Мю Цефея. Шторм и штиль

— Что произойдет?

Геннадий Алексеевич помедлил с ответом, вновь повернувшись к воде. Когда он заговорил, мне пришлось подойти поближе — его шепот почти заглушался рокотом волн:

— Пловцы выходят из воды. Дождь заканчивается. Киты уходят на глубину… Вода успокаивается. — Он посмотрел мне в глаза и выпалил: — Это и сказала мне вода, в тот день, в бассейне. Все течет, все меняется, но это лишь вопрос времени — придет день и час, и вода замрет. Закон больших чисел — и судьба.

— Значит, этот момент настанет прямо сейчас? — уточнил я. — Океан… э-э-э… станет гладким?

Геннадий Алексеевич кивнул:

— Не только океан. Вся вода мира. Вся…

Я невольно взглянул на воду. В свете полной луны волны неслись на берег, подминая друг дружку, стремясь донести до мокрого песка свое тайное послание… Остановить такую махину… Нелепость! Я решил зайти с другого конца:

— А что вы будете делать завтра?

— Не будет никакого завтра, я вам говорю! — Геннадий Алексеевич разволновался. — Это конец. Вода замрет в океанах, в морях… Реки остановятся… И кровь в жилах тоже. Вода сказала мне… Это начнется здесь…

Меня вдруг пронзила счастливая мысль:

— Тогда давайте заберемся повыше и посмотрим! — Я показал рукой на пешеходную дорожку, идущую от пляжа вдоль каменистой насыпи. Поднимаясь все выше, она вела в город… и к парковке с постом охраны: я видел его несколько раз, когда мы с семьей проезжали вдоль берега. Скажу охраннику, что этому человеку нужна помощь, пусть вызовет полицию. А я вернусь к семье и выброшу из головы этот бред.

Геннадий Алексеевич обреченно махнул рукой.

— Вы мне не верите, я же вижу… Никто не верил. Когда я предсказал цунами в Юго-Восточной Азии в две тысячи четвертом — надо мной посмеялись. Когда предвидел, как заливает волнами атомную станцию на Фукусиме в две тысячи одиннадцатом, — сказали, что это навязчивая идея. Хорошо, пойдемте — вы увидите это сами!

Мне пришлось поспешить за ним, чтобы не отстать. Грохот волн поглощал все остальные звуки — безумец продолжал что-то говорить, перечислял факты, понятные ему одному формулы, сыпал названиями озер, морей, бухт… Я осторожно взял его под локоть, чтобы он не сбился с намеченного мною пути — мы поднялись по дорожке метров десять над уровнем моря, и впереди уже замаячила будка охранника.

Внезапно Геннадий Алексеевич вырвал свою руку, метнулся к краю дорожки и с удивительной грацией для пожилого человека перемахнул через перила заграждения. Мгновение — и он уже оказался на краю обрыва, внизу океан с яростью бился о прибрежные камни, а сверху на нас равнодушно светила луна. Я выронил утконоса и, перегнувшись через перила, схватил этого чудака за мятый пиджак:

— Вы с ума сошли! Разобьетесь!

В эту секунду ветер стих — словно кто-то выключил гигантский вентилятор над миром. Затих и рокот волн. В наступившей тишине я услышал, как бьется мое сердце. Я посмотрел через плечо безумца на воду и увидел.

Поверхность океана стала ровной. Не такой, как тихое озеро, по которому проходит мелкая рябь, — нет, это скорее напоминало застоявшуюся воду в заброшенном аквариуме, где давно сдохли все рыбы. Гладкая поверхность, а в ней отражалась абсолютно круглая луна.

— Началось… — едва слышно выдохнул Геннадий Алексеевич.

Присмотревшись, я увидел, что у самого горизонта волны еще плещутся, но гладкая поверхность распространялась во все стороны с огромной скоростью. Если бы вода была живой, это можно было бы назвать смертью. Но это не являлось биологическим феноменом — нет, скорее, выглядело как естественный физический процесс. Вся эта масса воды, каждая частичка которой двигалась по неподвластному человеческому разуму маршруту, пришла к своему пункту назначения. Вода остановилась.

Мне представился мир без волн. Замершие моря. Неподвижные реки. Моя дочка Иришка плещется в ванне, но вода вдруг перестает подчиняться ее шалостям и замирает, как будто игнорирует ребенка, отрицает его существование. Луна на этой стороне Земли и Солнце на другой отражаются в равнодушном зеркале.

У меня перехватило дыхание, а перед глазами поплыли темные пятна — я выпустил пиджак и вцепился в ограду. Я почувствовал, как замедляется биение сердца. Перестает пульсировать кровь в висках. Кровь… это ведь почти вода…

— Это… все?.. — прохрипел я.

Геннадий Алексеевич повернулся ко мне, оставив за спиной неподвижный океан. На его лице отражались одновременно триумф удачливого предсказателя и ужас свидетеля катастрофы.

— Все вышли из бассейна… — прошептал он. — Вода успокоилась.

А потом с ним произошла удивительная перемена. Как будто семидесятилетний старик исчез, а на его месте оказался подросток, задумавший шалость.

— Эффект бабочки… — прошептал он. — Круги на воде… От первого прыгнувшего в бассейн… Я могу остановить конец света!

Прежде чем я успел хоть что-то сделать, он качнулся назад и упал спиной вниз, скрывшись из виду. Через мгновение, показавшееся мне вечностью, я услышал внизу громкий всплеск. Как будто мальчишка сиганул в воду бомбочкой.

Я сбросил с себя оцепенение — кровь снова застучала в висках — и перелез через перила. Осторожно подойдя к обрыву, я посмотрел вниз.

Тело Геннадия Алексеевича лежало на поверхности у самой кромки воды. Он не шевелился и лишь слегка покачивался на волнах. На волнах? Я посмотрел внимательнее — от места падения по воде во все стороны расходились идеальные круги. Нормальное явление посреди этой жуткой аномалии… вот только что-то было не так. В отличие от обычных кругов, затухающих по мере удаления от эпицентра, эти набирали скорость и высоту гребня, словно пробуждая воду. Очень скоро они достигли того места, в котором отражалась луна — ее лик исказился и рассыпался на бесчисленное количество бликов. Поднявшаяся волна уходила в открытый океан — и там, где она прошла, поверхность воды оживала, покрывалась рябью, бурлила барашками пены и неслась обратно к берегу, повинуясь силе тяготения и бог знает какому количеству дифференциальных уравнений. Жизнь планеты, замершая в точке равновесия, продолжилась.

В грудь ударил порыв ветра, и на мгновение мне показалось, что сейчас я тоже сорвусь вниз. Я удержался.

— Эй!!! — заорал я, обращаясь сам не зная к кому. — Эй!!! Помогите!

Сзади меня раздался тяжелый топот — кажется, я все-таки нашел охранника. Я не обернулся к нему. Я даже не видел оживший океан, а смотрел на качающегося на волнах человека. Геннадий Алексеевич лежал на спине спокойно, как будто вода поддерживала его. Мне показалось, что он помахал мне рукой.

Немножко радости, еще немножко (Татьяна Леванова)

Отвесная стена уходила в скалы, тонущие в море, и глубоко под ней резвились дельфины. Было очень холодно и тихо, только шипела морская пена внизу, на камнях. Не слышно ни чаек, ни прибоя, только это вроде бы досадливое шипение, словно кто-то внизу пытался, но не смог добраться до Саши.

Девушка отвернулась от окна. Море без крика чаек, шума прибоя и пляжа казалось скучным, как больничная еда, без соли, запаха и вкуса. Просто грязная вода и шипение, да темные, скользкие спины дельфинов, похожие на слизняков, тонущих в садовом ведре. Пресловутая еда — гречневая каша-размазня и бутерброд с мерзлым маслом — тоже не повышала настроения. А Саше нужно было хорошее настроение. И не просто нужно. От ее хорошего расположения духа теперь очень многое зависело. Раньше никого не волновало, счастлива ли она, довольна ли, и чем ее можно порадовать. Но в этом была своя прелесть. Свобода чувствовать то, что чувствуешь. Злиться, плакать, хандрить и не делать над собой усилие. Не искать позитива в своих мыслях. Не любить все человечество, без исключения, и не чувствовать себя при этом преступницей.

— В жизни бы не подумала, что буду скучать о депрессии, — усмехнулась Саша, закрывая окно. Подумав, поставила на подоконник тарелку с едой и спрятала ее за шторами, тщательно задернув их. Ткань пропускала свет, придавая всему насыщенный темно-красный оттенок. Сразу стало уютнее и даже, кажется, теплее. Саша прошлась по комнате, от окна к двери, от двери к камину, от камина к кровати, провела рукой по кружевной салфетке на комоде, погладила безделушки. Взглянула в зеркало. Морской ветер немного растрепал ее длинные русые волосы, заплетенные в косу. Унылые прядки повисли вдоль щек, поэтому отражение тоже ее не порадовало. Свеча, горящая на столе, щелкнула, рядом с ней лежал браслет, и индикатор на нем изменил цвет с зеленого на желтый. Надо было срочно что-то предпринять.

Саша поспешила к чемодану, достала оттуда фотографии матери и брата, бабушкину шерстяную шаль, от которой еще пахло духами «Красная Москва», стеклянный шар, в котором вокруг домика кружился снег. Подумать только, когда-то она любила снег, могла подолгу трясти шар. Снег успокаивал, навевал мысли о праздниках, елке, каникулах. А теперь, когда весь мир покрылся коркой льда, снег раздражал. Радость вызывали только воспоминания об отце — шар годами стоял на его столе, прижимая кипу документов. Свеча снова щелкнула, но Саша старалась не отвлекаться, погрузиться в воспоминания. Шар, бумаги, папин стол, уютный свет лампы, запах табака и сандала, теплая шершавая рука…

— Простите, я не мешаю? Сегодня я ваша горничная, зовите меня тетя Света. — В дверь вошла пожилая женщина, стройная, легкая, улыбчивая. «Тетей» она себя звала скорее из кокетства, ее лет десять как можно было звать «бабушкой Светой». — Завтра, когда вас переведут в зал, вас, конечно, будет обслуживать поболе народу. А сегодня все готовятся еще.

— Ничего страшного. — Выходя из воспоминаний, Саша всегда чувствовала себя так, словно выныривала из воды. Тем, кто не обладал ее даром, такого не объяснить. Сонливость, тягучая, сладкая, словно кисель, а также чувство тяжести во всем теле делали ее плохой собеседницей, включаться в разговор приходилось дольше, чем другие. — Ничего страшного. Я простая девушка, привыкла сама справляться со всем. Заступницей меня назначили всего пару дней назад.

— Ого, всего пару дней, а уже Главный зал «Королевской скалы», — всплеснула руками тетя Света. — Наверное, вы очень талантливы. В своем роде.

Саша смущенно улыбнулась, думая, что на самом деле ее скачок в карьере вызван не талантом, а прогрессом Катаклизма, о настоящих размерах которого умалчивали, боясь не столько паники населения, сколько падения оптимизма. Первые два года Катаклизм вообще прошел незаметно, аномальную погоду списывали на глобальное потепление и прочие проблемы экологии. Мало кого волновал снег в пустынях или обледеневшие на лету птицы. И лишь когда лед начал покрывать все подряд, начиная с горячих точек и крупных городов, и связь погоды с негативными настроениями в обществе стала очевидной, заговорили о Катаклизме. Еще пару месяцев людей уговаривали думать позитивно, искать радость и счастье в повседневности, и только так были открыты те, кого назвали Заступниками. Район, где жил хотя бы один Заступник, не страдал от внезапного обледенения, как соседние. Но к тому времени Катаклизм ускорился еще, и времени почти не осталось.

Если тетя Света и ждала от нее ответа, не в Сашиных силах было обсуждать ни ее дар, ни Катаклизм, ни работу, которую ей предстоит сделать.

— Ничего, ничего, я не хотела мешать, все мы в «Королевской скале» служим лишь для того, чтобы поддержать ваши моральные силы и ваше отличное настроение. — Горничная принялась хлопотать, взбивая подушки, проверяя пыль, поправляя шторы. — Ох, зачем вы задернули, тут же прекрасный вид на море, мы специально подобрали вам эту комнату.

Штора поехала в сторону, и тетя Света увидела тарелку с нетронутой едой.

— Я не люблю это, — перебила Саша ее причитания. — Такая еда портит мне настроение.

— Ох, разумеется. — Горничная едва заметно поджала губы. — Вам для настроения нужны, наверное, более изысканные блюда. Но кухня до завтра закрыта. Я сама варила эту кашу, она действительно вкусная. Настроение… Может, придумаем что-то другое? Голод вам не добавит радости. Я могу сварить яйцо, пожарить блины, в холодильнике есть докторская колбаса, сыр, яблоки…

— Спасибо, я не голодная. И еще у меня есть шоколадка, — смущенно призналась Саша. — Всегда вожу с собой шоколад на всякий случай. Чтобы быстро поднять себе настроение в случае чего.

— Ну, я хотя бы чаю принесу. У нас есть действительно хороший чай. Сейчас только разожгу камин, вам будет уютнее и теплее.

Саша вновь отвернулась к чемодану, и горничная ее больше не беспокоила. Девушка раскладывала вещи, еще вчера выбранные с особой тщательностью. Только то, что радует. Махровый халат с заячьими ушками на капюшоне, старенький, потому что поднимал ей настроение задолго до того, как ее назначили Заступницей, любимое мыло, детская зубная паста с малиновым вкусом. Она еще будет бороться с кариесом горькими мятными пастами, когда Катаклизм отступит, а сегодня и завтра — только приятное. Постельное белье, на которое бабушка укладывала ее в детстве, когда Саша гостила в ее старом доме. Старенькое, нежное. Как оно только сохранилось? Пластинка «Ухти-тухти», ее, наверное, негде будет послушать, но это необязательно, пластинка хороша сама по себе, как память. Книга Элеоноры Портер «Полианна», помогавшая ей в детстве. Саше больше нравились другие книги — «Рассказы о животных» Сетона-Томпсона, «Грозовой перевал» Эмили Бронте и другие, но сегодня ничего печального, только хороший конец и позитивный взгляд на жизнь. Нельзя давать Катаклизму ни шанса. Гора вещей, вынутых из чемодана, росла, сверху уселся игрушечный заяц с оторванным ухом и побитая, но склеенная статуэтка фарфорового мальчика с виноградной гроздью, которую Саше в детстве нельзя было трогать, а теперь вот можно, а попроси она луну с неба — достали бы и ее…

— Я смотрю, тут все твое детство, а что ты взяла хорошего из взрослой жизни? — спросил ее мужской голос за спиной. Горничная тем временем тактично удалилась.

— Тебя, — улыбнулась Саша, не оборачиваясь. — Женя, ты сам знаешь, что ты единственное, что повышает мне настроение моментально и на максимум.

Мужчина обнял ее, и они вместе повернулись на щелчок свечи на столе. Индикатор светился глубоким изумрудным цветом. Потрескивал огонь в камине, за окном завывал ветер, и было так тепло…

Дверь вдруг распахнулась, стукнувшись ручкой о стену. Саша и Женя отпрянули друг от друга. Двое мужчин внесли на руках несколько скрепленных между собой мониторов и поставили их на комод, смахнув статуэтки. Саша обрадовалась, что не успела поставить туда те, что привезла из дома. Следом за мужчинами бежали еще, с микрофоном, динамиками, из коридора послышался расстроенный голос тети Светы, сразу после этого вошел отец Андрей в полном облачении, в руках он держал бутылочку с елеем. Саша, как всегда, смутилась от того, что, несмотря на ее сан, не могла выучить все церковные понятия, оставаясь, наверное, самой необразованной из Заступников. Как вот, например, называется эта бутылочка? И зачем отец Андрей сегодня пришел?

— Церемония вроде бы должна состояться только завтра?

— Катаклизм достиг пределов «Королевской скалы», — отрывисто сказал батюшка. — Вам придется работать здесь с тем, что нам удастся принести. На подготовку нет времени.

Он принялся напевать что-то церковное, только быстро, скороговоркой, и, когда Саша рванулась к окну, успел-таки ей мазнуть елеем висок. Саша выглянула наружу. Стояла гробовая тишина. Даже ветер стих. Море превратилось в кусок черного льда. Замерзла и шипящая пена, и дельфины.

— Но ведь «Королевскую скалу» не должно было задеть Катаклизмом, для этого меня сюда и привезли, даже по самым пессимистичным прогнозам Заступников — не должно же, — повторяла упрямо Саша, пока ее оттаскивали от окна, накидывали на нее, прямо поверх дорожных брюк и свитера, домашний халат, мазали елеем. Люди в комнате суетились, кто-то задергивал шторы, кто-то складывал у камина уголь, кто-то налаживал мониторы.

— Соберись. — Женя, не стесняясь никого в комнате, прижался на секунду к девушке, лоб в лоб, взял ее лицо в свои руки.

В это время тот, что настраивал мониторы, торопливо объяснял:

— Катаклизм изменил наступление. Раньше он шел медленно, но верно от крупных городов к мелким, а теперь идет волнами, как морской прибой, закрывая сразу весь мир, но ненадолго, на время. Нетронуты пока только точки Заступников. Но каждая волна сильнее предыдущей, и точки тоже будут атакованы уже сегодня.

— Только работай, дитя, только работай, — бормотал отец Андрей, торопливо крестя девушку, на его большом лбу выступила испарина. — Теперь все от тебя зависит. Богородице дево, радуйся, благодатная, Мария, Господь с тобою, благословенна ты в женах…

Бормоча, он попятился к двери. За ним, не поворачиваясь к Саше спиной, все остальные. Женя суетливо расставлял по столу безделушки из дома. Девушке достаточно было одного взгляда на захламленный стол, чтобы понять — они бесполезны. Вещи не способны радовать.

Индикатор на браслете упал до оранжевого. Женя схватил его и надел на Сашу, задержав ее руку в своих.

— Это ничего, ты просто испугалась, это естественно. Слишком все быстро. Сейчас ты все исправишь. Садись за стол, посмотри на свои вещи. Сосредоточься. Все нормально, все, как обычно, ничего нового. Хорошие мысли, приятные воспоминания, отличное настроение. Все знают, что ты справишься, для этого мы все здесь.

— Конечно. — Саша почувствовала, как с ее плеч словно сняли мокрый и холодный плащ. — Просто очень как-то внезапно. Еще полчаса назад я знала, что делаю, и вдруг… Прости, я растерялась.

— Запаниковала, — кивнул Женя, выпуская ее руки. — Я займусь связью с другими Заступниками. Я буду рядом. Просто ты и я, вместе, в красивой комнате, с твоими любимыми вещами и фотографиями, здесь тепло. Самое лучшее место в мире.