Помоги проекту - поделись книгой:
Игорь Ефимов
ДУЭЛИ АЛЕКСАНДРА ГАМИЛЬТОНА
Историческая повесть
Июнь, 1783. Филадельфия
К полудню жара в зале заседаний Континентального конгресса сделалась невыносимой. Депутаты обмахивались сложенными газетами, расстегивали сюртуки, снимали шейные платки. Но никто не решался открыть окна. Гул, шедший от вооруженной толпы на площади, проникал сквозь стекла, вибрировал в нагретом воздухе. В какой-то момент лес сверкающих штыков раздвинулся, и по образовавшейся просеке пятеро солдат прокатили небольшую пушку, навели ее на входную дверь здания. Тонкая цепочка часовых, казалось, готова была рассыпаться от одного вида зажженного фитиля.
Гамильтон обернулся к подошедшему сзади Мэдисону, повел рукой в сторону окна.
— Могли ли мы подумать, что через два месяца после оглашения мира с Британией, Конгрессу Соединенных Штатов будет угрожать собственная армия? И где! В том самом здании, где происходило подписание Декларации независимости!
— Когда мятежники выступили из Ланкастера, их было меньше сотни, — сказал Мэдисон. — Хватило бы батальона пенсильванской милиции, чтобы остановить их. А теперь? Почти весь местный гарнизон присоединился к ним. Судя по появлению артиллерии, они добрались уже и до арсеналов.
В это время раздался топот сапог на лестнице, и дюжина солдат и офицеров ввалилась в зал. Пятна дорожной пыли темнели на их мундирах, покрытые щетиной лица выражали мрачную решимость. Вперед выступил исхудалый капитан с рукой на перевязи.
— Джентльмены, армия не может больше ждать. Вы получили нашу петицию, знаете наши требования. Эти люди проливали кровь за свою страну в течение восьми лет. Мы даем вам двадцать минут на принятие решения. Если наши требования не будут удовлетворены, у нас не останется иного выхода, как просто забрать причитающиеся нам деньги из городского банка.
Гамильтон отошел от окна, встал перед армейской делегацией, вгляделся в лица. Может быть, с кем-то из них он воевал бок о бок под Трентоном, под Монмутом, под Йорктауном?
— Капитан, Конгресс Соедининенных Штатов считает ваши требования справедливыми. Задержка в выплате жалованья и пенсий ветеранам нашей войны — явление недопустимое. Генерал Вашингтон — того же мнения. В последнем письме ко мне он призывал сделать все возможное, чтобы исправить это положение. Проблема в том, что у Конгресса нет собственных денежных средств. Право налогообложения имеют только штаты. И они безобразно тянут с отчислением положенной доли в общегосударственную казну. Нам необходимо время, чтобы заставить их выполнить лежащие на них финансовые обязательства.
— Мистер Гамильтон, мы слышали эту песню много раз. Конгресс сваливает на штаты, штаты жалуются на послевоенную разруху — а что делать нам? Многие, не получая жалованья, разорены настолько, что по возвращении домой могут попасть в долговую тюрьму. Мы исчерпали все мирные средства борьбы, нашему терпению пришел конец.
— Упомянутая вами кровь наших солдат была пролита за свержение власти британского короля и создание Американской республики. Власть законов вместо власти произвола — вот была наша цель. Если армия поднимает оружие против законно избранных представителей народа, это означает возврат власти произвола. Неужели вы готовы на действия, которые сделают пролитую кровь и все жертвы войны напрасными?
— А вы? Неужели вы не видите, до какого отчаяния вы довели людей, не жалевших своей жизни для защиты этой республики? Даю вам час на принятие решения. Потом пеняйте на себя.
В тягостной тишине депутация ветеранов покинула зал. Председатель Конгресса Элиас Будинот предложил срочно обратиться к исполнительному совету штата Пенсильвания и потребовать защиты от мятежных войск. Канцелярия председателя совета Джона Дикинсона располагалась этажом выше. Для переговоров с ним были выбраны Гамильтон и Мэдисон. На лестничной площадке они задержались на несколько минут, чтобы освежить в памяти все, что им было известно о лидере пенсильванцев.
Богатый землевладелец, адвокат, политик. Перед революцией активно выступал против обложения колоний налогами, прославился серией статей «Письма пенсильванского фермера». Был участником первых двух Конгрессов, представлял Пенсильванию, но подписать Декларацию независимости отказался, считая ее слишком радикальной и преждевременной. Какое-то время командовал пенсильванской милицией в чине генерал-бригадира, однако в конце 1776 года вышел в отставку и на два года уединился в своих поместьях.
— Есть один очень важный момент в его биографии, — сказал Мэдисон. — Шесть лет назад он освободил всех своих невольников, работавших на его плантации в Делавере. Их было не так уж много, меньше четырех десятков, и они продолжали трудиться на его полях как свободно нанятые, отрабатывая свой выкуп. И все равно его поступок остается исключением из правил. Он рисует Дикинсона горячим противником рабовладения. Может быть, именно поэтому он с подозрением относится к делегатам от южных штатов, а заодно и ко всему Конгрессу.
Председатель исполнительного комитета штата Пенсильвания встретил двух конгрессменов приветливо, вышел из-за стола, пожал руки. На худощавом лице чуть прищуренные глаза поблескивали, как два фонарика, готовые с пытливым любопытством осветить любое вторжение окружающего мира.
— Сэр, Конгресс Соединенных Штатов уполномочил нас обратиться к вам с просьбой о помощи, — сказал Гамильтон. — Мы срочно нуждаемся в военной защите. Прошу вас вызвать полк милиции и приказать ему разогнать толпу на площади.
Дикинсон удивленно поднял брови, развел руками.
— Насколько я могу судить, эти люди не совершили пока никаких насильственных или противозаконных действий. Они явились к избранным ими органам власти, чтобы предъявить справедливые требования. Исполнительный комитет Пенсильвании ознакомился с их петицией и постановил удовлетворить многие пункты ее, касающиеся нашего штата. На мой взгляд, это и есть осуществление народных прав, ради которых была произведена американская революция.
— Мистер Дикинсон, американская революция еще далека от завершения. До тех пор пока Континентальный конгресс лишен права собирать федеральные налоги в общенациональную казну, он останется беспомощной игрушкой в руках отдельных штатов и любой толпы, готовой применить насилие и шантаж. Так как армия генерала Вашингтона находится в двухстах милях отсюда, обязанность защищать Конгресс ложится на штат Пенсильвания.
— Совершенно согласен с вами. И если бы к Филадельфии подступали полки британцев или гессенцев, уверяю вас, вся милиция была бы немедленно вызвана по тревоге, в полном вооружении. Однако в настоящий момент для такой радикальной меры нет достаточных оснований.
— Сэр, — сказал Мэдисон, — эти люди уже разграбили несколько винных лавок. Алкогольный туман делает поведение толпы непредсказуемым. Они вооружены и разгневаны. Сдержать их может только вид превосходящей военной силы, полной решимости противостоять им.
— Мистер Мэдисон, за семь лет войны были убиты и ранены десятки тысяч. Я скорее подам в отставку, чем допущу, чтобы по моей вине хоть одна капля американской крови упала на эту площадь.
— Сэр. Мистер Дикинсон. — Гамильтон изо всех сил стрался не пропустить нотки гнева в свой голос. — Семь лет назад, когда американская кровь уже пролилась в Лексингтоне и Конкорде, вы примкнули к тем, кто взывал к королю о мире. Не думаете ли вы, что твердая и единодушная позиция
— Мистер Гамильтон, никто из нас не обладает даром прозрения. Все, что может делать честный политический лидер, — поступать по велению совести. Она руководила моими поступками тогда, руководит и сегодня. Память пенсильванцев не короче вашей. Они помнят, как я вел себя тогда, и тем не менее избрали меня на высший пост в своем штате. Другого свидетельства моей правоты мне не нужно.
— Но разве вы не видите, какой опасный прецедент создадут сегодняшние события? Недовольство в армии бурлит. Ветераны увидят, что уплаты просроченного жалованья можно добиться мятежом. Армейские бунты — самые кровавые смуты в мировой истории.
Теперь спорившие стояли лицом к лицу и сверлили взглядом друг друга. Мэдисон шагнул вперед, стал между ними.
— Сэр, Конгресс уполномочил нас известить вас, что он считает происходящее недопустимым и оскорбительным умалением своей власти и авторитета. Если ему не будет предоставлена достаточная охрана, он может проголосовать за переезд из Филадельфии в другой город и другой штат. Мы хотим, чтобы, принимая решение, вы учитывали такую возможность.
На этом переговоры закончились, и посланцы Конгресса удалились.
Уже смеркалось, когда Гамильтон вернулся в дом меховщика Кларксона, где он снимал квартиру. Габриэль Редвуд теперь был зятем владельца дома, прелестная Сьюзен уже родила ему ребенка, но всем своим видом и поведением он старался показать, что в отношениях «командир и подчиненный» ничего не изменилось. Уговаривая Гамильтона поселиться в доме меховщика, Габриэль уверял его, что вся семья отнесется к нему с дружеским доброжелательством. То, что квартирант не является квакером, то, что он участвовал в сражениях и проливал чужую кровь, было в их глазах не виной, а бедой, которую можно и нужно исправить.
— По нашим убеждениям, — объяснял Габриэль, — главное — не вероисповедание человека, а внутренний свет в его душе. Если этот свет есть, он рано или поздно присоединится к нашему сообществу. И я заверил всех своих домашних, что за пять лет совместных походов свет вашей души озарял меня много, много раз.
За полгода жизни в Филадельфии Гамильтону довелось не раз беседовать с меховщиком Кларксоном о верованиях квакеров, или «друзей», как они предпочитали называть себя. Да, они следуют Евангелию, но не верят ни в непорочное зачатие, ни в первородный грех, ни в искупление. Христос был таким же созданием Творца, как и все остальные люди, но он с такой полнотой следовал своему внутреннему свету, что приобрел божественный статус. Нет в мире никакого Сатаны, а все зло является оттого, что люди неразумно и чрезмерно предаются своим страстям, которые изначально были вложены в них Творцом для мудрого и доброго применения.
В тот вечер к семейному ужину присоединился гость из Бруклина, фермер и проповедник Элиас Хикс. Он был горячим противником рабовладения и развивал свои идеи о том, как можно и нужно с ним бороться.
— Вспомните, какие способы применяли американцы в начале борьбы с Британской империей. Они объявили бойкот английским товарам — и это сработало. То же самое можно использовать в борьбе с рабством. В своих проповедях я призываю слушателей отказаться покупать все то, что производится рабским трудом: табак, сахар, хлопок. В моем доме никто не курит, вместо сахара едят мед, одежда — только из шерсти и полотна. Когда доходы южных плантаторов начнут падать, они поневоле начнут искать свободных арендаторов для своих земель. А где их взять? Тут до них дойдет, что освобожденный негр вполне может выступить в роли такого арендатора.
Элиас Хикс считал, что любой человек, чем бы он ни занимался, может противодействовать пороку мирными, ненасильственными средствами.
— На своей ферме, — рассказывал он, — мы с женой уже многие годы содержим нечто вроде бесплатной гостиницы. Через наш городок проходит почтовый тракт, путешественников хватает. Если путник остановится в трактире, то, как правило, не только потратится на кровать, но и соблазнится выпивкой в баре. У нас же он получает даровый ужин и одеяло. Летом идет на сеновал, зимой ложится на полу у камина. Многие предпочитают сэкономить, ночуя у нас. Иногда в доме набивалось до двадцати человек.
Простодушный идеализм проповедника был по сердцу Гамильтону. Ворочаясь перед сном в постели, он прикидывал, нельзя ли будет вплести какие-то из его идей в политические дебаты Конгресса. Ведь и в своей судебной практике он сам не раз вел себя как безнадежный идеалист, вызывая удивление и недовольство коллег-адвокатов. Они, например, не могли примириться с тем, что в гражданских тяжбах между лоялистом и патриотом он мог энергично отстаивать правоту лоялиста. А за уголовные дела брался только в том случае, если был уверен в невиновности подсудимого.
Когда Гамильтон вернулся к семье после победы под Йорктауном, он первым делом кинулся наверстывать пропущенные годы учебы. Не раз бывало, что, качая одной рукой кроватку сына Филипа, другой он листал очередной том юридической премудрости. За шесть месяцев он сумел одолеть программу трехлетнего обучения в колледже. Бывший однокурсник Роберт Троп, уволившийся из армии в чине подполковника, жил неподалеку, и они часто сидели вместе над книгами дотемна.
Летом 1782 года были сданы адвокатские экзамены и получена лицензия, позволявшая Гамильтону вести дела даже в Верховном суде штата Нью-Йорк. При получении лицензии нужно было дать присягу, в которой были слова: «Я отказываюсь от всех обязательств по отношению к королю Британии и клянусь хранить верность свободному и независимому штату Нью-Йорк».
Уже тогда, произнося эти слова, Гамильтон расслышал таившееся в них корневое противоречие, чреватое долгими политическими бурями впереди. «Верность не Соединенным Штатам, а одному независимому штату Нью-Йорк». Первая конституция молодой республики, принятая два года назад, давала так много власти отдельным штатам и так мало Континентальному конгрессу, что делала для него почти невозможным обеспечить единство страны.
Когда Гамильтон пытался убеждать других депутатов, что штаты должны уступить Конгрессу хотя бы право собирать налоги на ввозимые в страну товары, те только качали головами. Томас Джефферсон вообще считал, что в постоянных заседаниях Конгресса не было необходимости, что в перерывах между сессиями его обязанности мог бы выполнять небольшой комитет из нескольких депутатов.
И ведь нынешний конфликт вырастал из того же корня. Не было необходимости читать трактаты Томаса Гоббса или Дэвида Юма, чтобы понимать: любой человек в политической жизни будет всегда стремиться в первую очередь к удовлетворению собственных интересов. Джон Дикинсон отождествлял свои интересы с интересами Пенсильвании, и в его глазах было бы дикостью отдать собранные с пенсильванцев налоги Континентальному конгрессу, чтобы тот мог расплатиться с бунтующими солдатами.
С другой стороны, какой корыстный интерес преследовал богатый плантатор Дикинсон, отпуская на волю всех своих рабов? Почему в своем отношении к рабовладению он мог быть солидарен с бедным и малообразованным квакером Хиксом? А образованные депутаты Конгресса от южных штатов, наоборот, выражали яростный протест, когда кто-нибудь из северян предлагал хотя бы запретить рабство в будущем, на новых территориях, которые будут присоединяться к республике?
Кроме юридической премудрости Гамильтон жадно заглатывал исторические и социально-политические труды, выходившие в Англии в годы войны и только теперь доплывшие до Америки. Ему виделось символичным совпадение дат: два главных достижения британского ума — «Закат и падение Римской империи» Эдварда Гиббона и «Богатство народов» Адама Смита — появились на свет в том же году, когда в Филадельфии была подписана Декларация независимости. Не пытался ли Гиббон вглядеться и в процесс распада империи Британской?
Утром следующего дня депутатам пришлось проходить к дверям здания сквозь солдатскую толпу под градом насмешек, угроз, оскорблений. Исполнительный комитет штата Пенсильвания отказался вызвать милицию для разгона мятежников. Председатель Конгресса Ботетур поставил на голосование вопрос об отъезде. Подавляющим большинством голосов было решено немедленно покинуть негостеприимный штат, переехать в Принстон.
Вереница карет и повозок потянулась по мосту через Делавер.
Гамильтон повернулся к сидевшему рядом Мэдисону и сказал:
— Шесть лет назад Континентальный конгресс тоже должен был покинуть этот город. Но тогда все было понятно: британцы готовили штурм. Мог ли кто-нибудь вообразить, что после победы над могучим врагом правительству республики придется бежать от собственной армии?
Ноябрь, 1783
«Генерал Вашингтон немедленно приказал бригаде в полторы тысячи человек двинуться в сторону Филадельфии. Но благодаря благоразумию городских властей до военных столкновений дело не дошло, и беспорядки удалось подавить без пролития крови. Несколько зачинщиков были преданы суду, двоих приговорили к смерти, четверых — к бичеванию; но впоследствии всех шестерых помиловал Конгресс. Также было постановлено уплатить солдатам и офицерам жалованье за пять лет.
25 ноября все британские, гессенские и прочие войска, нанятые английской короной, покинули Нью-Йорк. Генерал Карлтон и адмирал Дигби отплыли в Англию в тот же день вместе со всем британским флотом, столько лет угрожавшим американскому побережью. Части американской армии под командой генерала Нокса вошли в город, чтобы предотвратить возможные беспорядки и раздоры между жителями. По распоряжению главнокомандующего мир был отпразднован в Нью-Йорке 1 декабря в атмосфере радости и ликования».
Мерси Отис Уоррен. «История революции»
Декабрь, 1783
«Для генерала Вашингтона пришел час прощаться с офицерами, с которыми его сблизили перенесенные вместе опасности и страданья. В торжественной обстановке собравшиеся офицеры слушали произнесенный им тост: „С сердцем, полным любви и благодарности, я нынче покидаю вас. От всей души желаю вам, чтобы ваши грядущие дни были бы столь же счастливыми и благополучными, сколь ваше прошлое полно славы и почета“. Офицеры подходили один за другим, и он прощался с каждым по отдельности. Потом Вашингтон вышел наружу и вдоль рядов пехотинцев прошел к пристани. Взойдя на шлюп, который должен был перевезти его через Гудзон, он обернулся к товарищам своей боевой славы и со шляпой в руке послал им прощальный салют. Многие ответили ему тем же, со слезами на глазах».
Дэвид Рэмси. «История Соединенных Штатов»
23 декабря, 1783
«Мистер Президент Конгресса! Я имею честь сердечно поздравить это высокое собрание с обретением независимости и суверенитета Соединенными Штатами, вошедшими в ряды уважаемых наций. Слагаю с себя обязанности, которые в свое время принял не без колебаний. Колебания были связаны с неуверенностью в том, что мне по силам исполнить такую непомерно трудную задачу. Успешное завершение войны показало, что благодаря помощи Провидения и мужеству моих соотечественников наши надежды осуществились. Позвольте мне завершить торжественный акт окончания моих официальных обязанностей, призвав защиту и покровительство всемогущего Бога на нашу дорогую родину».
Из речи Вашингтона перед Конгрессом
В тот же день
«Соединенные Штаты в лице собравшегося здесь Конгресса принимают вашу отставку с глубоким чувством благодарности, которое трудно выразить словами. Вы вели наши войска к победе в этой трудной войне с мудростью и упорством, всегда уважая верховную власть гражданского правительства. Вызванная вами любовь и уважение сограждан позволила им продемонстрировать их воинскую доблесть и достичь славы в глазах потомков. Отстояв знамя свободы в этом новом мире, преподав урок угнетателям, вы удаляетесь на покой с благословением своих соотечественников. Но слава ваших заслуг и достоинств не закончится с концом военной карьеры, но будет жить в веках».
Из ответной речи председателя Конгресса Томаса Миффлина
Зима, 1784
«Часто случается, что свободные люди в периоды напряженной борьбы, поддаваясь вспышкам страстей, включают в принципы государственного правления установления, которые впоследствии ударят по ним самим. Именно к таким установлениям относится право изгонять и лишать права голоса неугодных граждан, присвоенное законодательными собраниями многих штатов в разгаре войны. Опасные последствия этого нововведения очевидны. Если законодатели по своему капризу могут карать целые группы населения, ни один человек не может чувствовать себя в безопасности. Называть такое государство свободным было бы насмешкой над здравым смыслом».
Александр Гамильтон. «Обращение к законопослушным гражданам Нью-Йорка»
— Помнишь, как двенадцать лет назад ты ораторствовал на этой самой площади? — спросил Роберт Троп. — Могли мы тогда поверить, что когда-нибудь будем гулять по Нью-Йорку, очищенному от королевских гербов и статуй?
— В своей речи тогда я призывал тринадцать колоний к единству, — сказал Гамильтон. — Мы прогнали британцев, но единства так и не достигли. Каждый штат по-прежнему ставит свои интересы превыше всего, а решения Конгресса воспринимает как пустое сотрясение воздуха.
На теневой стороне Бродвея толпа была вдвое гуще, чем на солнечной. Около уличных торговцев и витрин модных лавок она порой так сгущалась, что друзьям приходилось сходить с тротуара на мостовую.
— До встречи с Бёрром у нас еще целый час, — сказал Роберт. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты зашел к художнику вместе со мной. Джон Трамбалл мечтает запечатлеть всю историю революции на живописных полотнах. Мою физиономию он хочет поместить среди тех, кто окружал генерала Гейтса в битве под Саратогой.
— Надеюсь, он пойдет на нарушение исторической правды и не станет изображать на этой картине рядом с тобой и генералом предателя Арнольда. Или хотя бы нарисует его с рогами, хвостом и копытами.
Стены в мастерской художника были увешаны большими холстами, на которых намеченные углем фигуры, казалось, еще только готовились к смертельной схватке. Джон Трамбалл пошел навстречу гостям, приветливо улыбаясь и вытирая руки тряпкой, смоченной в скипидаре.
— Мистер Гамильтон, я чувствую себя так неловко перед вами! Никто не сказал мне, что вы участвовали в бою под Трентоном. Если бы знал, конечно, включил бы вас в свиту Вашингтона, принимающего капитуляцию полковника Рара. Мечтаю искупить свою вину, написав когда-нибудь ваш портрет в полный рост.
— Не переживайте, мистер Трамбалл. Мое тщеславие готово довольствоваться упоминаниями моего имени в печати. А какие у вас самого отношения с этим пороком? Включили вы собственный автопортрет в какую-нибудь из картин? Ведь вы тоже принимали участие в боях с самого начала войны.
— Ну, с меня было мало толку. От воина, который видит практически только одним глазом, много ждать не приходится. Во время осады Бостона мое участие сводилось к тому, что я затаивался вблизи британских укреплений и делал их зарисовки. Правда, генерал Вашингтон был ими очень дволен, уверял меня, что они помогли ему при планировании штурма.
Во время позирования Роберт Троп и Джон Трамбалл стали обмениваться впечатлениями об английских местах заключения. Роберт попал в плен во время боев на Лонг-Айленде и вскоре оказался в трюме корабля «Монитор», превращенного в плавучую тюрьму на Ист-ривер.
— Крысы там были размером с кошку! Наверное, они питались трупами умерших узников. После войны провели подсчеты и выяснили, что в плену у англичан умерло больше американцев, чем погибло на полях сражений.
— Нет, плена я избежал, — рассказывал Трамбалл. — В 1777 году уволился из армии и решил всерьез заняться живописью. Двадцать лет — пора было думать о будущем. Отправился учиться у знаменитого Веста в Лондоне. Наивный человек — воображал, что цивилизованные британцы не станут досаждать мирному американскому художнику. Не тут-то было. Три года спустя здесь арестовали за шпионаж майора Джона Андре. Меня схватили в отместку как бывшего офицера того же ранга и бросили в Тотхил Филдс Брайдуэлл. Крыс там не было, еду мне разрешали покупать в соседних тавернах. Но сотни лоялистов, укрывшихся в Лондоне, жаждали моей крови и требовали, чтобы меня повесили в отместку за казнь Андре. Мой учитель Вест, который занимал пост придворного художника, с трудом вымолил у короля мое освобождение.
Гамильтон, расхаживавший по мастерской, остановился перед почти законченным полотном, избражавшим гибель американского генерала Монтгомери во время атаки на город Квебек.
— Мистер Трамбалл, я восхищен вашим композиционным решением. Поздравляю! И красочная гамма прямо наполнена яростью боя. А почему я не вижу среди фигур, окружающих генерала, нашего коллегу Аарона Бёрра? Мне помнится, он принимал участие в этом трагическом штурме.
— Это так, и я пытался договориться с ним о позировании, — сказал Трамбалл. — Он не отказывался, но раз за разом отменял назначенный визит в мастерскую. Или просто не являлся и потом присылал извинения. В какой-то момент я устал от этого и оставил попытки.
— Аарон Бёрр любит рядиться в таинственность, — вмешался в разговор Роберт Троп. — В собраниях не выступает, статей не печатает, деловых писем не пишет. Видимо, не хочет, чтобы его потом ловили на вылетевших словах, всегда оставляет лазейку, чтобы изменить курс, если понадобится. На днях я спросил его, какое собрание он намерен посетить четвертого июля. «Это будет зависеть от многих, многих обстоятельств», — ответил он.
Гамильтон поймал вопросительный взгляд художника и поспешил объяснить:
— Завтра десятилетие объявления независимости Америки будет праздноваться во всем городе, но главные торжества пройдут в двух местах: в доме председателя Континентального конгресса и в особняке, снятом Обществом Цинциннати. Так звали знаменитого полководца Древнеримской республики, который после всех своих побед и триумфов скромно вернулся возделывать поле на своей небольшой ферме.
— Это общество, объединяющее бывших офицеров Континентальной армии, за три года своего существования многократно заявляло о том, что оно не участвует в политической жизни страны, что главная цель его — помощь раненым, искалеченным и разорившимся ветеранам войны, а также семьям погибших. Тем не менее в печати и в публичных выступлениях постоянно появляются нападки, клевета, обвинения в устройстве тайных заговоров, направленных на свержение республиканского правления. Кто-то даже пустил слух, будто «цинциннаты» послали приглашение наследнику прусского престола стать королем Америки.
— Генерал Вашингтон согласился возглавить это общество только на условии, что оно не будет касаться политики, — уточнил Гамильтон. — Он также настоял на том, чтобы из устава был убран пункт о передаче членства в обществе по наследству. Действительно, этот пункт создавал у многих опасение, что общество превратится в институт наследственной аристократии в Америке. Страсти за и против разгорелись не на шутку и продолжают бурлить.
— Мне кажется, — сказал Троп, — раскол прошел между теми, кто боится усиления власти центрального правительства, и теми, кто считает, что страна не может выжить при такой разрозненности между штатами.
— Безусловно. На сегодняшний день Общество Цинциннати — единственное общенациональное объединение, обладающее достаточными денежными и интеллектуальными рессурсами. Конечно, оно внушает страх тем, кто хотел бы оставить Конгрессу лишь иллюзию законодательной власти. Представьте, сколько местных политических заправил почувствуют себя обделенными, если им придется подчиняться законам, принимаемым в столице не штата, а страны.
Выйдя из мастерской художника, друзья снова окунулись в июльскую жару. Они пошли вниз по Бродвею, в сторону Уолл-стрит, где располагались дом и контора преуспевшего нью-йоркского адвоката Аарона Бёрра. Роберт Троп сблизился с ним после войны, когда они вместе готовились к сдаче адвокатских экзаменов. Гамильтону не раз приходилось стоять лицом к лицу с Бёрром во время судебных баталий, и он с уважением относился к юридической эрудиции и цепкой логике своего оппонента. Потом они вместе заседали в Ассамблее штата Нью-Йорк, но там Бёрр оставался в тени, избегал выступать с речами и заявлениями.
— Знаешь, Александр, — сказал вдруг Роберт, — мне кажется, что вам лучше встретиться и поговорить наедине. Я отношусь к Аарону очень дружески, но имел возможность изучить его характер за шесть лет знакомства. Это человек-сфинкс, человек-улитка. Его инстинкт затаиваться при малейшей тревоге, видимо, созрел уже в детстве. Представь себе, когда ему было два года, он потерял не только родителей, но и почти всех близких родственников, одного за другим. В разговоре с одним собеседником ему легче сориентироваться, очертить круг тем, которых можно касаться без опасений. Двое — это уже толпа, аудитория, и он может замкнуться, привычно уползти в свой домик.
— Хорошо, я пойду один. Но по крайней мере расскажи мне подробнее о его взглядах, вкусах, семье.
— Он женился четыре года назад на женщине старше его, вдове британского офицера. Насколько я знаю, Феодосия Превост стала его возлюбленной, когда ее муж был еще жив и служил в Вест-Индии. Ты мог встречаться с ней: это та самая дама, которая предоставила Вашингтону свое поместье Эрмитаж для устройства штаб-квартиры после битвы под Монмутом. Супруги Бёрр — страстные поклонники французских просветителей, особенно Жан-Жака Руссо и его трактатов о воспитании детей. Свою трехлетнюю дочь они уже научили читать и писать. Готовятся дать ей дома такое же образование, какое молодой человек получает в Гарварде или Оксфорде. То есть идут дальше Руссо, который в своих трактатах проблем образования для женщин не касался.
— В Нью-Йоркской ассамблее Аарон Бёрр был выбран председателем комитета по пересмортру законов штата. Вспоминаю, что он призывал к освобождению негров, но не получил достаточной поддержки.
— Его отношение к рабству явно отрицательное. Он владеет двумя-тремя рабами, которых использует в качестве домашних слуг. Но ведь точно так же и многие члены нашего Нью-Йоркского общества освобождения, включая меня, Джона Джея и других, имеют слуг-рабов. Своих невольников Бёрр не только обучил грамоте, но даже планирует послать одного — музыкально одаренного — учиться играть на скрипке.
Поделиться книгой: