Мю Цефея. Переломный момент

— Мать с нами и увезли, и того, козлов чесать. Ее, правда, быстро на какую-то юную девицу замуж выменяли — хоть вдова, зато три дочери, ого, — ну и Гримд, младшая, тоже не скучает, она с десяти лет уперлась кимберлены выращивать…

— Чего??? — хором спросили Бушилица и Иржи.

— Ничего. У ней в друзе сейчас пять их живых, что ли. Не оторвешь. Ее замуж выдадут, она не заметит…

— А их выращивают? — спросил Иржи.

— Да, — коротко ответил Бушилица, — ай да девчонка. Так они и тебя, поди, под это дело хотят?

— Не, у меня рассада дохнет, — весело ответила Утта, — я со взрослыми хорошо работаю, что, Иржи, разве нет?

— Да я уж свечку чуть не ставил, что мне бог тебя послал, — пробормотал Иржи, — но я не знал, что их… выращивают. Ну, ядро и ядро, я думал, технология…

— Они, пока не остановятся в росте, капризные адски. Технология-то есть, да ей три тыщи лет. Они пока маленькие, к няньке привязываются и только от кого-то одного уход принимают. А кормить их надо каждые полтора часа, ну, пару раз в месяц у них отстойка часов на шесть, а потом опять… И так лет двадцать-тридцать.

— Так это ж невозможно, — сказал Иржи, — а спать?

— Ну а как матери младенцев спят? Вот так, урывками. Просто раньше спрос на кимберлены был разовый, ну вырастили кольцо-ответчик, или там, ну, помнишь эту историю, как к кимберлену хрустальный увеличитель приделали? Ну и кому-то людям подарили, а там два поколения поменялось, и попал он к какой-то невероятной дуре, зеркальце, понимаешь, блин, на стене, кто всех, блин, красивее в нашей стране… В общем, спроса не было всерьез-то, их и растили редко.

Иржи задумался.

— А сейчас, считай, в каждом большом компьютере без эвристического ядра не обходится, что про корабли говорить…

— Такие, как у тебя на корабле, — фигня, — сказала Утта, — такой кимберлен и я могу в чашке на окошке вырастить, была бы среда да удобрения. Которые Гримд растит, тех уже ждут на Трансуране, догадываешься? Они у ней сегодня уже каждый с кулак, все пятеро, и все говорящие.

— А я-то думал, чего ждут, — тихо сказал я, — на гипердвижок же уже несколько раз испытания проводили, и что-то все тихо.

— Вот-вот, — сказала Утта, — вот-вот. Тут такое творится, а я, раз я рассаду до больших довести не могу, должна козла чесать? Да пусть сами себя чешут!

— А что с козлами-то за штука?

— Ну вот пунктик такой. Типа, в древности гномийки все пасли этих козлов проклятых в горах, высоко, там же и доили, и чесали… ну щас-то, особенно кто не на Земле, козлов в неволе разводят, а по традиции тетки должны все это барахло вонючее в одежду перерабатывать…

— Погоди, — вдруг сказал я, — а вот у тех, у древних гномиек, которые на горах-то, у них как с дочерьми дело было?

— Нормально было. Женились тогда все, то есть всем жен хватало. Ну, как по книгам судить.

— А потом их, значит, всех под гору, им искусственно выращенных козлов, и того, рожать хуже стали?

— Ты к чему клонишь? — нервно спросил Бушилица.

— А Уттин папаша увозит жену в космос, и там хадац! — подряд три дочки? А может, традиция и не в козлах, а в тонком слое атмосферы должна быть, нет?

Утта восхищенно выругалась.

Бушилица открыл рот, посидел так, закрыл и вдруг сказал:

— А я ведь поеду на Тинг. Это не одного клана касается, это дело серьезное. Пожалуй, привезу тебе мужа сюда. Дадут сюда по таким-то раскладам. А твоему дядьке — по шапке.

В общем, для всех участников этой истории она окончилась хорошо. Что было на гномском Тинге, мы не знаем, но родственники Утты от нее отстали. Утта настраивает кимберлены на Трансуране, Иржи недавно передавал привет и говорил, что у нее уже две дочки и сын и что муж у нее — наладчик плазмосборов, каких поискать.

Бушилица где-то там же, если Пояс Койпера можно назвать «ТАМ». А я так и не простил себе, что не подумал заранее, что половые гормоны у существ с неуглеродной природой могут быть совершенно другие.

Спутать девочку с мальчиком!..

По запаху!..

Эх.

А обнюхать подвалы банка меня отправили, между прочим, сразу по возвращении. Дела о коррупции, знаете, они такие — достаточно знать, что кое-кто хранит кое-что в гномском банке. Совершенно даже неважно, что именно. Так что я все же не напрасно дорого стою.

Ковбой Джек (Юрий Некрасов)

Ковбой Джек снимает голову

На голове мальчишки — козлиный череп. Ковбой Джек щурится, пытаясь разглядеть, кто прячется под костяной маской. Глаз не видно. Шея скрыта перьями.

— Ковбо-о-ой Дже-е-ек, — тянет мальчишка, — тебе здесь не рады. Случится беда, если ты встретишь охотников.

— Ты явно ждал меня. — Кобыла Джека едва не падает от усталости, сам он с удовольствием сменил бы седло на перину, но на скале перед ним сидит некто в козлином черепе и болтает ногами. Что-то царапает ковбоя Джека. — Ты — Сломанное Перо?

— Дед сказал, ты поедешь этой дорогой.

— Старик по-прежнему любит красные пилюли?

Мальчишка скрипит и засовывает руки под маску.

— Да-а-а-а-а, если бы ты дал ему горсть-другую этих пилюль…

— Взамен я рассказываю историю, — предупреждает ковбой Джек и лезет в седельную сумку.

Колени мальчишки нетерпеливо стукаются друг о друга. Джек делает вид, что не замечает дрожи, которая хороводит в детском теле. Ковбой слезает с лошади и потягивается.

— Пару лет назад меня занесло в один городишко. Ты, наверное, даже не слыхал о таком. Таунчвилль. Маленькая, уютная дыра. Идеальное место, чтобы заснуть днем, раскрыв рот, и прямым экспрессом в Рай. Откуда там взялась белая оспа?! Детишки мерли, как тля. Священник голос сорвал, моля боженьку о пощаде. Когда я вошел в город, умерло уже восемь детей. Еще двадцать были больны, и оспа перекинулась на девушек. Потом случилось то же, что и везде. Вернее… ну, сам понимаешь… Люди были страшно напуганы. Про оспу даже думать забыли! Все стреляли, орали, искали виноватого. Гробовщик руки стер едва не по локоть, сколачивая новые гробы. Прошла неделя, за ней другая. Народ начал потихоньку успокаиваться. И тут священник вышел из своего храма и отправился по домам. Сперва с ножом. Потом обзавелся винчестером. Пять свежих душ отправил Пастырь своему небесному отцу. Его распяли эти добрые глупые люди, а он все кричал: «Лучше бы ваши дети умерли! Ушли на небеса невинными!» Не лучше, думается мне. Пусть живут.

Мальчишка ловит каждое слово и неосторожно наклоняется вперед. Ковбой Джек хватает его за босую пятку и стаскивает вниз. Череп слетает с головы. Из-под него выбиваются седые косы. На Джека смотрят два тусклых озера в окружении глубоких оврагов.

— Еще раз, всего пару пилюль. — Губы старика трясутся, а руки царапают запястья Джека.

— Ты очень устал, тебе надо поспать, — говорит ковбой и бьет рукоятью кольта в затылок.

Индеец падает. Кобыла Джека всхрапывает и отступает от тела.

Губы ковбоя Джека растрескались. Он не был с женщиной уже два месяца. В спине стреляет. А в паре миль к северу индейцы. Им тоже нужно помочь.

Ковбой Джек проясняет правила

Ковбой Джек хромает пешком.

Ему сорок семь, и столько же индейцев пришлось уложить сегодня.

Солнце полирует плешь Джека. Потерял шляпу. Досада. Через пару часов кожа на голове сгорит и будет слезать еще неделю. Все станут над ним смеяться. Зато у него отменные сапоги!

Ковбой Джек входит в город.

В его рту могут смело селиться ящерицы. Его сапоги — посмешище и рвань. Его лысина — облезлое яйцо. Но у Джека отличное настроение.

Ковбой не разменивается на шелуху и сразу идет к салуну.

Сегодня он начнет с сердца, а уже после проверит тупики и закоулки.

Рядом с конторой шерифа, на крыльце аптеки сидит Олдмен. Теперь ему нет нужды уходить со своего поста. Обеды и ужины Ма приносит ему сюда. Завтраки для слабаков, твердит Олдмен. Он сразу же узнает Джека и даром, что не визжит, как подрезанный.

— Не подходи ко мне, смерть! — шипит он и закрывает глаза рукой. — Даже не смотри!

Джек вздыхает и садится рядом на крыльцо, снимает сапоги, вытряхивает песок, с сожалением вертит пальцем в дырах. Ставит сапоги рядом с тапками Олдмена.

— Прочь! Прочь! — задыхается Олдмен. — Не смотри на меня! — повторяет он, как заклинание. — Не смотри! Даже краем глаза! Даже на отражение!

Хорошая идея, думает ковбой Джек, вспоминая, что у него есть отполированный портсигар. Ему очень хочется как следует рассмотреть старого знакомца, обнять его, выпить вместе. Но Джек уважает старость, а Олдмен, почитай, само воплощение почтенного возраста.

— Я сейчас уйду, — говорит ковбой Джек. — Но ты же знаешь, сначала я должен рассказать тебе историю.

— Сыт твоими историями по горло! Убирайся! — неожиданно чисто кричит Олдмен.

Ковбой Джек удивленно поднимает бровь.

На улице пусто. Крик распахнул крылья и растворился в белом от зноя небе.

Ковбой Джек набивает трубку и начинает:

— Отец меня не любил, порол и даже хотел утопить разок. Но именно этот грубый и сволочной человек подарил мне Микки и Мэлори. — Ковбой Джек гладит кобуры, где мирно спят кольты. — Он же научил меня стрелять. Впрочем, по-настоящему стрелять мои револьверы стали только после встречи с ночным гостем. Я шел пешком почти месяц, была зима, и каждую ночь кто-то приходил к моему костру, пока я спал. Я слышал его запах. Обонял его дыхание. Я читал его шаги, его скрип, походку. Он копался в вещах и всегда что-то оставлял в моей сумке. Я просыпался, и там было пусто. Совсем. Даже если вчера я набил ее до отказа камнями или дичью. Я готовил завтрак и разговаривал с призраком. Я ругался с ним или жаловался на кривую судьбу. И ночью он вновь был со мной. Пока я не пересек горы. Там меня встретили люди. Скверные жадные люди с черным запахом изо рта. Они обнажили стволы, я достал свои. И Микки и Мэлори собрали урожай за пару секунд. Без меня. Я даже не успел погладить курки. И теперь они — мелкие зубастые демоны — сами решают, кому быть, а кому точка.

— Не трогай меня, — плачет Олдмен, — пожалуйста!

— Старый друг. — Ковбой Джек морщится от жалости и встает, его тень падает на тень Олдмена, и тот замирает в ужасе. — Так надо, дружище, — кривится ковбой Джек, он касается старика всего лишь тенью, но этого сейчас достаточно, — так надо.

Олдмен заваливается назад и начинает храпеть. Басовито, с наслаждением. Из аптеки выкатывается Ма, на ходу вытирает руки юбками, видит Олдмена и в ужасе бросается к нему, трясет за плечи. И медленно, как под водой, оседает рядом с ним.

Ковбой Джек стоит в очереди

На второй этаж салуна кого попало не пускают.

Молли Мэлоун чертовски популярна, и вовсе не каждому обламывается отпить из ее родника.

Ковбой Джек встает у подножия лестницы и задирает голову. Пять пар глаз изучающе смотрят на него.

— Позвольте совсем малюсенькую байку? — Джек чешет плешь и являет собой анекдотичное зрелище: низенький, кривоногий, с непомерно широкими для своего роста плечами и облезающей лысиной, он похож на дикого фермера. — Когда решили строить железную дорогу от Сент-Гронидо и дальше, на север, пришла чахотка. Жадная, скорая. От нее сгорали дня за три, ей-богу, не вру! Я как раз ехал в почтовом дилижансе с мужиком, который должен был вбивать первый костыль в эту чертову железную дорогу, и сразу просек, что парень — не жилец. Больно страшно перхал кровью. Из-за него дилижанс постоянно останавливали, он выпрыгивал, схаркивал свою немочь, и мы катили дальше. Никак нельзя было его в пустыне бросать. Большая шишка. Подъехали мы к станции. Торжественный момент, а этот господин хороший вывалился на мэра Сент-Гронидо и наблевал кровищей прямо на парадный фрак, или что он там напялил?! Скандал. Мэру самому пришлось брать кувалду в руки. Он замахнулся… и у него изо рта ударил фонтан крови. И все, кто были там, тоже начали плеваться кровью. Мне стало так жутко, что я поднял этот проклятый костыль и вбил его. Потом пришлось выхаживать этих неудачников.

Мужчины отворачиваются.

Что взять с юродивого? Сапог, и тех нет.

Ковбой Джек поднимается по лестнице, и мужчины ведут себя по-разному. Кто-то возмущенно поднимает взгляд, таких ковбой хлопает по плечу, и они оседают позади, кто-то ищет кобуру, таким Джек наступает на ногу или щелкает по носу. Три-два-раз, пятеро счастливчиков лежат.

Ковбой Джек входит без стука.

Ковбой Джек отпивает из Грааля

Молли выглядит отлично.

Сзади она просто сказка. Но стоит ей оглянуться, как мешки под глазами выдают ее с головой.

— Мерзавец! — колотит она Джека своими кулачками. — Подонок! Трус!

— Какой привычный набор, — шепчет ковбой Джек и подхватывает ее на руки.

Позже он лежит и выдыхает удовольствие в потолок. Все строго в соответствии с каноном: бахнуть три раза подряд, не роняя ствола, и подарить цветок. С последним промашка. Дарить кактус или колючку показалось ковбою не с руки.

— Ты просто дьявол, — шепчет Молли и крепче прижимается к ковбою. Тот курит и молчит. — Это ведь ты вылечил нас три года назад от Красной чумы? — Молли задает вопросы, на которые Джек не может дать ответов. — Ты тогда заглянул ко мне всего на миг. Я до сих пор помню тот поцелуй.

Спина ковбоя Джека блаженствует. Перина выше всяких похвал, несмотря на клопов. Пусть порадуются тоже, божьи твари.

— Это ведь не навсегда? — Моли поднимается на локте, пытается заглянуть ковбою в глаза. — Мы совсем перестали спать. И теперь никто не болеет. Это ведь пройдет?

— А ты хочешь? — Ковбой Джек не мог спросить такого, само вырвалось.

— Я любила свои сны. — Молли падает на спину. — В них нет тела.