Мю Цефея. Переломный момент

— Давай я расскажу тебе малюсенькую историю, — бормочет Джек, проглатывая неожиданные слезы.

— Нет-нет-нет, ни за что!!! — кричит Молли и с дикой силой пытается заткнуть ему рот руками, но он успевает быстро выплюнуть:

— Любовь не умерла.

И Молли засыпает, разметав свои рыжие кудри по его плечу.

Ковбой Джек танцует в кордебалете

Тела кто-то убрал.

Посреди салуна топчется несколько весьма грозных рыл, и все смотрят на ковбоя Джека.

Только сейчас он вспоминает, что совсем не умеет драться.

Рукава громил закатаны, кобуры пусты, значит, кому-то Джек понадобился живым.

— Парни, — преувеличенно бодро начинает Джек. — Есть такая история…

— Заткните ему пасть! — орет кто-то, кого ковбой не видит.

Джек прыгает на первого, пихает его, отталкивает, продолжая горланить:

— Розовый койот… видели индейцы… не боится… кусается…

Ковбой Джек получает стулом по уху, здоровается с полом и на несколько секунд затыкается, пока не чувствует, как в рот ему лезет сырая плотная тряпка.

— Дети… бегут за койотом… кусает… болеют…

Колено Джека находит пах одного из громил. Ковбой слышит вопль. Удачный канкан!

Сразу несколько рук хватает ковбоя Джека. Ноги грубо опутывает веревка.

— Шаман… поймать койота… убить… да!.. все равно… болеют…

— На том свете доскажешь. — В поле зрения Джека появляется перевернутое лицо. Ковбой предпочел бы его никогда не видеть, но когда-то сам дал этому лицу шанс.

— Привет, Бадди, — улыбается ковбой Джек кровавым полумесяцем рта и торопится дожевать словесную кашу, — я пришел к ним, но они мне…

Голова лопается, и звуки выходят из нее с шипением и свистом.

Ковбой Джек отходит на задний план.

Ковбой Джек замахивается на святое

Посреди пустыни стоит церковь.

Святой отец выходит на крыльцо и мочится, не сходя с него.

Из-под рясы торчат жилистые татуированные руки.

Святой отец сплевывает и корит бога грязными словами. Бог, по обыкновению, не обращает на него внимания.

К вечеру приезжает Бадди Хардин со своими ребятами и гробом.

— Падаль мне зачем? — кричит священник.

Бадди молча бьет его тыльной стороной ладони, отбивает руку, и оба отворачиваются, морщатся, ненавидя друг друга.

Гроб заносят в церковь, и Бадди требует, чтобы святой отец отпел мертвеца.

— Да пошел ты, Стручок Хардин! — вновь повышает голос татуированный священник.

В храме господнем он чувствует себя более уверенно. Босс смотрит. Не такой же он кусок дерьма, этот бог, чтобы дать своему слуге сдохнуть прямо в церкви. Священник забыл, как укокошил здесь старика и служку. Бывает.

Бадди покрывается пятнами.

Стручок! Он обещал. Никому не простит этого прозвища!

Но быстро берет себя в руки. Дело сделано, теперь надо похоронить святого человека как подобает.

Ковбой Джек не похож на труп. Он как будто даже дышит.

— Да он же спит! — цедит священник и заносит над телом подсвечник, будто собирается довершить начатое Бадди.

Джек открывает глаза и говорит фальшивому святоше прямо в склоненное лицо:

— Сначала — сказка, потом — прикосновение! Или наоборот, неважно.

Ребятки подхватываются в стволы, но ковбой опрокидывает гроб и ползет за кафедру. Пули открывают стигматы у святых на иконах.

— Розовый койот заманивал детишек индейцев, кусал их и убегал. Они возвращались домой и приносили заразу. Та била только взрослых мужчин. Сначала отказывали ноги. Потом кишечник. Следом кости схватывались, будто цементом. Я вылечил их, но они вряд ли были этому рады. Как и вы.

Джек поднимается в полный рост. Бандиты вскидываются, но замирают, видя, что руки ковбоя пусты.

— Крещу вас сном, дети мои, — улыбается Джек и стряхивает на них две горсти святой воды пополам со своей кровью. Бадди понимает все раньше прочих и пытается бежать, но одна капля оказывается быстрее его ног.

Священник забивается под лавку и скулит оттуда.

Ковбой Джек переворачивает его ненадежное убежище и прежде, чем отправить мерзавца к Морфею, не отказывает себе в удовольствии.

Кулаки приятно саднят.

Священник блаженно сопит, раскрыв красную щербатую пасть. Дверь в храм открыта настежь, и бог с любопытством заглядывает внутрь. Здесь все правильно.

Ковбой Джек проверяет билеты

Ковбой Джек идет по вагонам и ласковыми движениями выключает работяг, не спавших уже три года. Мало кто будет ему благодарен. Шахты встанут. Машины заржавеют. Дикие животные растащат припасы, пожрут урожай и одиноких путников.

Нельзя быть благодарным за такое.

Джек мурлыкает какие-то незначительные анекдоты про дуэль на выпивке и синюю язву:

— Я убил всех младенцев в трех городах, чтобы найти сыворотку. А потом мы играли в «перепей дьявола» до утра. Славные были деньки.

У Джека грустный взгляд, но добрая улыбка. Это заблуждение, что он умеет спать. Вовсе нет. Он не спал уже двадцать лет.

Машинист долго вопит что-то из своей кабины.

Он не хочет засыпать. Паровоз мчит под всеми парами.

Ковбой Джек говорит машинисту ровно восемь слов:

— Твоя жена болела раком, она ждет тебя дома, — чихает сквозь решетку двери, и машинист отрубается.

Поезд сходит с рельсов в пяти милях от Таунчвилля. Ковбой Джек, как никогда, близок к развязке.

Ковбой Джек расставляет точки

Микки и Мэлори задыхаются в его руках.

Ковбой оскалился, и мало кто признал бы в нем добряка Джека.

Пули безжалостны и точны.

Руки Джека налились свинцом и долгом.

Он поражает каждого жителя: старика, мать, грудного ребенка.

Наконец у него заканчиваются патроны, и тогда толпа подхватывает его на руки и тащит к позорному кресту, где нашел свою точку священник.

Толпа рвет Джека на части. Он чувствует, как тело его становится короче и легче, и без всякого ужаса смотрит на свою руку, которая падает в пыль и оттуда блестит тусклым прощанием с Мэлори.

Люди пируют над ним до утра.

Ковбой Джек никак не хочет умирать. Даже без рук и ног, вывалянный в дегте и перьях.

Наконец он смотрит на них глазами, полными любви, и говорит:

— Нужно было дать вам хоть что-то взамен.

И на город обрушивается сон.

Ковбой Джек смотрит на закат

Первым просыпается мальчишка по имени Джек.

У него прострелена рука. Пуля прошла навылет.

Ковбой умел дарить сон любым прикосновением.

Маленький Джек долго бродит среди спящих тел, пока не находит два пустых револьвера. На его руках вспухли знакомые бубоны. Белая оспа.

С этим нужно будет что-то придумать. Потом.

Джек достает из кармана губную гармошку.

И идет смотреть на закат.

Слово для Теи (Денис Приемышев)

Металлическое цоканье всё приближалось. Ши вытер взмокшие ладони о грязные штаны и покрепче взялся за тяжелый ломик. Напротив пригнулся Ворона, возбужденно блестя глазами. Тонкий, низенький и чернявый, он неслышно шевелил губами, и Ши знал, что за слово тот повторяет раз за разом. «Железо. Железо. Железо».

Ухо обожгло дыхание Эмили, быстрое, прерывистое, пахнущее мятой. Чуть сладкое. Почувствовав, как намокает, несмотря на промозглый холод, рубашка под мышками, Ши плотнее прижал локти к бокам.

«Зачем она так близко?»

В похожем месте, только уровнем выше и севернее, Ши когда-то нашел Тею. Под завалом, в глубине которого журчала вода из пробитой трубы. Там тоже были ряды запасных комнат, пустых, с высокими гладкими стенами и обрубками проводов. Сектор так никогда и не заселили — не успели. А потом стало некому.

Ши чуть не пропустил начало. Железные лапы проклацали мимо дверного проема, и почти сразу взвыли сервомоторы, разворачивая турель. Ши хорошо знал этот звук. Вот, сейчас… по коридору, отражаясь от стен, грохнула короткая очередь и тут же захлебнулась. Значит, у Белого всё получилось, снова.

Ворона с торжествующим воплем бросился наружу, и Ши неохотно двинулся следом: то ли помочь, то ли уйти от непрошеного тепла.

«Идиотские игры. Ну зачем? — и сразу же отрезвляющее: — А если Белый умрет? Вдвоем с Эмили мы не справимся. Хотя остальные растут, уже почти догнали. Может, и выживем».

И все-таки мысль была неприятной. Их было трое, когда все началось, два года назад, оставалось трое и сейчас. Хотя все чаще Ши казалось, что было — трое, а осталось — двое и один. Если не один плюс один и плюс еще один… Белый, Эмили и он, Ши.

Стальной монстр с перебитой лапой дергаными движениями метался от стены к стене. Обрубленные провода от пушки торчали двумя толстыми червями. Вокруг с улюлюканьем прыгал Ворона, пытаясь подбить еще одну конечность, но Ши смотрел не на него. Белый стоял, тяжело дыша, размазывал по щеке кровь и довольно ухмылялся. Как же. И облегчение сплавилось со злостью. Зачем?!