты в газетах и читал их вслух на собраниях «друзей». Особенно привлекал квакеров конец статьи шестой: «Человеку нельзя отказать в занятии государственного поста по причине его вероисповедания». Ведь это означало, что даже квакер сможет занять пост почтмейстера, таможенника, даже мэра. О рабстве в проекте конституции не говорилось, но была надежда на то, что она поспособствует отмене этой мучительной несправедливости.
В каждом штате проходили съезды выбранных делегатов, которые должны были принять или отвергнуть конституцию. К началу весны ее ратифицировали шесть штатов: Делавер, Пенсильвания, Нью-Джерси, Джорджия, Коннектикут, Массачусетс. В мае к ним присоединились Мэриленд и Южная Каролина. Северная Каролина и Род-Айленд отвергли, Нью-Хемпшир медлил. Теперь все зависело от двух гигантов: Нью-Йорка и Вирджинии. Мистер Гамильтон объяснял: если противники конституции победят в этих штатах, американскому союзу грозит развал, может быть, даже гражданская война. А противники и там, и там были многочислены, богаты, влиятельны.
Мистер Мэдисон на съезде в Ричмонде и мистер Гамильтон на съезде в Покипси старались оттянуть момент окончательного голосования, ибо чувствовали: перевес голосов не в их пользу. Оба печатали памфлеты в защиту конституции, которые назывались «Заметки федералиста», а вскоре выпустили их в виде переплетенных томов. Но они понимали: победа сторонников в одном из двух главных штатов произведет огромное впечатление на умы колеблющихся делегатов в другом.
И вот это случилось: под давлением газетной кампании, благодаря поддержке таких фигур, как генерал Вашингтон, Бенджамин Франклин, Джон Адамс, съезд штата Вирджиния одобрил проект конституции. Теперь известие нужно было доставить в Покипси как можно скорее, до того момента, когда там вопрос об одобрении будет поставлен на голосование. А председателем на тамошнем съезде был губернатор Нью-Йорка Джордж Клинтон — яростный противник новой конституции, считавший, что она недопустимо урезает права штатов в пользу центрального правительства. И уж он сделает все возможное, чтобы голосование произошло как можно скорее, пока его сторонники имеют заметный перевес. Все эти обстоятельства Габриэль перебирал в памяти, выводя из конюшни любимую кобылку Пегги — ей предстояло покрыть первые сорок миль до Принстона. Сьюзен тем временем оправилась от испуга, кормила усталого посланца из Вирджинии остатками мясного пирога и свежей простоквашей. Мужу в дорожную сумку она уложила флягу с молоком, вареные яйца, краюху хлеба, сыр, несколько яблок. Габриэль надеялся покрыть расстояние до дома мистера Хикса в Бруклине к утру следующего дня. Ночи в июне были короткими, на ночлег он потеряет часов пять — не больше. Правда, его немного тревожили картинки в волшебной трубе его фантазии. Какая-то пожилая женщина шла там по городской улице, размахивала руками, взывала к жильцам, выглядывавшим из окон. Что ее огорчило? О чем она просила? Какое отношение она могла иметь к Габриэлю и его ответственной миссии? Это оставалось неясным, но предчувствие чего-то тревожного затаилось в душе. Чтобы отвлечься от него, Габриэль, как только выехал из города, возобновил свой давнишний разговор с кобылкой Пегги. Только с ней ему удавалось обсуждать трудные вопросы веры и политики, не боясь попасть впросак, не боясь обидеть кого-то или вызвать возмущение и протесты единоверцев. Как раз накануне, перечитывая на ночь Священное Писание, он дошел до истории про работников в винограднике, которая смутила его. Одни виноградари приступили к работе с раннего утра, другие — с полудня, третьи — еще позже. А Хозяин в конце дня заплатил всем одинаково — по динарию. Как же так? Разве это справедливо? Габриэль, когда расплачивался с работниками в своей скорняжной мастерской, всегда соотносил плату с количеством и качеством наработанного. Неужели он был не прав?
Пегги бежала ровной рысью, весело взмахивая гривой, стуча подковами по дорожным камням. Ей явно нравилось слушать хозяина, она даже слегка замедляла бег, если он умолкал. Однажды Габриэль поделился с ней своим открытием: Спаситель и апостолы совсем не пользовались лошадьми, предпочитали им ослов или мулов. Но Пегги не выразила никакого огорчения по этому поводу. Может быть, следовало поучиться у нее беззаботно относиться к далекому прошлому, пока солнце так ярко блестит на воде ручья, пока пшеничные поля проплывают, золотясь справа и слева, пока птичьи стаи с веселым щебетом проносятся над головой?
В Священном Писании, конечно, содержалась бездна премудрости, однако были еще истории и фразы, которые вызывали в сердце Габриэля особенно радостный отклик. В свое время, когда он без спроса ушел из дома родителей, чувство вины перед ними часто томило его. Но потом он прочел в Евангелии от Матфея слова Христа: «Я пришел разделить человека с отцом его», — и томление истаяло. Еще Христос сказал: «Много званых, но мало избранных». Да, Габриэль просто присоединился к содружеству избранных. И на собраниях «друзей» в молитвенном доме, оглядывая ряды склоненных голов, он иногда с умилением говорил себе: «Вот мой отец и матерь моя, и сестры и братья мои».
В тот же день в далеком Покипси конвенция штата Нью-Йорк возобновила обсуждение проекта федеральной конституции. Делегаты вставали один за другим и обрушивались на реальные или мнимые изъяны предложенного документа. И почти каждый считал своим долгом опровергнуть какой-нибудь аргумент в поддержку конституции, выдвинутый в речах делегата от города Нью-Йорк Александра Гамильтона.
Значит, вы считаете, что федеральное правительство должно иметь право облагать налогами население Америки, чтобы иметь средства на содержание постоянной армии в мирное время, на постройку военных судов и береговых укреплений? И что конституция не должна проводить черту, ограничивающую размеры этого налогообложения, потому что опасности, ожидающие страну впереди, непредсказуемы? Но что помешает будущим избранным правителям раздувать эти опасности, утверждать, что вся монархическая Европа готова напасть на заокеанскую республику, и, поднимая под этим предлогом налоги до бесконечности, довести американцев до такой же бедности, в какой сегодня пребывают подданные королей испанского, польского, французского?
Да, избранные члены Конгресса будут подотчетны избирателям, вручившим им бразды правления. Но разве не знаем мы, как власть развращает человека? Сенаторов конституция предлагает избирать на шесть лет. Да за такой срок любой политик может превратиться в безжалостного властолюбца, забывшего о правах и интересах избравших его. Зная об этой опасности, мудрые флорентийцы меняли членов правящей синьории каждые тридцать дней! И республика их была богатой и могущественной в течение нескольких веков.
Президент Соединенных Штатов будет одновременно и главнокомандующим? Если под его началом окажется постоянная армия и флот, что помешает ему в какой-то момент объявить себя полновластным диктатором, как это сделал Сулла в Древнем Риме, Кромвель — в Англии, многочисленные кондотьеры — в итальянских городах-республиках?
В феодальной Европе местное управление долго оставалось в руках лордов, князей, графов, баронов. Но постепенно во всех странах монарх делался полновластным владыкой. В сегодняшней Франции в любой провинции власть королевского интенданта сильнее власти местного сеньора. И страна дошла до такого тягостного состояния, что призрак революции витает над ней. Что помешает сильному федеральному правительству постепенно свести на нет — о, только для блага народа! — власть штатных ассамблей?
Слушая эти возражения и нападки, Гамильтон каждый раз пытался соотнести слова и мысли говорившего с его личной судьбой, характером, амбициями. Что движет моим оппонентом? Искреннее и страстное заблуждение или карьерная корысть, желание укрепить свой авторитет, подняться на несколько ступенек вверх внутри партийной иерархии? И сам главнокомандующий армии антифедералистов, председатель конвенции Джордж Клинтон — откуда вырастает его уверенность в собственной правоте и близкой победе?
Ведь он — герой американской революции. Друг и соратник Вашингтона. Бессменный губернатор штата Нью-Йорк, выбираемый снова и снова на этот пост с 1777 года. Это он использовал ресурсы своего штата, чтобы посылать продовольствие замерзающим солдатам и офицерам во время зимовки в Вэлли Фордж. Он и сам принимал участие в боевых действиях в чине бригадного генерала, защищал форт Клинтон и форт Монтгомери. Член Общества Цинциннати. Как мог такой человек вдруг объявить себя убежденным противником предложенной конституции? Заботится ли он о будущем республики или просто отвергает предложенный документ за то, что он передает таможенные сборы — главный источник доходов его штата — федеральному правительству? Что таится за густыми бровями и сфинксоподобным лицом этого политика?
В какой-то момент словесные баталии, кипевшие уже две недели в зале двухэтажного судебного здания в городе Покипси, представились Гамильтону войной призраков. Ведь все участники этих баталий сражались за что-то еще не существующее, за то, что только
А интересно, догадывается кто-нибудь из делегатов о том, кто скрывается за десятками памфлетов, подписанных псевдонимом Публий? Когда Гамильтон планировал эту серию статей осенью прошлого года, он думал подписывать их «Гражданин штата Нью-Йорк». Но потом ему удалось привлечь к проекту вирджинца Джеймса Мэдисона — тогда пришлось придумывать что-то другое. Имя Валерия Публия, принявшего активное участие в свержении последнего царя в Древнем Риме и в основании республики, показалось им подходящим. Но они и вообразить не могли тогда, что их пропаганда новой конституции выльется в восемьдесят пять памфлетов, объемом в сто семьдесят тысяч слов, разлетевшихся по всем американским газетам и в конце концов отпечатанных в виде двух увесистых томов.
По договоренности с Мэдисоном Гамильтон не открыл авторства даже Вашингтону. Он послал ему газетные вырезки и получил очень теплый отклик: «Буду признателен за присылку дальнейших статей Публиуса, потому что автор превосходно освещает предмет полемики с разных сторон».
Зато газеты антифедералистов пестрели яростными нападками на защитников проекта конституции. Пасквилянты доходили до того, что изображали Гамильтона незаконорожденным чужеземцем, креолом, пробравшимся в Америку из далекой колонии, тайно поступившим на службу британской короне, защищавшим в этой роли в суде предателей-тори, сумевшим прокрасться в доверие даже к генералу Вашингтону.
Вечером в Покипси приехал Роберт Троп. На дорогу из Нью-Йорка у него ушло два дня. Усталый и запыленный, он сидел в гостничном номере Гамильтона и рассказывал печальные новости. Нет, ни из Нью-Хемпшира, ни из Вирджинии не было гонцов. Политические споры кипят в тавернах и кафе, и голоса противников новой конституции звучат все громче. Переплетенные тома статей Публиуса продаются плохо, издатель боится, что не заработает на них ни доллара.
— А что поделывает наш друг Аарон Бёрр? — спросил Гамильтон.
— Как всегда, затаился. Он отказался участвовать в нынешней конвенции, отказался баллотироваться в ассамблею штата Нью-Йорк. Видимо, выжидает, хочет увидеть, чей корабль выйдет из боя победителем, и тогда занять почетное место на капитанском мостике.
— Вспоминаю, что в своей адвокатской практике он часто использовал один и тот же прием: предлагал вообразить какое-то маловероятное стечение обстоятельств рассматриваемого дела, а потом незаметно начинал обсуждать эту гипотезу как реально случившееся событие. Но точно так же ведут себя многие делегаты конвенции. «А что произойдет, если обсуждение важного вопроса о войне и мире в сенате случится при минимально допустимом по новой конституции кворуме?» И дальше идут разглагольствования, построенные на допущении, что
— Твои враги, Александр, все чаще пытаются делать акцент на том, что ты приезжий и, мол, не можешь чувствовать нужды страны так хорошо, как коренные жители. Они не понимают, что здесь-то и таится твое главное преимущество перед ними. Не имея корней ни в одном из тринадцати штатов, ты способен вглядываться далеко вперед, в судьбу всей страны.
— Другая тема споров: выбирать президента прямым голосованием избирателей или создать институт выборщиков. Популисты яростно отстаивают прямую демократию. Я напомнил им, сколько глупостей и демагогии творилось даже в народном собрании Афин. Это оно изгнало Аристида и Алкивиада, приговорило к казни лучших адмиралов, обрекло на гибель великого Сократа.
— По сути ты прав, но по полемическому приему… Пойми: для тебя Пелопоннесская война кончилась только вчера, Фукидид сидит во фракийском изгнании и описывает ее в восьми томах, а Ксенофонт вот-вот отправится в свой Персидский поход. Но для большинства других делегатов вся эта античная небывальщина — просто старинные сказки, не имеющие никакого отношения к сегодняшнему дню. А ты в их глазах — начитанный умник, который пытается принизить их своей образованностью.
Поделиться книгой: