Охотский рейд комкора Вострецова

— Попался, ваше превосходительство! — воскликнул Степан Сергеевич, схватив его за руку, чтобы связать.

Но белогвардеец, оказавшийся толстым и сильным, легко вырвался и стал лихорадочно шарить рукой под подушкой. Вострецов всем телом навалился на него, придавив вражескую руку с пистолетом. Завязалась борьба. Степан Сергеевич, совершивший перед этим тридцатикилометровый марш-бросок с отрядом, стал сдавать. Пепеляевец второй рукой попытался схватить его за горло.

— Демин, на помощь! — крикнул Вострецов.

Василий Демин тут же оказался у постели и с силой заломил руки белобандита. Вдвоем они связали пленного.

— С добрым утром, генерал Ракитин, — тяжело дыша, сказал Вострецов.

Но тот, кого назвали генералом, заикаясь ответил:

— Какой я генерал? Я штабс-капитан Александров.

И действительно, на генеральской постели почивал дежурный офицер, пользовавшийся большим доверием Ракитина.

Главный трофей дерзновенного налета на штаб состоял в секретных документах, которые очень пригодились Вострецову при ликвидации офицерской дружины Пепеляева. Кроме того, в подполье штаба и в нескольких кладовых было обнаружено награбленное белогвардейцами золото и пушнина[42], так необходимые стране для восстановления разрушенного войной хозяйства — у молодой Советской Республики на счету был каждый рубль. На генеральском столе в беспорядке были разбросаны десятки исписанных и перечеркнутых бумажек, на которых кто-то пытался расшифровать владивостокские радиограммы…

А на улице уже разгоралась перестрелка. Она началась неожиданно из-за того, что на красноармейские цепи неожиданно напоролся подгулявший офицер. Схватить его не успели, и он с криком бросился бежать. В ответ на его крик открыл огонь часовой, находившийся на церковной колокольне. Пришлось заняться им, но, прежде чем его сняли, он успел разбудить спящих. Сразу же определились два очага сопротивления: солдатская казарма и офицерские дома, расположенные на берегу реки Кухтуй, уже успевшей сбросить свой зимний ледяной покров.

Штурмом солдатских казарм руководил комбат С. П. Кузнецов. Открытая местность не позволяла подойти ближе к зданию, в котором укрылись белогвардейцы. Тогда группа бойцов во главе с командиром батальона бросились в атаку, но, потеряв любимого командира, красноармейцы залегли. Через несколько минут уже во главе со взводным Гурковым они вновь поднялись в атаку, которая Опять захлебнулась: в решающий момент были убиты командир взвода и несколько красноармейцев, тяжело ранен В. И. Лиханов.

Прибежав к самому опасному месту боя, Вострецов тут же оценил обстановку и приказал командиру взвода Николаю Доценко забросать казарму гранатами. Отряд красноармейцев блестяще выполнил задание. Десятки гранат полетели в большой деревянный дом, превращенный врагом в крепость. А когда развеялся дым после взрывов, из пустых глазниц-окон показались белые флаги. Около семидесяти белобандитов во главе с начальником гарнизона капитаном Михайловским и уполномоченным Дитерихса Соколовым, побросав оружие, сдались в плен.

Однако остальные офицеры с упорством обреченных продолжали сопротивляться. Они даже убили пленного унтер-офицера, который понес им приказ капитана Михайловского прекратить огонь.

При штурме офицерских казарм был ранен командир взвода С. А. Серов[43], тяжело ранен красноармеец Журавлев, убит командир отделения Федор Богомазов. О Сергее Серове газета «Красное знамя» писала позже: «Среди раненых — командир взвода т. Серов. Это один из героев Красной Армии. Он шахтер Донецкого бассейна. Ему теперь 31 год. Еще в 1918 году по собственному почину организовал отряд из 50 человек для борьбы с нахлынувшими в то время на юг России немцами. Потом он сражался за Советскую власть с Махно. А когда формировалась Красная Армия, один из первых вступил в ее ряды. Он сражался с войсками Деникина, Колчака и на пути к Владивостоку и далее на Камчатке. Он был ранен 16 раз. Теперь т. Серов тяжело ранен в левую ногу и ему предстоит, по словам врачей, тяжелая операция»[44].

Через несколько дней во Владивостоке бесстрашный командир скончался.

В этом же номере газеты описывался подвиг политрука Ефимова, который в бою за Охотск, подвергая свою жизнь смертельной опасности, поспешил на помощь попавшим в беду молодым необстрелянным красноармейцам и спас их.

— Иначе быть не может: сам погибай, а товарища выручай, — говорил потом политрук Ефимов, получая высокую награду — орден боевого Красного Знамени.

Чудом остался жив заместитель командира экспедиционного отряда Б. А. Погребов, лично руководивший штурмом офицерских казарм: вражеская пуля разбила бинокль, не задев храброго командира…

Бой продолжался. И лишь только после того, как к офицерам послали еще одного парламентера и тот наконец убедил пепеляевцев сдаться, бой утих так же неожиданно, как и начался[45]

Проголодавшиеся красноармейцы обнаружили в офицерской кухне большой котел каши с маслом. Заботливый повар приготовил ее для придирчивых господ офицеров, но на этот раз каша стала трофеем освободителей и была немедленно разделена по котелкам.

Успех Охотского боя, как и всей Охотско-Аянской экспедиции, решили коммунисты. Помощник военкома И. А. Чупрынин пишет в своих воспоминаниях: «Коммунисты сыграли большую роль в разгроме банды генерала Пепеляева. Во всякой войне успех боя обеспечивается состоянием бойцов. Коммунисты своим личным примером мужества создавали боевой дух у беспартийных, вселяли в них уверенность в победу.

Коммунисты всегда были впереди, на самых трудных и опасных участках. Когда отряд Вострецова ворвался в Охотск, завязался ожесточенный уличный бой, белобандиты открыли сильный оружейный и пулеметный огонь по нашему отряду, преграждая ему путь вперед. Тогда наш комиссар Пшеничный крикнул: „Коммунисты и комсомольцы, вперед!“ За ним поднялся командир 1-го ударного батальона коммунист Кузнецов, крикнув на ходу: „Вперед, за мной, товарищи!“ Рядом с ним бежал политрук роты Ефимов, увлекая не только коммунистов, но и весь батальон»[46].

Население Охотска, разбуженное выстрелами, с восторгом встречало своих освободителей. Женщины спешили чем-нибудь накормить красных бойцов, а когда привезли муку с пароходов, они стали печь хлеб для экспедиционного отряда. Красноармейцы давно уже не ели такой свежий и душистый хлеб, выпеченный в русской печи. И какой же вкусной показалась им пресная вода! Больше недели пили бойцы солоновато-горькую талую воду. Только больные получали на день пол-литра пресной воды.

Жители Охотска были явно удивлены тем, что у Советской власти есть хлеб. Оказывается, пепеляевцы все время пытались вдолбить им мысль, что у большевиков нет хлеба и Советы вот-вот погибнут от голода. Когда же многим беднякам хлеб и другие продукты начали отпускать бесплатно или в кредит, никто не мог поверить в это. «Но еще больше жители побережья удивлялись доступным ценам, которые в несколько раз были ниже, чем у купца Деушева, американской фирмы „Холмс“ и у других русских и иностранных спекулянтов. Так мы сразу нанесли удар по частному капиталу»[47], — вспоминал Е. С. Нагорнов. Действительно, местные жители по существу лишь впервые узнали настоящие цены привозимых в уезд продуктов и промтоваров.

Свидетель и участник тех давних событий, старожил поселка Г. А. Хромов писал в одной из своих статей: «Помню, как выглядел Охотск в этот незабываемый день. Велика была радость жителей, узнавших о своем освобождении. Встречали и, как могли, благодарили уставших бойцов и командиров. Незабываемое оживление до поздней ночи царило на улочках поселка»[48]. Всем хватало общественных дел: мужчины с небывалым энтузиазмом выгружали с пароходов продукты питания и промышленные товары, женщины готовили пищу для красноармейцев, стирали белье, а командование экспедиционного отряда тут же начало налаживать новую революционную власть.

Едва утих бой за Охотск, как чекист Сергей Иванов по приказанию Вострецова разыскал семью Василия Бозова, расстрелянного Ракитиным. Комиссар Пшеничный приказал обеспечить семью отважного рабочего продуктами питания на несколько месяцев вперед, а впоследствии добился для нее государственной пенсии. Сразу начала свою работу особая комиссия во главе с чекистом В. А. Болярским по расследованию преступлений белогвардейцев в Охотском уезде, и население его охотно оказывало посильную помощь в этой работе.

Однако красноармейцам некогда было торжествовать победу. Бойцы особой 7-й роты во главе с комбригом Погребовым пошли «охотиться» за генералом Ракитиным. Вечером 5 июня на двух кунгасах, буксируемых катером, отряд по приливу двинулся вверх по реке Кухтуй. Красноармейцы высадились на правом ее берегу в двух верстах от села Резиденция, насчитывающего с десяток ветхих домиков. Катер с кунгасами ушел в Охотск, а бойцы, окружив село, тщательно осмотрели все домики, но генерала не нашли. Решили обследовать окрестности и… командир отделения, бывший приморский партизан Ельницкий минут через 30 привел из зарослей стланика здоровенного бородатого детину — генеральского денщика Жеребцова. Он-то и рассказал, что генерал Ракитин находится в двух верстах на островке. Красноармейцы во главе с командиром отделения Шевченко на лодках поплыли туда.

Но где же генерал? Не оказалось его и на острове. Красноармейцы нашли здесь только перевернутую лодку и палатку, в которой ночевали «охотники». Оказывается, генерал с адъютантом, обеспокоенные долгим отсутствием Жеребцова, на всякий случай по отливу перебрались на правый берег и притаились в небольшом редком лесочке. Тут их и обнаружили. Генерал, увидев красноармейцев, растерялся и как-то сразу обмяк, а потом устроил истерику. Он исступленно стал кричать адъютанту, чтобы тот немедленно стрелял. Сам он вертел в руках браунинг, как бы не зная, что с ним делать… Потом вдруг стал целиться в высокого молодого красноармейца… Но Шевченко требовательно приказал:

— Бросай игрушку, генерал! Доигрался и так до ручки… Сдавайся!

Ракитин вяло опустил руку, как-то бессмысленно посмотрел на адъютанта, а потом мгновенно несколько раз выстрелил себе в грудь.

Капитан (адъютант) не бросился к генералу, а покорно поднял руки. Шевченко мигом очутился возле генерала и вырвал у него оружие, так как тот еще был в силах стрелять. Когда красноармейцы подошли к нему и стали перевязывать раны, он очень удивился, а потом, когда утихла боль, пытался расспрашивать о Владивостоке, о жизни в далекой России… Похоже было, что Ракитин вдруг понял бессмысленность покушения на свою жизнь. Но было уже поздно. Задавая очередной вопрос, он неожиданно затих. Навсегда.

Денщик и адъютант подняли труп своего генерала и под конвоем красных бойцов понесли в Охотск.

Второй отряд красноармейцев под командованием ротного командира Матвея Котова прочесывал тайгу в поисках банды братьев Яныгиных. Пятого июня, переправившись через Кухтуй, бойцы Котова ворвались в село Булгино (в кармане политрука отряда Кузьмы Кошелева лежал ультиматум Вострецова о немедленной капитуляции), но бандиты, услышав звуки боя в Охотске, скрылись в тайге. Несколько дней искали красноармейцы врага и вернулись.

А бандиты, ограбив эвенов в глухом стойбище Арка, что расположено в ста верстах от Охотска, направились к морскому берегу, надеясь захватить пароход и бежать в Японию. Когда красноармейцы отряда Котова узнали об этом, то прислали к Вострецову целую делегацию, которая просила командующего именно им поручить ликвидацию белогвардейской банды. Тем более, что Вострецов решил оставить в Охотске небольшой отряд. Они понимали, что борьба с хитрым врагом предстоит очень трудная. Банда уже больше трех лет хозяйничает на побережье, не подчинившись даже генералу Ракитину. Начальником штаба у капитана Яныгина долгое время был полковник Авдюшев, убитый в Оле бойцами Григорьева, а потом на службу к нему перешел пепеляевский полковник Худояров. Отряд состоял в основном из богатых якутов, хорошо знавших тайгу, и это делало его поистине неуловимым.

К. Ф. Кошелев в своих воспоминаниях пишет: «Оставшаяся неразбитой группа белогвардейцев ушла в тундру по стойбищам тунгусов. Открытого боя они не принимали. Пытались восстановить тунгусов и местных камчадалов против воинов Красной Армии, вели агитацию против нас, устраивали провокации, терроризируя местное население, обвиняя в этом Красную Армию…

Спустя некоторое время к нам явился тунгусский князец Громов со своим многочисленным родом, предъявил медали многих русских царей за верную службу и попросил защиты от белых банд, грабивших, забиравших оленей и транспортных собак. С прибывшими тунгусами мы быстро нашли общий язык… хорошо угостили их обедом, дали около сорока ружей с боеприпасами…»[49] для защиты от яныгинцев.

Эвены были очень удивлены этому подарку: белогвардейцы всегда отбирали у них оружие и боеприпасы, боясь, что оно будет повернуто против них, а новая власть сама дает оружие, чтобы они могли защищаться от грабителей. «Значит, красные бойцы на их стороне и им надо помочь прогнать белых офицеров-грабителей», — рассуждали они.

Красноармейцы действительно были сильны поддержкой трудового народа, сильны своей ненавистью к подлым грабителям. Добровольно остались на побережье герой охотского боя Николай Доценко, рядовой Михаил Кочетов и другие. Красноармеец Кочетов воевал с 1918 года в Приамурье и в Приморье, штурмовал Волочаевку, брал Владивосток. Теперь, когда война заканчивалась, он принял твердое решение: как только выловит всех до одного врагов Советской власти на побережье, то начнет строить новую жизнь на освобожденной земле. Очень ему понравился Север с его неповторимой красотой, и он решил после демобилизации остаться в Охотске жить и работать. Круглый сирота нашел здесь свой дом и родных людей.

В это время на рейд Охотска подошли корабли «Ставрополь» и «Индигирка», оставленные Вострецовым вне видимости городка. Командующий судами Н. Н. Азарьев в своем донесении писал: «Пятого июня… в 14 часов 30 минут пришли на рейд гор. Охотска, где получили сведения, что нашими доблестными войсками в 5 час. утра взят город Охотск. Наши потеряли 6 убитых, 15 раненых… По приходе в Охотск я отправился на берег к тов. Вострецову, где принес мои поздравления от имени флота с взятием Охотска. 6 июня стоим на рейде Охотск. Рейд чист от льда, только на зюйд виднеются громадные ледяные поля, которые то придвигаются, то уходят далее в море… По словам жителей, лед только 5–6 дней тому назад разошелся, а был крепкий, не тронутый, так что белые никак не ожидали нашего прихода. Старожилы говорят, что это первые корабли на их памяти, которые так рано пришли в Охотск. В 12 часов состоялись похороны героев, погибших при взятии Охотска. В 18 часов получили приказание т. Вострецова идти на другой день в селение Иню…»

Ушел в Иню с отрядом красноармейцев сам военком Пшеничный, перед которым Вострецов поставил задачу: ликвидировать остатки белогвардейцев и провести выборы волостного ревкома. Бойцы готовились к новой схватке с врагом — в Ине долгое время свирепствовала банда правого эсера Сентяпова. Но, словно предчувствуя грядущее возмездие, с наступлением весны бандиты ушли в низовья Колымы.

Вечером б июня, за день до отхода отряда Пшеничного в Иню, С. С. Вострецов сообщил во Владивосток и в Читу о том, что экспедиционный отряд благополучно достиг Охотского побережья и разгромил отряд генерала Ракитина. А 9 июня была получена ответная радиограмма из Читы, в которой говорилось о немедленном возвращении «Ставрополя» в бухту Золотой Рог, так как он должен идти с продовольствием на Колыму. Жаль было Степану Сергеевичу расставаться с отважным капитаном Миловзоровым и с его замечательным экипажем, но приказ есть приказ… Во второй телеграмме Уборевич поздравил экспедиционный отряд со взятием Охотска.

Однако сам С. С. Вострецов не был доволен исходом Охотского боя. Он всегда побеждал «малой кровью», а тут не удалось предотвратить гибели шестерых красных бойцов и командиров. Недоволен был Вострецов и самоубийством генерала Ракитина, которого хотел использовать для мирной ликвидации банды Пепеляева. Правда, роль эту впоследствии неплохо выполнил подполковник Варгасов, плененный в Охотске.

В полдень 10 июня вернувшийся из Ини П. М. Пшеничный созвал охотчан на общее собрание. Он рассказал им о сущности Советской власти, а потом объявил, что председателем уездного ревкома назначается бывший командир роты пеших разведчиков Евгений Сергеевич Нагорнов. Охотчане попросили рассказать о нем подробнее, и Петр Митрофанович остановился на биографии председателя ревкома. «Родился Нагорнов в 1899 году, — говорил он, поглядывая на смутившегося командира, — в восемнадцатом ушел добровольцем в Красную Армию… Освобождал от врагов Саратов, Пермь, Ижевск, Казань, Царицын, Хабаровск и многие другие города. Сражался против Колчака, Деникина, Дитерихса и прочих царских генералов. Словом, наш человек — председатель уездного ревкома… Принимайте, не пожалеете…»

В состав ревкома вошли помощник комроты Котов, политрук Кошелев. От общественности Охотска жители избрали в ревком Корюкина, Ведяева и Прокопьева, не только хорошо знавших якутский и эвенский языки, но и пользовавшихся полным доверием граждан городка. Причем участник Гражданской войны на побережье Герасим Николаевич Корюкин был избран членом-секретарем ревкома.

Для Евгения Сергеевича Нагорнова многое в «ледовом походе» было неожиданным. Он член партии с 1919 года, участник Волочаевской битвы, награжденный Блюхером серебряным кубком, вдруг был назначен помощником заведующего военно-торговой экспедицией! Из-за этого он не смог участвовать в освобождении Охотска и Аяна, так как вынужден был заниматься своими прямыми обязанностями. Как завидовал он тем, кто пошел громить банды генерала Ракитина и Пепеляева, ради чего они сорок нелегких дней пробивались сквозь льды! Разве мог он знать, что ему еще не раз придется сражаться с охотскими белогвардейцами. Так же неожиданно он был теперь назначен и председателем уездного ревкома, оставаясь помощником заведующего военно-торговой экспедицией. Трудновато было совмещать эти две важные должности.

С чего начать, у кого просить помощь? Всестороннюю поддержку оказал комиссар Пшеничный. При его активном участии были избраны волостные ревкомы в поселках Пня и Новое Устье, а при уездном ревкоме созданы отделы: хозяйственный, связи, труда, народного образования и здравоохранения.

На первом же заседании ревкома было решено отпустить пленных якутов, примкнувших к отрядам Ракитина и Яныгина по своей политической темноте. Многие из них стали потом страстными агитаторами Советской власти и помогали ликвидировать яныгинскую банду. Ревком на русском, эвенском и якутском языках выпустил ряд воззваний к населению Охотского уезда с разъяснением сущности Советской власти. Затем 25 и 26 июня была проведена уездная беспартийная конференция. Прошла она с большим успехом и сыграла важную роль в разъяснении и становлении Советской власти на Охотском побережье[50]. Красноармейцы гарнизона создали в Охотске партийную и комсомольскую организации, в также милицию для охраны революционных завоеваний.

Но враги не сложили оружие. После ухода экспедиционного отряда в Аян, недобитые белогвардейцы несколько раз пытались уничтожить гарнизон, ликвидировать членов ревкома. По ночам на улицах Охотска раздавались выстрелы. Особенно смелели враги с появлением у берегов японских кораблей. Однако во всех случаях ревком действовал смело и решительно.

16 июня на Охотском рейде бросило якорь японское судно «Кобе-Мару», которое с таким нетерпением ожидал Пепеляев, чтобы бежать за границу. Пароход был тут же задержан ревкомом. И предлог был серьезным: владелец судна Танака не выплатил населению Охотска деньги за рыбу, сданную в 1922 году. 3 июля из Японии пришла шхуна «Михаил», доставившая на побережье различных товаров на сумму в 25 тысяч золотых рублей, принадлежавших торговцу Деушеву. Шхуна была немедленно реквизирована, так как, по словам капитана Дудника, Деушев собирался продать судно японцам. Моряки с воодушевлением водрузили на корабле красный флаг.

БРОСОК НА АЯН

В Охотске экспедиционный отряд пробыл всего шесть дней. Красноармейцы не только отдыхали после сорокадневного и чрезвычайно опасного похода во льдах, но и тщательно готовились к броску на Аян. Моряки тоже не знали отдыха — заделывали пробоины, наводили порядок на кораблях. С помощью охотских радистов им удалось починить рации и на «Ставрополе» и на «Индигирке». Недостающие радиочасти и батареи питания нашлись в Охотске. До 1920 года здесь была сильная трехмачтовая радиостанция, но при отходе наших отрядов в Якутск ее пришлось взорвать, а наиболее ценные части спрятать в тайге. Теперь они были извлечены из тайников и перенесены на корабли.

Для командующего отрядом С. С. Вострецова эти шесть дней были не менее напряженными, чем все предыдущие дни морского пути. Степан Сергеевич вместе с П. М. Пшеничным и другими командирами отряда много часов проводили над картой, разрабатывая окончательный план разгрома аянской группировки. Командующий и комиссар лично допросили почти всех пленных солдат и офицеров. Их интересовало буквально все: вооружение, питание, моральное состояние пепеляевцев. Допрашиваемые, желая искупить свою вину, рассказывали о своих аянских знакомых все. Очень охотно помогало командованию и местное население. В поселке Булгино нашелся хороший проводник — эвен, отлично знающий охотскую тайгу. Он согласился провести красноармейцев в Аян по малоизвестным таежным тропам. Вечером 9 июня Вострецов издает приказ:

«Для охраны и водворения спокойствия в г. Охотске и его окрестностях, вылавливания одиночных бандитов приказываю:

а) Комбату-1 тов. Иванову: — сформировать отряд, коему именоваться Охотским экспедиционным отрядом. Комэкспедотряда назначаю помкомроты-1 тов. Котова, военкомом — политрука 8-й роты тов. Кошелева, комвзводы — Хромов и Доценко. В отряд должен войти взвод, находящийся в районе д. Булгино, для ликвидации банды капитана Яныгина. Этому взводу, ликвидировав банду… возвратиться в город Охотск, где и войти в состав гарнизона… Отряд будет оставаться до сентября месяца сего года, к какому времени за ними будет выслан пароход из Владивостока. Комотряда принять в свое подчинение один пулемет из пулькоманды.

б) Начпулькоманды тов. Горбачеву: — выделить один пулемет в составе 7 пулеметчиков и одного начпулемета и передать в подчинение комотряда тов. Котову, каковые останутся в Охотском гарнизоне.

в) Завхозу тов. Панову: — снабдить отряд, оставляемый в г. Охотске, продуктами на три с половиной месяца, выдать патрон по 250 штук и 3500 в запас. Оставить 4 лошади из числа трофейных и одну двуколку с запряжкой. Выдать дополнительно по одной паре белья на человека и удовлетворить отряд жалованьем за июнь, июль, август и сентябрь месяцы.

г) Старврачу т. Корсакову: — выделить для отряда одного лекпома с 4-месячным запасом медикаментов»[51].

Получив этот приказ, комбат Иванов сформировал отряд из 60 добровольцев, которому впоследствии удалось блестяще выполнить задание командования.

11 июня 1923 года Вострецов пишет новый приказ (№ 7) по экспедиционному отряду, в котором предлагает капитану «Ставрополя» П. Г. Миловзорову и заместителю командующего судами И. И. Вологдину прибыть во Владивосток не позднее 21 июня. Своему заместителю т. Погребову он приказывает отобрать больных и раненых, не способных к трудному переходу на Аян, для возвращения во Владивосток.

Отряду Погребова поручалось конвоировать пленных белогвардейцев. Всего возвращалось обратно 160 красноармейцев[52].

Остальные же, погрузившись на борт «Индигирки», направлялись в Аян. В этот же день (11 июня в 2 часа 35 минут), обменявшись прощальными гудками, корабли легли каждый своим курсом. А на берегу долго еще толпились якуты и эвены, оставшиеся в Охотске красноармейцы и приветливо махали шапками и буденовками вслед уходящим судам.

Светило яркое летнее солнце, грелись в его ласковых лучах зеленовато-изумрудные воды Охотского моря. Медленно накатывались на берегах гладкие спокойные волны. Пароходы, оставляя за собой облака черного дыма и постепенно уменьшаясь, скрылись за горизонтом.

«Ставрополь» прибыл во Владивосток утром 20 июня, а уже через месяц капитан П. Г. Миловзоров повел корабль в новый — колымский рейс. В трюмах его находилось 235 тысяч пудов хлеба, чая и других товаров (на сумму 150 тысяч золотых рублей) для голодающего населения Колымы. В каютах парохода расположились 50 красноармейцев Забайкальской дивизии во главе с венгерским коммунистом Эрнестом Георгиевичем Светецем и комиссаром Владимиром Захаровичем Романовским. Бойцы направлялись на Колыму, чтобы добить остатки белых банд.

Собственно, колымский рейс «Ставрополя» можно назвать продолжением Охотско-Аянской экспедиции. Капитан П. Г. Миловзоров выполнил свою задачу, избавив колымчан от голода (продовольствие на Колыму не завозили с 1919 года), а отряд Светеца разгромил банды полковника Шулепова и поручика Деревянова. В одном из боев 1925 года погиб командир отряда, славный сын Венгрии Э. Г. Светец, награжденный орденом Красного Знамени. Комиссар отряда В. 3. Романовский, избранный позже председателем исполкома Колымского окружного Совета, также был награжден орденом Красного Знамени. Впоследствии В. 3. Романовский успешно служил в Красной Армии и получил звание генерал-полковника.

«Наконец-то дождалась Колыма восстановления советского строя и избавилась от ига белой офицерщины, — писала среднеколымская газета „Заполярная жизнь“ 15 октября 1923 г. — Наконец-то мы можем свободно вздохнуть и с рвением приняться за работу по налаживанию того, что вконец разрушено белыми проходимцами, несшими с собой насилие, убийство и грабеж…»

Во Владивосток «Ставрополь» возвратился только 22 октября. Его рейс на Колыму обошелся Советскому государству более чем в 214 тысяч рублей.

Рейс «Индигирки» с отрядом Вострецова тоже не был легким. Больше суток пароход пробивался во льдах и на рассвете 13 июня бросил якорь в Алдомской бухте. Десант решено было высадить здесь, иначе к Аяну незаметно не подойти.

Первым отправился на берег взвод разведчиков Н. Д. Овсянникова. Шлюпка с бойцами прошла почти половину пути, когда те увидели странное зрелище на обрывистом берегу: группа людей с небольшого возвышения вела залповую стрельбу по неизвестной цели. Красноармейцы растерялись… А тут еще старая шлюпка дала течь… Попробовали вычерпывать — вода прибывала быстрее. Момент создался критический, тем более что некоторые бойцы не умели плавать. Да и куда уплывешь в ледяной воде при полном боевом снаряжении?

Разведчики приуныли, но с надеждой посматривали на командира. А ему хоть бы что — ни один мускул не дрогнул на лице. Спокоен. Смотрит ясно и твердо, подбодряя бойцов:

— Поднажмем, ребята! Нам ведь немного надо… Только бы за кусочек берега зацепиться.

Поднажали. Стали готовиться к бою… И напрасно. Люди на берегу оказались мирными охотниками-эвенами, промышлявшими в прибрежных скалах нерпу.

В 2 часа дня приступили к высадке десанта. За шесть часов на трех кунгасах на берег было доставлено 476 красноармейцев и три лошади. На первом кунгасе ушел с бойцами помощник командира экспедотряда Безродный. Руководил высадкой десанта сам Вострецов.

Из разбора штабных документов, из допроса пленных у Степана Сергеевича сложилось более или менее полное представление о противнике. Но если командиру надо лишний раз удостовериться в правильности своего плана, свежие данные не помешают. И разведчики Николая Овсянникова не теряли времени зря. Перекрыв все тропы, они перехватили и уже доставили Вострецову аянского священника, который объезжал свой приход. Истово крестясь, икая от страха, поп выложил все, что ему было известно о Пепеляеве, с которым был на короткой ноге и часто просиживал ночи напролет за картишками. Он рассказал, что Пепеляев разделил свой отряд на две части: одна в составе трех рот, эскадрона и комендантского отряда расквартирована в Аяне, а другая — в восьми верстах в поселке Уйка.

Вострецов хорошо понимал свое преимущество — внезапное нападение и в возможность разгрома группировок противника поодиночке. В корректировке плана помог и священник. В донесении Фельдману Вострецов писал: «Около 21 часа (13 апреля. — А. Ф.) был задержан едущий из порта Аян на 10 оленях аянский священник, каковой объезжал свой приход. Он сообщил, что генерал Пепеляев прибыл из Нелькана 17.V-23 г. Отряд в количестве приблизительно около 400 человек, из них 50 % офицеров… все вооружены разным оружием, но большинство русскими винтовками. Какое количество имеется патрон — не знает. В продовольствии нуждаются: хлеба выдают один фунт. Строят кунгасы, на которых хотят куда-то плыть. В общем вывел заключение, что противник, если нас обнаружит, окажет упорное сопротивление, так как мой отряд в численном отношении превышает намного, но мое преимущество: внезапность и возможность бить их по частям, то есть сначала порт Аян, а потом уже поселок Уйка»[53].

Рассказ священника подтвердили два эвенка, которых вскоре доставили разведчики Николая Овсянникова. Они совсем недавно были в Анне и довольно хорошо говорили по-русски. Один из них вызвался провести отряд малоизвестной тропой.

В ночь на 14 июня красноармейцы были подняты по тревоге. На востоке уже угадывалось наступление нового дня. Бойцы схватились за винтовки, чтобы отразить внезапное нападение врага, но командиры отдавали приказы удивительно спокойно. После того как экспедиционный отряд был выстроен, бойцам был объяснен порядок продвижения по тайге, поставлены перед каждым взводом четкие задачи, выделены дозорные, а главное — люди были подбодрены перед трудным таежным переходом. Каждый боец получил трехдневный запас питания, по 200 патронов и 2 гранаты.

Было холодно, ударил мороз… И вот в три часа ночи прозвучала команда: «Вперед!»

Отряд с двумя проводниками выступил в поход, который стал продолжением беспримерного в истории «ледового похода». Шли медвежьими тропами, натыкаясь на кочки и проваливаясь в глубоком снегу. Июньский снег в горах даже бывалые северяне считают непроходимым, а ведь красноармейцы несли на себе оружие, боеприпасы и продукты питания. Самый тяжелый груз — пулеметы и боеприпасы к ним — несли на своих боках лошади.

Вместе со всеми почти весь путь шел Степан Вострецов, взвалив на плечо ствол пулемета. На его белокопытном гнедом коне сидел красноармеец, вывихнувший ногу. Лошади постоянно увязали в рыхлом снегу, скользили на наледях и часто падали. Красноармейцы бросались на помощь животным. С. С. Вострецов, с детства любивший лошадей, вместе со всеми помогал поднимать их. А чтобы они не угодили в пропасть, красноармейцы страховали животных по бокам при помощи веревок.

Труднейшим испытанием был этот марш для заядлых охотников: стрелять в диких уток, гусей и других пернатых, которые ежеминутно десятками вылетали из-под ног, было строжайше запрещено. Не разрешалось разводить костры, громко разговаривать. Шли днем и даже ночью, делая непродолжительные привалы, и все-таки в первый день прошли только 25 верст, так как каждый метр ужасного пути брали с трудом.

Впереди еще десятки верст пути. Кругом серый снег, густой туман. Снежная даль, кажется, плывет навстречу, и конца ей не видно. Однако, проваливаясь в рыхлом снегу, красноармейцы перекидывались шутками, но было совсем невесело… Холодный ветер прохватывал с головы до ног, одолевала усталость. То один, то другой, проваливаясь в снежные ямы, или ослабев и присев «на минутку», тут же засыпал. Их поднимали, подбадривали, и они шли и шли.

15 июня экспедиционный отряд преодолел почти 30 километров. Этот переход был омрачен тем, что пропали без вести два бойца. Всю ночь и весь день красноармейцы жили надеждой, что они догонят, придут.

Вечером на привале Вострецов обходил отдыхающих бойцов: то прикажет повернуться на другой бок, чтобы не замерзнуть, то просто поговорит о житейских делах, о семье и хозяйстве. Побеседует несколько минут, и уже веселее становится на душе красноармейца.

В другом месте задушевный разговор с бойцами ведет военком Петр Пшеничный. Вокруг беседующих собрались многие, и, несмотря на усталость, люди спать не спешат, слушают, задают вопросы. Впоследствии, уже после окончания похода, комиссар Петр Пшеничный писал: «Дорога была тяжелой, приходилось идти без тропинок, взбираться по крутым сопкам, часто по колено в снегу, иногда по топким болотам, переходя вброд бесчисленные реки и ручьи. Шли, не щадя себя, по 12 часов в сутки. В первый день было пройдено 25 верст, во второй — около 30, а на третий день, в полдень мы уже вышли к устью реки Нечая. Отсюда до Анна считают 10 верст»[54].

16 июня выступили в путь в 4 часа утра (ночью снег и почва немного подмораживались), а через некоторое время разведчики обнаружили у реки Нечая отряд подпоручика Рязанского. Этот отряд генерал Пепеляев хорошо вооружил — он должен был взаимодействовать с бандой Артемьева против красных отрядов[55].

Белая группировка была ликвидирована без единого выстрела. Степан Сергеевич сам возглавил операцию, выделив для этой цели 3-й батальон. И все же часть бандитов, без оружия и продовольствия, успела скрыться в тайге. Вострецов опасался, что они могут предупредить Пепеляева, поэтому красноармейцы, не жалея сил, продолжали свой тяжелый путь.

В пяти верстах от Аяна разведчики из отряда комбата Дмитрия Иванова захватили еще двух офицеров, которые убедили Вострецова в том, что Пепеляев ничего не знает о красном отряде и не подозревает об опасности. Один из них — капитан Занфиров (бывший начальник штаба у Коробейникова), обиженный чем-то генералом Пепеляевым, подробно рассказал Вострецову о расположении белогвардейского отряда в Анне. По его словам, у Пепеляева насчитывалось около 430 солдат, что на тропе, ведущей в Аян, никаких застав и караулов нет и только на высоких сопках имеются наблюдатели за морем, которые видят почти за сорок миль. Пепеляев так верил «всевидящим» наблюдателям, что в самом Аяне оставил всего один пост у складов на берегу моря, да по ночам по поселку бродили пьяные патрули.

Ночь перед наступлением выдалась влажная. Туман, словно хорошая дымовая завеса, заполнил распадки. На последнем привале, перед броском на Аян, в глухом урочище коммунисты собрались на партийное собрание, чтобы еще раз обсудить план разгрома дружины Пепеляева. Собрание открыл военком Пшеничный, подчеркнувший место и роль коммунистов в предстоящей операции. Потом с небольшим сообщением выступил Степан Вострецов.

Выступающих в прениях было немного, и собрание продолжалось всего полчаса. Агитировать и убеждать бойцов, а тем более коммунистов, не было необходимости: они сами горели желанием как можно скорее покончить с пепеляевщиной.

Преодолев какую-то высокую сопку, красноармейцы стали спускаться к Аяну. Отсюда, по рассказам пленных, лежало два пути: один по хорошо укатанной, совершенно открытой дороге, другой — через сопку, поросшую кустарником и лиственницей, со спуском прямо к землянкам белогвардейцев. Вострецов предпочел второй путь, так как был он скрытен, короток и давал возможность сохранить силы бойцов.

КАПИТУЛЯЦИЯ

Что представлял из себя тогдашний Аян? Два десятка деревянных домов, зажатых между морем и голыми в это время года сопками. Над низенькими домами чуть возвышались деревянная церковка и купеческая лавка. Пепеляевским «братьям», нагрянувшим вдруг на это тихое селение, не нашлось жилья. Пришлось срочно строить землянки, натягивать утепленные палатки. Однако для генерала и его штаба нужно было кое-что получше. Нашлось… силой реквизировали самый большой деревянный дом.

Пепеляев, будучи опытным военачальником, понимал, что красные не оставят его в покое, и готовился к худшему, если в ближайшие дни их не заберут японские или американские корабли. Однако тайная мысль — большевики не достанут их в такой глуши — убаюкивала, расслабляла. Тревогу приносил лишь радиоприемник, улавливавший волны Парижа и Лондона. Оттуда, далекой оказией, узнал Пепеляев о неких пароходах, вышедших в Охотское море.

В приказе от 12 июня 1923 года Пепеляев писал: «Охотское море очистилось ото льда. На этих днях очистится ото льда Аянская бухта. Пароход красных под литерой „ЗД“ курсирует где-то около Охотска, так как красные дают радиограммы из Петропавловска с адресами „Охотск“. Сведений о занятии Охотска красными нет (очевидно, пароход на пути к Охотску).

4 июня японский пароход „Кобе-Мару“ вышел из Хакодате на Петропавловск и далее в Охотск и в порт Аян[56]. 12 июня из Владивостока должен выйти в Охотск пароход „Томск“. Таким образом, сложившаяся обстановка допускает полную возможность появления в течение этих дней парохода красных, несомненно, с экспедиционным отрядом в порту Аян. Но не исключена возможность прибытия первым в порт Аян и японского парохода.

В случае прибытия советского парохода я решил не допускать высадки десанта в районе порта Аян и поэтому приказываю полковникам Сайфулину, Рейнгардту и Сивко с тремя ротами занять высоты и не допускать высадку красных в районе бухты.

Командирам частей объявить своим подчиненным, что красные могут прислать максимум два парохода для действия против нас. Местность здесь для высадки труднодоступная, и поэтому мы при нашей стойкости и сплоченности легко можем опрокинуть красных с берега в море. Это нам нужно сделать во что бы то ни стало, так как за пароходом красных возможно прибытие японских или английских пароходов»[57].

Аян и в самом деле представлял из себя благодатную для обороны позицию. Расположив на сопках десяток пулеметов, Пепеляев мог взять наступающего противника под перекрестный огонь.

И все-таки известный белогвардейский стратег ошибся. По его замыслу красные почему-то должны были обязательно высаживаться у самого Аяна, на виду у белых. Впрочем, на другой день Пепеляев в новом приказе потребовал от своих «братьев» быть готовыми на всякий случай к отступлению в сторону Чумикана. В связи с этим почти половину отряда он направил в поселок Уйка строить кунгасы и лодки. Так генерал, ничего не подозревая, допустил еще одну ошибку, распылив силы своей «дружины».

«Ввиду того, — пишет в приказе Пепеляев, — что не исключена возможность перехода к бухте Лантарь и Чумикану пешим порядком, приказываю теперь же подготовиться к длительному походу, для чего сформировать вьючный олений транспорт и подготовить в Уйке подвижной продовольственный склад»[58].