Помоги проекту - поделись книгой:
В десятом и одиннадцатом классе он начал экспериментировать с другими наркотиками, особенно с «диссоциативами».
– Я проводил остаток дня в ванной, выблевывая свои мозги… Потом, через два дня, я снова курил…
Если он оставался вечером с няней, то переживал, что мать никогда не вернется.
Вскоре он перешел на такие опиоиды, как перкоцет и викодин. Все больше времени Нед проводил под кайфом – или раздобывая кайф – в опасной обстановке округа Колумбия. Он начал грабить людей, угрожая оружием, и продавать наркотики, чтобы финансировать свою привычку. Но марихуана была его первой и основной потребностью. Когда он покупал ее в большем количестве в надежде продать, то часто переживал из-за того, что не сдержится и скурит все сам.
Хотя Нед наслаждался образом жизни мелкого преступника, он продолжал представлять свое будущее в колледже и, как ни странно, на плавательной дорожке бассейна. В этом смысле то, что он не мог контролировать свою привычку к марихуане, пугало его.
– У меня был календарь, и я пытался отмечать дни, когда мог обходиться без этого, но в конце концов я не мог обходиться без курения ни дня. В тот момент у меня открылись глаза. Я подумал: «Господи, Нед, это плохо, ты не можешь остановиться…» Я понял, что моя жизнь вышла из-под контроля, что я теряю свою жизнь. Мне хотелось умереть.
В мае 2011 года, когда Нед заканчивал десятый класс, его арестовали за продажу наркотиков в школе. Он попал на сорокапятидневную программу лечения с проживанием, где большинство его «коллег» находились под опекой государства или были рецидивистами. После освобождения он держался месяц, но вернулся к своей привычке почти сразу после того, как предстал перед судом.
– Я врал судье напропалую. Я говорил, что хотел бы взяться за ум и что мне нравится быть трезвым.
Кое-что в этом было правдой: вскоре после суда он признался матери, что употребляет наркотики, и серьезно задумался о лечении. Он поступил в местный колледж и стал посещать психотерапевта, который стал его наперсником на много лет. Нед также решил быть честным в другом аспекте и признался матери, что он гей. К его огромному облегчению, мать поддержала Неда. У него начались серьезные интимные отношения, и он стал работать в качестве тренера по плаванию. Казалось, Нед собрал заново свою разбитую жизнь. Но вскоре он попробовал героин, и тот захватил его так, как не могла захватить марихуана.
Однажды вечером, переживая из-за непростых интимных отношений и скучая по прежним приятелям, Нед принял приглашение одного знакомого пойти на тусовку. Неду нравилась энергичная музыка, яркие огни, бурлящая энергия. Когда знакомый предложил ему экстази, он взял, не размышляя ни минуты.
– Я хотел избавиться от самого себя, – рассказывал Нед, – и экстази определенно помогло мне в этом. Это было чертовски здорово. Музыка стала звучать в сто раз лучше – все звучало здорово, все было здорово, ты был счастлив. И все вокруг были тебе друзьями.
Вскоре Нед собрал группу приятелей на тусовке, один из которых принимал оксикодон. Нед тоже попробовал:
– Вау, я впал в ступор!
Кайф был таким фантастическим, что можно было перенести даже последовавший за ним рвотный приступ. Но, когда оксикодон стал слишком дорогим, Нед пошел проторенной дорожкой и снова начал нюхать героин.
Сначала он прибегал к нему один, реже два раза в неделю – в основном потому, что понял опасность привыкания:
– Это был тот наркотик, который я обещал себе не принимать.
Возможно, вначале Нед не принимал наркотик слишком часто, потому что он
– Ничто не могло сравниться с этим потоком тепла. Я жил ради этих первых пяти секунд после инъекции героина.
Поскольку Нед кололся перед сном, он часто не ощущал синдрома отмены – тупых болей, тошноты, холодного пота – примерно до полудня следующего дня. Его аппетит к наркотику возрос почти безгранично. Однажды, после того как Нед целый день кололся дома у друга, он ввел себе дополнительную дозу – только чтобы друг поволновался за него.
– Это уже слишком, – сказал друг. – Ты действительно придурок.
Нед просто оттолкнул его и снова укололся. И тут же отрубился. Когда он пришел в себя, друг смотрел на него с ужасом.
После этого первого случая передоза Нед «удерживался около трех дней», напуганный столкновением со смертью. Но, когда началась ломка, он больше не мог сдерживаться. Он начал закладывать вещи, чтобы купить дозу, кололся и посещал психотерапевта. Парадоксальным образом героин помогал Неду избавиться от чувства вины, которое он испытывал, когда врал психотерапевту и матери. Они верили, что Нед теперь свободен от привычки к наркотикам. Пристрастие к героину имело отрицательные последствия, но они были не такими болезненными, как жизнь с ощущением того, что ты мошенник и только прикидываешься «чистым».
Потом, однажды вечером, они с другом укололись в машине, припаркованной в центре Вашингтона. Укололись еще, хотя друг предупредил об опасности передоза; еще доза. Нед отмахнулся от очередных предупреждений. После уколов Нед завел машину и поехал вниз по Пенсильвания Авеню. Вдруг все вокруг почернело. Когда Нед пришел в себя, он был окружен полицейскими и санитарами «скорой помощи», которые спрашивали, что он принимал.
– Меня схватили и бросили на носилки. Я огляделся – Пенсильвания Авеню была запружена машинами на многие километры. Я повернулся и увидел, что зад моей машины перекрыл улицу, а передний бампер уперся в бордюр.
Позднее Нед узнал, что вырубился во время движения, а друг, боясь, что его упекут за наркотики, позвонил в 911 из кустов.
Санитары ввели Неду налоксон[11], препарат, который снижает разрушительный эффект передоза, и отвезли его в больницу.
– Один из докторов пришел и сказал мне: «Парень, тебе повезло, что ты выжил. Если бы ты поступил к нам на пять минут позже, то либо умер бы, либо умер бы твой мозг». Я заплакал.
Когда он пришел в себя, друг смотрел на него с ужасом.
Вскоре Нед согласился на реабилитацию. Хотя у него было несколько срывов после того случая, он пытался держаться, усердно работая на разборке автомобилей, куда устроился, и налаживая отношения с матерью. Тем не менее Нед признает, что наркотики привлекают его.
– Да уж, скорее всего, я всегда буду интересоваться ими. Как только героин тебя заполучил, он уже никогда не отпустит.
Неудивительно, что Нед так думает. Мы часто чувствуем ностальгию по отношению к вещам, которые получили над нами власть и вызвали приятные ощущения, даже если последствия были ужасными. Что касается зависимости, то психоактивные вещества играют парадоксальную роль: они дают быстрое облегчение потребности в них, даже если усиливают эту потребность. В результате получается порочный круг. Эта физическая потребность кажется подобной тяге к порезам Кетллуэлл и телефонным звонкам Берендзена.
Контроль
В мае второго года обучения в колледже Фрэнсис, ныне успешная писательница, живущая в Нью-Йорке, сдавала экзамен по истории индийской цивилизации.
– Я не могла как следует сосредоточиться – просто хотелось спать, и я, в общем-то, не слишком стремилась получить степень. Из-за этого мне было немного стыдно. Я смотрела на двух своих подруг, которые неистово зубрили названия индийских штатов, и ненавидела себя за полное отсутствие самодисциплины, – рассказывала мне Фрэнсис.
Кроме того, на следующий день ей предстоял зачет по современной английской литературе.
– Я была сонной, так как легла спать под утро. Тогда я взяла у подруги аддералл и приняла его прямо перед зачетом.
Спустя несколько часов Фрэнсис все еще была полна энергии.
– У меня не было аппетита, но я достала несколько сушеных клюкв из пластиковой коробочки, радуясь своему равнодушию к еде. Меня пронзила ностальгия; я вспоминала те дни, когда мое тело было таким легким, таким нематериальным. Я подумала: не стоит ли мне сесть на диету? Конечно, я бы не позволила весу выйти из-под контроля, как это было, когда я училась в старших классах школы. Но, если бы я могла честно признаться самой себе, я бы сказала, что
Но Фрэнсис верила, что она уже переросла период подросткового бунта, что она выше всего этого.
– Я говорила себе, что мне будет просто комфортнее в своем теле и я буду здоровой. Да, здоровой.
Когда семестр закончился, Фрэнсис поехала домой на две недели. И отец, и мать работали полный день, и она была блаженно-счастлива в одиночестве дни напролет.
– В каком-то смысле я чувствовала, что меня оставил страх перед пищей. Я полагала, что это в моих силах – удерживаться в рамках некоторого недостатка веса. Чаще всего я съедала на ужин питу и хумус, но скоро и хумус начал меня беспокоить. Поскольку я ела хумус прямо из тюбика, то не могла не задаваться вопросом, нет ли в нем каких-то неожиданных добавок. «Ты съедаешь больше положенной порции, – говорила я себе. – Чтобы быть точной, используй столовую ложку. Иначе придется вообще отказаться от хумуса». Я начала каждый вечер отмерять точное количество хумуса и записывала, сколько съела. И все равно правила казались мне слишком неопределенными. Тогда я решила определить допустимое количество калорий, которое я могу получать из хумуса. Вскоре мне показалось, что необходимо записывать, сколько калорий я потребляю в целом. У меня была синяя тетрадь на пружине, которую я везде носила с собой.
Погостив у родителей, Фрэнсис вернулась в громадный старый дом поблизости от кампуса, оттуда было легко добираться до Манхэттена, где у нее проходила летняя стажировка. Она была озабочена собственным весом, и этот интерес стремительно выходил из-под контроля, даже когда она упрямо твердила себе, что всем управляет. Ужин превратился в ритуал изнурительного подсчета калорий. Она ела медленно, тщательно пережевывая каждый кусочек, буквально препарируя его, чтобы не показаться алчной и голодной.
– Часто мой ужин состоял из замороженного йогурта. Я приходила в ужас от пиццы, потому что очень любила ее, – боялась не справиться с собой, если пицца окажется в пределах досягаемости. Даже прогулка мимо местной пиццерии, запах запеченного сыра вызывали во мне головокружение и жгучее желание.
На выходные Фрэнсис придумывала себе дела в центре города и причины, по которым эти дела якобы были неотложными. Если она ехала в метро, то всегда стояла, несмотря на свободные места (Фрэнсис была уверена, что стоя сжигается больше калорий, чем сидя), и она выполняла собственноручно изобретенные упражнения, держась руками за поручень. По субботам она часами бродила между полками супермаркета, но редко что-нибудь покупала.
В конце лета Фрэнсис снова поехала домой на несколько недель. Часто она ловила на себе косые взгляды матери.
– Раз или два мама сказала, что я выгляжу тощей, и в ее голосе звучала сталь. Я вызывающе избегала этой темы и отвечала, что у меня много дел. Вместо этого я проводила часы напролет в соседнем гигантском торговом центре, примеряя одежду, которая, как я полагала, поможет мне приобрести желаемый облик: эфирной, но деловой, нежной, но не беззащитной барышни. Я облачалась в тонкие прямые свитера, мешковатые винтажные футболки и обтягивающие брюки. Ничего слишком откровенного – я решила, что, когда потеряю достаточно массы, буду без смущения обнажать тело, – но большинство топов были с низким вырезом, обнажавшим ключицы, которые я любила рассматривать ежедневно.
Если бы я могла честно признаться самой себе, я бы сказала, что
Фрэнсис вернулась в колледж на неделю раньше, чтобы избавиться от контроля подозрительных родителей.
– Это мне не сильно помогло, потому что друзья тоже волновались из-за моей постоянно утончающейся фигуры. Когда они обнимали меня при встрече, я чувствовала, что их руки гладят меня по спине, чтобы ощутить все обнажившиеся кости. Я носила две пары джинсов, чтобы ноги выглядели полнее, и иногда надевала вниз еще и трико. Все лето я позволяла себе съедать несколько кусочков сладкого – жвачку или ментос – каждый день, но, когда я уже перестала худеть, мне показалось необходимым отказаться от «пороков сладкого», так что я стала представлять, как гниют мои зубы даже от самой мысли о сахаре.
Отчаявшись устоять перед искушением, люди с пищевыми расстройствами изобретают сложные стратегии для того, чтобы игнорировать притягательность пищи. Такие мысли и действия приводят к тому, что они решительно отказываются от «запретной пищи» – по крайней мере, временно – и получают иллюзию управления.
Но ограничение «запретной пищи» не облегчает их положение. Напротив, это лишь усугубляет влечение. Сопротивление само по себе становится сигналом: чем больше мы сопротивляемся, тем сильнее становится соблазн. В конце концов многие пациенты с пищевыми расстройствами заканчивают обжорством – поступком, который приносит мгновенное облегчение их депривации, но и ненависть к самим себе, поскольку они сосредоточиваются исключительно на удовольствии от еды. Чувственное ощущение от этого момента заслоняет все остальное. Однако такое решение не может не быть временным. После обжорства большинство пациентов испытывают стыд и отвращение, чувства, которые, в свою очередь, приводят к следующему раунду чрезмерных ограничений. Цикл начинается снова.
Когда Фрэнсис начала учиться на первом курсе, она обнаружила, что сосредоточена на пище больше, чем на занятиях.
– Моя синяя тетрадь теперь была посвящена исключительно подсчету калорий, с периодическими напоминаниями о том, что я жирная обжора. Я почти никуда не выходила. Пару раз я сходила в ресторан с друзьями, где дерзко заказывала жареную рыбу или омлет, а потом мужественно сопротивлялась этому угощению. Каждый день я занималась спортом, хотя и не так много, как мне бы хотелось. Я всегда взбегала по лестнице вверх, в свою комнату в общежитии, по крайней мере дважды в день, – это был почти подвиг, ведь я жила на тринадцатом этаже.
Привычки Фрэнсис постепенно усугублялись; она уже обратилась к психотерапевту и отчаянно пыталась поесть, но у нее ничего не получалось.
– Даже простое представление о вечерней трапезе – что съесть, как и когда – было мучительным. Обычно мне удавалось спланировать, но это было очень трудно. Что же мне делать, думала я. Конечно, я могу вообще не есть, но тогда я совсем ослабею. Обычно я съедала энергетический батончик, или немного творога, или что-то еще, что я позволяла себе съесть. Скажем, вечером я съедала энергетический батончик. Потом назначала себе определенный срок и, если не справлялась, значит, не повезло. Я должна была ужинать в девять, так что могла начинать планировать около восьми. Каждый вечер я ходила взад и вперед, обсуждая преимущества и недостатки энергетического батончика. Я открывала упаковку, но не притрагивалась к содержимому. Потом опять начинала ходить. Я возвращалась к батончику и кончиками пальцев отщипывала крошечный кусочек. Потом ходила и ела. И снова. И снова. Через двадцать пять минут батончик наконец исчезал. Тогда я садилась и планировала, что буду есть на следующий день.
Тошнота
– Опишите свои ощущения, – попросил я.
Уэс долго размышлял над ответом.
– Это изнурительная тревога и беспокойство, которые вызывают почти что тошноту, а потом качели, когда вы пытаетесь осмыслить эту тревогу, – наконец ответил он, осторожно подбирая слова для описания физического ощущения, которое вызывала в нем депрессия. – Это тревога без причины. Скажем, вы не можете найти своего ребенка и у вас сердце уходит в пятки. Ваш организм что-то сообщает вам, и вы интуитивно понимаете, что нужно делать. Но если у вас сердце в пятках и все внутри сжимается без причины? Ничего не произошло – или вы не можете почувствовать, что что-то произошло. И вы ничего не можете сделать, чтобы унять эту тревогу.
– С чего все начинается? – спросил я. – С мысли или ощущения?
– Я пытаюсь разобраться в этом – но все происходит слишком быстро, – ответил он. – Невозможно различить.
Пока мы разговаривали, Уэс рассказывал о своем опыте и одновременно пытался понять, как депрессия захватила над ним власть.
– Я просто ничего не могу сделать, чтобы изменить это. Вы говорите себе: если что-то не изменится в повседневной жизни, в положении вещей, то я не смогу избавиться от депрессии. Но вы ничего не можете сделать, потому что неспособны сосредоточиться ни на чем.
Я попросил его рассказать подробнее, объяснить мне, что переживает его разум, когда он испытывает подобные чувства. Какие именно мысли мешают ему сосредоточится на чем-то другом, что поможет изменить ситуацию. Но Уэс не мог ответить на этот вопрос, потому что не рассматривал свою борьбу в таком ключе; он был захвачен, как он сам объяснил, не какими-то конкретными мыслями, страхами или сомнениями, а самим тревожным
В каждый аспект повседневной жизни добавлялось «да, но», и это набрасывало тень на любое событие или переживание, неважно, насколько позитивным оно было.
– Нет конкретной вещи или нескольких вещей, есть просто нечто. Нет отдельной мысли, которую я пытаюсь остановить. Это процесс. Дело не в том, что я не нравлюсь себя, когда я захвачен им, но мне не нравятся чувства и качество жизни, которые я имею из-за этого процесса. Я хотел бы, чтобы этого не было.
Уэс объяснил, что его всегда сопровождали негативные чувства – «вы просто встаете в таком состоянии по утрам», – и он прилагал усилия для изменения своей эмоциональной жизни.
– Я так описывал свое состояние лечащему врачу и психотерапевту: я на нуле.
Очень часто истинный пусковой механизм эмоциональной ранимости исчезает из памяти, но, похоже, не в случае Уэса. Он не думает, что существовала какая-либо одна вещь – ранняя травма, или наплевательское отношение к самому себе, или неприятное переживание – что-то такое, что вызвало его депрессию.
– Депрессия началась как осознание. Как мысль. Она началась с формирования личности, – сказал Уэс уверенно. – Этот обсессивный мыслительный процесс – просто часть меня с самого раннего детства.
И хотя Уэс мог озвучить некоторые свои ощущения, вызванные таким мыслительным процессом, он утверждал, что подобные эмоции не являются источником его неудовлетворенности.
Современные технологии позволили нам изучить эмоциональные реакции с более высокой точностью, чем это было возможно в прошлом. Теперь у нас есть инструменты, которые прямо отслеживают движение глаз, и, таким образом, помогают определить, на чем сосредоточено наше внимание. Подобным образом медицинская визуализация позволяет наблюдать за работой мозга в тот момент, когда он реагирует на стимул. Визуализация позволяет получить доказательства повышенной активности определенных участков мозга пациента, страдающего от депрессии, включающих миндалину, гиппокамп и префронтальную кору, а также пониженную активность других областей.
Для тех, кто страдает от депрессии, отрицательные стимулы не только более возбуждающие, чем положительные, но они намного сильнее отпечатываются в памяти. Даже стимул, который может объективно считаться нейтральным – выражение лица сотрудника, например, – рассматривается в негативном свете. Простая случайная встреча трансформируется в нечто, достойное рассмотрения с самой мрачной стороны.
Другим отличительным признаком депрессии является тенденция к чрезмерному обобщению автобиографической памяти – то есть к подчеркиванию и постоянному воспоминанию негативного опыта из прошлого и рассмотрению его в качестве неизбежной модели. Например, внезависимости от последующего профессионального успеха, человек в состоянии депрессии, получив замечание от начальства, делает вывод, что «на работе меня не любят». Статья, отвергнутая издателем, отношения, разорванные партнером, даже неосторожное слово, брошенное кассиром в магазине, воспринимаются не как отдельные случаи, но как обвинение против личности.
Он был захвачен не какими-то конкретными мыслями, страхами или сомнениями, а самим тревожным образом мыслей.
Другой часто встречающейся особенностью является стремление к «пережевыванию» мыслей. «Пережевывание» – это повторяющееся, невольное и почти насильственное возвращение к определенным мыслям. В случае депрессии это негативные, самоконцентрированные мысли, например: «Я ужасный человек»; «Я неудачник»; «Я не заслуживаю счастья». Существуют два пути взаимодействия между «пережевыванием» и депрессией; «пережевывание» предсказывает более длительные и сильные приступы депрессии и рецидивов, а также является побочным продуктом захвата, связанного с депрессией.
Характерные признаки депрессии включают ощущение никчемности и безнадежности, что может привести к таким саморазрушительным действиям, как устранение от социальных взаимодействий, переедание или самолечение при помощи алкоголя и других веществ. Подобные чувства также порождают психологические реакции, например бессонницу. Они подкрепляют и преувеличивают негатив, который лежит в основе депрессии: расстройство становится циклом с обратной связью, по существу подкрепляющим сам себя[12].
Конечно, иммунитета нет ни у кого. События, вызывающие стресс, могут стать яркими и запоминающимися для любого человека, а предшествующие стрессоры увеличивают вероятность возникновения стресса под воздействием событий в жизни. Но отдельные личности реагируют намного сильнее, чем другие, и их чувствительность делает их более подверженными депрессии. Только разобравшись в опыте, полученном на протяжении всей жизни, и определив, какое событие сформировало последующий ответ, мы получим возможность узнать, что делает это особое негативное событие непереносимым для одного человека и обычным для другого.
Мы с Уэсом поговорили некоторое время и только тогда смогли определить, какое событие стало для него особенным. Его разум попал в замкнутый круг самооценки, раз и навсегда, и он отбросил свою жизнь как неудачную. Как мог бы описать это психотерапевт Уэса, в каждый аспект повседневной жизни добавлялось «да, но», и это набрасывало тень на любое событие или переживание, неважно, насколько позитивным оно было. Да, мне это нравится, но оно не продлится вечно. Да, сегодня все хорошо, но что будет завтра?
Уэс рассказал, как он сожалеет о том, что сдался депрессии.
– Я часто думаю о потерянном времени, – говорит он. – Годы, потраченные зря. Воистину тонны времени, знаете ли. Вдруг обнаруживаешь, что прошли годы, а ты все еще испытываешь те же чувства.
Глубоко укоренившееся в душе чувство тошнотворной тоски, по словам Уэса, выглядит так:
Величие
В 1949 году Роберт Лоуэлл страдал, по его словам, от приступов «патологического энтузиазма». Поэта видели бегущим с огромной скоростью по улицам Блумингтона, штат Индиана, «выкрикивающим проклятия в адрес дьявола и гомосексуалистов».
«Я верил, что могу останавливать машины и блокировать их мощности, просто встав посреди магистрали и раскинув руки в стороны. Каждая машина была покрыта индейскими и вудуистскими символами. Я подозревал, что я – реинкарнация Святого Духа, и страдал убийственными галлюцинациями».
Каждый взгляд и звук становился для Лоуэлла еще одним доказательством божественного откровения, его поиска спасения для «чертовой Америки» от ее собственных тлетворных грехов.
Пока Лоуэлла шатало от одного озарения к другому, театральный менеджер сообщил в полицию о том, что поэт стащил рулон билетов. Потом Лоуэлл подрался с офицером. В итоге новость разлетелась повсюду: помешанный поэт «буянил в центре Блумингтона».
Вскоре Лоуэлл позвонил в дверной звонок и, к собственному удивлению, оказался лицом к лицу с полицейским в отставке.
– Вы, должно быть, Роберт Лоуэлл, – сказал полицейский, и Лоуэлл чуть не упал в обморок. Неопровержимый знак божественного вмешательства – этот незнакомец знает его имя!
Хотя Лоуэлл имел широкое признание как один из величайших поэтов Америки двадцатого столетия, он страдал от биполярного расстройства бо́льшую часть своей взрослой жизни и периодически скатывался в пропасть самой настоящей мании.
Лоуэлл родился в одной из старейших семей Бостона (их аристократическую родословную можно было проследить до самого «Мэйфлауэра»[13]). Ему было только семь, когда он впервые вообразил себя Наполеоном. «Возбужденно и маниакально» мальчик зубрил имена «двух сотен французских генералов… от Ожеро до Вандама». Письмо 1936 года Эзре Паунду подтверждает, что почти всю свою юность Лоуэлл страдал от припадков мании: «Всю жизнь я был эксцентричным, если сравнивать с принятыми стандартами, – признавался он не без гордости. – У меня была жестокая страсть к различного рода занятиям, обычно принимающим форму коллекционирования: инструментов; названий птиц; мраморных шариков; бабочек; змей; черепах и т. д.; книг о Наполеоне». Но все эти коллекции быстро забывались, когда Лоуэлл перескакивал от одной навязчивой идеи к следующей: «Мне было интереснее собирать большие количества, чем заниматься самими предметами коллекционирования. Я поймал около тридцати черепах и посадил их в колодец, где они умерли от голода. Я выиграл больше агатовых и мраморных шариков, чем кто-либо в школе, и постепенно накопил сотни солдатиков; в конце концов я забросил их на самую верхнюю полку».
Несмотря на то что Лоуэлл со временем осознал свое сумасбродное поведение, он, студент Гарварда, закончил свое письмо Паунду страстной просьбой. Приложив несколько стихов собственного сочинения, Лоуэлл молил Паунда сделать его своим протеже: «И снова я прошу Вас помочь мне. Вы не пожалеете, я принесу огонь и сталь, я не рисуюсь, и моя жизнь трезвая и спокойная, а не сенсационная».
На самом деле жизнь Лоуэлла едва ли можно назвать трезвой. Его детская страсть к собирательству трансформировалась за студенческие годы в серию всепоглощающих убеждений о своей жизненной миссии. Лоуэлл видел себя по-разному, причем иногда одновременно: в качестве наследника английской поэтической традиции, духовного проповедника, политического борца, а также пылкого любовника, готового бросить весь мир, чтобы создать идеальную семью. Предположения об обратном встречались с неистовой яростью. Когда отец Лоуэлла, коммандер Роберт Трэйл Спенсер Лоуэлл III, услышал, что в комнате его сына находится девушка, одна, без сопровождения, он написал сердитое письмо отцу юной леди. Месть Лоуэлла была стремительной и впечатляющей. Он привез подругу к себе, оставил ее в машине, ворвался в дом и повалил отца на пол.
Замечания Лоуэлла об американской поэзии отражали маниакальный энтузиазм и депрессивную тяжесть его собственной жизни: мы «нетерпеливо относимся к некоторым прозаическим, повседневным вещам в жизни, с этаким капризным терпением, которое может наблюдаться и в других странах. Вот что едва ли можно вынести: быть незначительным, и так далее. Мы прыгаем от радости, когда видим величие». Лоуэлл «прыгал» снова и снова, от одного величия до другого. В 1936 году, впервые поцеловав свою подругу Анну, он немедленно объявил о бессмертной любви. Этот поцелуй стал словно магнитом, вокруг которого могла бы организоваться вся его жизнь: для Лоуэлла это значило, что юная пара становится «твердо и окончательно помолвлена, почти повенчана». Он торжественно отметил свой союз с Анной, подарив ей дедушкины часы.
Ему было только семь, когда он впервые вообразил себя Наполеоном. Возбужденно и маниакально мальчик зубрил имена двух сотен французских генералов.
Хотя помолвка вскоре была расторгнута, Лоуэлл продолжал тщательно просматривать свое окружение в поисках скрытых знаков судьбы, часто находя смысл в причудах повседневности. Когда Лоуэлл примкнул к
В конце концов собрание пришло к выводу, что все доводы Лоуэлла не опирались ни на что, кроме «сплетен и слухов», и его самого осудили за выдвижение необоснованных обвинений.
Поделиться книгой: