Помоги проекту - поделись книгой:
ЧАСЫ шли…
Между тем истекло полсуток, а ни самого Бетье, ни каких-либо инструкций от него летчикам на о. Урбан не поступало. Тогда эскадрилья ночью, без ведома химика, только по приказу своего начальства, отправилась через Ламанш на врага.
Бетье узнал об этом, как о совершившемся факте. Как путались все его расчеты! Чужая воля врывалась в его план и слепо, и нагло путала его игру!
Альма продолжал молчать.
Химик решил исчезнуть во Францию. Он очутился на французском берегу на рассвете следующего за ночью дня. В Париже он немедленно направился к военному министру.
— К Альма? Но ведь он арестован по подозрению в государственной измене. Он запрещал ассепсанитас, когда ткань явно была необходима там, где жужжала пуля и рвался снаряд. Он приказывал бездействовать подводным лодкам и не топить вражеских пароходов, когда они везли лес для той самой ткани, которая явно давала неисчислимые преимущества врагу. Такие распоряжения могли быть продиктованы только изменой. Ах, идиоты! Теперь ему все понятно. Но тогда скорее к префекту, м-сье Рубо!
Префекту доложили о химике.
— Бетье — химик? Немедленно принять и немедленно после того, как он войдет ко мне, у дверей поставить двойной караул. Поняли? Бетье — государственный преступник!
Химик вошел.
— Вы пришли отдаться в руки правосудия? Следовательно, вы раскаиваетесь?
— В чем? Я вас не понимаю, м-сье префект. Я пришел поторопить вас отправкой эскадрильи с эссенцией на английский фронт. Почему этого не сделали раньше?
— А я вас арестовываю! Вы предатель!
— Не понимаю. Разъясните, пожалуйста?
— Вы притворяетесь, м-сье! Разве вам неизвестно, что наша армия — героическая, непобедимая, святая армия — прилипла вчера ночью? А она должна итти разить врага! Мне хорошо известно, что кроме вас сделать этого никто не мог. Прилепить, как каких-то мух, своих соотечественников! Какое предательство! Вам грозит расстрел.
— Смею вас уверить, — вы меня не расстреляете, ибо отлепить армию могу только я. Вообще, вопрос о моем расстреле — праздный. Гораздо важнее отчего до сих пор не послана эскадрилья, чтобы прилипли англичане? И почему арестован м-сье Альма?
— Праздный? Вы находите, что вы невиновны?
— Я не говорю ничего. Устанавливать виновность будем потом. Сейчас же спешно надо слать на врага эскадрилью.
— Об эскадрилье не заботьтесь: она послана без вас и дело свое сделала.
Лицо Бетье мгновенно изменилось: оно засияло радостью.
— Эго правда, господин префект? Неужели? Когда? Почему же я ничего не знаю? Тогда о чем же вы беспокоитесь? Французская армия будет цела! Выпустите меня и предоставьте мне возможность делать, что мне нужно.
— Но знаю, есть ли основание для радости… Во всяком случае, я вас не выпущу. Я…
Он задумался и прошелся два раза по кабинету.
— Вы со мной сию минуту поедете к президенту республики.
Между тем по городу, как клочки тяжелого тумана, уже поползли тревожные и странные слухи. Они были такие дикие и нелепые, что их передавали неуверенно и шопотом.
— Слышали — армия прилипла?
ПОТОМ слухи стали подкрепляться фактами: на фронт массами направляли врачей, с фронта партиями прибывали на вид здоровые люди и помещались в лазаретах. Они жаловались на то, что они «облипли». Говорили так же, что липкость появилась внезапно, ночью, после того, как англичане сбросили много каких-то бутылок, наполненных духами…
От президента республики, Бетье возвратился под усиленной охраной. Ему было предоставлено помещение одной из химических лабораторий и предложено начать выработку «дезассепса» — жидкости, избавляющей от липучки.
Он очутился в обычной лабораторной обстановке. Кругом перегонные кубы, реторты, колбы, печки. Но все свободные уголки заняты вооруженными солдатами, которым приказано беречь химика, как зеницу ока. Во главе стражи — полковник и два офицера. Они уселись на стульях у двери и не выпускали из вида ни одного движения пленника. Бетье заложил руки назад и медленно стал прохаживаться взад и вперед. Он все ходил, ходил, думал, думал, повидимому, совсем забыв, где он и зачем сюда попал. Потом медленно подошел к полковнику и заявил:
— Так работать я не буду. Я требую абсолютной свободы.
— Это не от меня зависит, м-сье!
— В таком случае передайте мое заявление, кому следует.
Полковник вполголоса отдал приказание одному из офицеров, и тот исчез за дверью. Через полчаса в лабораторию явился военный министр, префект и несколько генералов.
— Какой свободы вы для себя требуете? Вы — тяжкий государственный преступник! И зачем вы переоцениваете свое значение, м-сье. Дело изготовления «дезассепса» мы можем передать нашим известным химикам. Они также найдут средство от липучки… да, да! Поэтому, если вы откажетесь от работы, вы будете пристрелены на месте.
Бетье зловеще усмехнулся.
— Сотая по счету угроза!.. а время уходит… Неужели до сих пор вы не знаете ваших химиков? Они тупы, как эти пустые реторты. До секрета моего дезассепса никому в мире не додуматься, за это ручаюсь я, Бетье! Теперь представьте такую коллизию, генерал: ваши химики секрета не отгадали, и я уничтожен. Что вы станете делать? С другой стороны, допустите, что я уйду. Конечно, с моим уходом вам гарантируется три миллиона трупов, но ведь и с моею смертью вам их не миновать. Исполняя же мое требование свободы, вы оставляете у себя хотя один шанс на то, что дезассепс изготовляться будет. Не забывайте, кроме того, что на антилипучую жидкость поступят требования от англичан, у которых за нее вы имеете возможность выговорить ряд выгодных для себя условий. Поэтому уведите стражу и дайте мне приступить к делу!
Генералы шопотом совещались.
— Хорошо. Мы исполняем вашу просьбу.
И вся толпа военных ушла. Бетье остался один. Он долго возился с жидкостями, порошками и газами. Что-то пробовал растирать на руке, на колене, даже на щеке. Нюхал, лизал, прислушивался к бульканию жидкости, бурлившей в огромной бутыли. Наконец, перед вечером позвонил. На случай надобности, в соседнем здании обязаны были бессменно дежурить три служителя.
— Мне нужно большое чистое зеркало.
Когда оно было доставлено, Бетье заперся на ключ. Затем со стороны окон отгородился столами и ящиками, на одном из них уставил зеркало, окружил себя мазями, пастами, порошками и маслами. Пальцами он смешивал порошки и мази и втирал себе в лицо, шею, руки до локтей, ноги до колен, в усы и бороду. Наконец, все верхнее платье он развесил в большом медном ящике, на дно которого насыпал порошку и зажег его. Ящик закрыл. Через десять минут вместо черного, пальто стало красноватого цвета, а пиджак и брюки — в тон лицу-светло коричневого. Он оделся.
Прежнего Бетье не было: в лаборатории стоял мулат из Экуадора.
Надвигался вечер. Мулат подошел к окну и стал пристально вглядываться в окружающие постройки. Он один? Он на свободе? Как бы не так! Ни они, ни он не настолько наивны, чтобы допустить такую мысль. И если десять часов тому назад, чтобы охранять его в степах лаборатории, достаточно было сорока человек, теперь, незаметно ни для кого, его стерегло несколько сот пар глаз, запрятанных в соседних домах, подвалах, на бульваре, может быть, даже тут же, за углом его лаборатории, и готовых схватить его при малейшей попытке «к свободе».
В окна никто не смотрел. Тогда он спешно поставил в трех метрах от двери огромную реторту с синим блестящим порошком, направил нос реторты к двери и зажег под нею сильное пламя. Когда из реторты показалась струя яркого, светящегося голубого газа, он открыл дверь настежь. Струя удлинялась, удлинялась и перерезала улицу, по которой сновали прохожие и экипажи. Еще через минуту по пути струи стали появляться клубы пара, постепенно разроставшиеся в густое голубое облако. Оно остановило движение: через него опасались проходить. А все новые и новые порции продолжали истекать из лаборатории.
Мулат наблюдал за действием облака. Затем быстро, никем не видимый, вошел в него и под защитой его непроницаемости перешел улицу и очутился на противоположном тротуаре. А оттуда незаметно вдвинулся в толпу. Стража нашла необходимым проникнуть в лабораторию. Однако, помещение оказалось пусто. А мулат тем временем мчался на вокзал, к поезду, к швейцарской границе.
ВСТРЕЧА
— Взять!.. — не глядя на Дементия, произнес человек в золотых погонах.
Никто не двигался.
— Чего стоите?! Взять!
И Дементия взяли. Так просто, как вещь. И Дементий пошел. Безмолвно, как побитая собака. Шел медленно, спотыкаясь о камни. Ноги подкашивались, голова падала на грудь. Вели долго, впотьмах, по узким переулкам. Потом остановились. Заскрипела дверь. Запахло сырым и промозглым. Точно из подвала. Кто-то толкнул его в спину чем-то тяжелым и твердым, и Дементий упал на сырое, скользкое. Ноги, зацепившись за порог, лежали выше головы. Чьи-то сильные руки обхватили коленки и бросили все тело в темноту, как мешок. Дементий скользнул лицом по ослизлому полу и слизь забила ему рот, нос, глаза. Потом он слышал, как захлопнулась тяжелая дверь и взвизгнула ржавая задвижка.
— Взять! — послышалось в этом железном звуке.
Дементий ощупал ногою под собою это скользкое, ослизлое — деревянный пол. Хотелось вытереть лицо, губы, глаза. Но руки туго притянуты к спине, и веревка режет набухшие жилы. Дементий лежал ничком, и когда хотел перевернуться на бок, то ноги скользнули, и он втянул в себя вонючую жижу с пола.
Вокруг мертвая тишина. Что-то прошуршало возле ног — крыса. Лежал долго, неподвижно. Ломило ноги, руки, все тело. Голова была тяжелая. Хотелось уснуть, но спать он не мог. Сделав усилие, перевернулся на спину. Но рукам стало больнее. Он навалился на них всей тяжестью своего тела. Высвободив их немного и повернувшись на бок, он припал головой к стене. Ухо коснулось перегородки, и Дементий услыхал, как за стеной кто-то негромко сопел носом — спал.
Но вот за противоположной стеной хлопнула дверь, затопали сапоги и вошли люди. Ног было много. Послышались голоса. Глухие, тяжелые, как грохот их сапог.
— Чуть свет, взять этих троих и того, рябого! — слышал Дементий чей-то звонкий, медный голос и стук шашки о перегородку.
— «Взять», опять это слово, — подумал Дементий.
Как будто раньше, казалось ему, он никогда не слышал такого слова.
— Взять!.. — звенело в ушах Дементия. — Взять!..
Он и сам раньше говорил дома жене: возьми муки, возьми деньги, взять в долг. Но это какое-то другое слово. Новое. И он начал складывать его по буквам.
— В-з-я-ть… в-з-я-ть… То же самое, но другое.
Он вспомнил, как в детстве болел оспой, и мать не отходила от его кровати. Давала пить и держала руки, чтобы он не ковырял болячки. Держала — тогда они не были связаны. А на ночь скручивала их мягким полотенцем. Полотенцем, а не жесткой веревкой, от которой больно.
— За горкой? — спросил какой-то грубый голос.
— Как всегда, — ответил тот же металлический. Взять и расстрелять…
— Нет, это не меня, — думал Дементий. Это не про меня.
Три слова, как три гири, повисли в отяжелевшей голове. Три слова: — Взять. Расстрелять. — И одно, не страшное — Рябого. — Совсем простое, не страшное слово.
— За что? — спрашивал себя Дементий. — Ведь я ничего не сделал. Шел, как и все. А когда отступали- отстал. Так что же я сделал?!
— Расстрелять… — звенело во всех углах и отдавалось в сознании Дементия, заслоняя другое слово: «взять».
— Рас-стре-лять…
Он плотнее прижался к стене и силился уснуть. Но страшное слово сделалось уже не словом, а чем-то живым и большим. Огромным чудовищем.
Дементий лежал на боку, закрыв глаза. Открыть их было невозможно, — грязь склеила веки. Он не думал о том, что вот это связанное тело завтра будет бездыханным трупом и бросят его в черную яму и засыплют землей. Но что он не увидит больше солнца, не увидит никогда жены, детей — это Дементий знал. Он знает, что расстреливают всегда утром, на заре, и редко днем.
— Ведь я же ничего не сделал, — громким шопотом произнес Дементий и испугался собственного голоса.
Его сознание невиновности не вязалось с мыслью о смерти. — Как же это?! Здоровый, сильный и должен умереть, когда смерти нет и умирать он не хочет! А как же жена — Марья, с маленьким Колькой! Дементий хотел крикнуть, что о и не хочет, что он не виноват. Но кто его услышит. А если и услышат — разве поможет кто-нибудь. Он сжал зубы, сильно оттолкнулся ногами, поскользнулся и ударился головой о перегородку, хрустнула шея. Сделав еще усилие, при помощи связанных рук, пододвинулся к двери, уперся ногой в порог и почувствовал, что может встать.
В это время в перегородку кто-то постучал, и Дементий услышал голос:
— Смирно, не то приколю на месте!..
Дементий замер и затаил дыхание. Потом он слышал, как за стеной снова вошли люди. Много людей. Шумели, кричали. Кто-то пел песни. Потом зазвенели бутылки и стаканы. Стучали по столу кулаками, ругались. Грозили перерезать всех большевиков. Потом пришли женщины. Он слышал их пьяные голоса. Самые скверные слова висели в комнате и, казалось, бились о перегородку, где лежал Дементий. Кричали, перебивая друг друга.
Воспользовавшись шумом, Дементий кое-как поднялся с пола. Он стоял, стараясь высвободить руки. По веревка сильно впилась в отекшие кисти. Но вот за стеной все вдруг затихли и стали уходить. Дементий, точно испугавшись этой тишины, прижался в угол. Чувствуя себя бессильным — он заплакал. Потом повернулся лицом к стене и, в озлоблении, начал кусать зубами деревянную перегородку.
В это время за дверью послышались шаги, загремели винтовки и взвизгнул засов:
— Взя-ять!.. — пропел он железным голосом.
Дверь открылась, блеснул свет и вошли люди в серых шинелях. Таких же серых, какая была у него и которую он бросил, когда отступали.
— Выходи!..
Дементий прижался плотнее к стене.
— Выходи, говорят!..
Он молча вышел из угла и остановился.
— Иди, ну!..
Опять чем-то твердым и тяжелым ударили по спине, потом по голове.
— Не расколи ложу!., услышал он насмешливый голос. Тот самый, что кричал за спиной, когда Дементий хотел встать с мокрого пола и зашумел.
Поделиться книгой: