Помоги проекту - поделись книгой:
Занимались, по обыкновению, в зальце, по стенам которой аккуратненько, бочком к бочку, выстроилось до двух дюжин стульев и стояло несколько фикусов, слишком возросших в высоту и пытавшихся пролобзать насквозь угарные, посмуглевшие, от мух и копоти потолки. А Иван Алексеич любил небогатые эти, обжитые за сорок лет, стены; дом был ему ровесник; не захотел Иван Алексеич изменить ему, когда предложили даже какое-то место в уезде, вроде заведующего приютом соцстраха. Почему-то надеялся, что вдруг засветят иные времена: вдруг, например, вместо Малоставского завода проведут ветку на Иван Алексеичев городок; вокзал построят где-либо неподалеку, тогда обоих квартирантов, портного и фельдшера, можно выселить к шаху-монаху, дом наверху разгородить на номера, пуская каждый по трешнице в сутки, а низ сдать под трактир…
— Решите-ка между прочим, молодой человек, вот такую задачку…
А у самого сердце вскачь: какая тут, к шутам, задачка, когда человек едва терпит, хочет в барабаны бить!
Теперь уже не нужно было Иван Алексеичу никакой ветки: впереди, самое малое, ждала его пара горячих лошадей на конюшне, с полным выездом, оборудованный свинарник и коровник, начисто отремонтированный дом и, конечно, половинный пай в ерошинском деле, дочь-то ведь единственная… Иван Алексеич, исполненный благодушия и доброты, жалостливо поглядывал на бритую Мишанину голову. Ведь вот — молодость, а на что она! Пойдет судьба кидать из городка в городок, из казармы в казарму, оттопывай ученье на морозе, коротай несложную узенькую жизнь. Тоска! От тоски, должно быть, замудрил парень, удумал алгебру и немецкий учить, которые нужны ему, как корове седло… Да и, кроме того, достанься этому же Мишане такой жребий, как Санечка, разве он сможет украсить свой день непрестанной мечтой, населить царевщинские снега несравненным теплокудрым видением? Нет, цапает жизнь Мишаня без всяких сказок… Вспомнил почему-то Иван Алексеич кошелек Мишанин, из которого расплачивался тот за уроки: круглый, ветхий, кожа на нем обшарпана добела — хранитель скудных солдатских грошиков. Вспомнил — и жалостность ущемила так нестерпимо, что чуть-чуть не всплакнул, не закапал горячим на жалостную эту бритую башку… «Весна, — сморкаясь, успокаивал себя Иван Алексеич, — весна, оттого и нервы… А его, как поженюсь, обязательно награжу!..»
Мишаня тем временем кончил задачку и сказал:
— А все-таки здорово люблю я науку, Иван Алексеич. И ведь ничего у меня идет, а?
Иван Алексеича это замечание почему-то раздражило.
— Какая же это наука, молодой человек! Вы настоящей-то науки еще и не нюхали. Настоящая наука, например, скажет, что и мира-то никакого нет, который перед глазами, что все это одна видимость, представление чувств. Вот что, молодой человек, наука… А это — бирюльки.
Мишаня угрюмо задумался.
— А ведь верно, Иван Лексеич. У меня вот и в бою так же было: вроде станет кругом одна видимость, нет ничего: ну, и прешь, и прешь тогда, ничего не боишься.
— А вы знаете, что по этому поводу Гейне сказал? — спросил ядовито Иван Алексеич.
— А что? — притих Мишаня, натужившись и готовясь прыснуть над какой-нибудь чудной штучкой.
— Знаменитый немецкий поэт Гейне сказал, что только дурак ничего не боится.
— Ах-ха-ха-ха! — раскатился Мишаня, хватаясь за бока. — Чудачок вы, Иван Лексеич. Здорово!
Потом, как ушел Мишаня, скоро зазвонили к вечерне; окна стали дымчато-синие; по улице провезли полные розвальни ребятишек из села — на спектакль в Народный дом. В сумерках возница подал лошадей, постучался из сенцев.
— Значит, на хутора опять налаживаем, Иван Лексеич?
— Не на хутора, дубовая голова, а в Царевщину к Ерошину едем. Слыхал про Ерошина? Дочь за меня сватает.
— Про Ерошина как не слыхать. Мужик замечательный… прямо даже можно сказать — обнаковенный мужик.
Иван Алексеичу все это было очень приятно. Скоро его, закутанного в долгополую волчью шубу, везли полегоньку к росстаням. На базарной площади светился всеми окнами Народный дом, туда валили по улице гурьбой. Среди прочих гуляющих узнал Иван Алексеич по острому шишаку и Мишаню; к плечу его расслабленно припадала девица — наверно, Дуся фельдшерова. И, тихонько прокатив мимо, даже успел поймать краем уха Иван Алексеич такой разговор:
— Михаил Василич, а что, если я захочу, вы для меня с Народного дома скинетесь иль нет? Ведь вы военные, вам не страшно!
— Немецкий поэт Гейне, — наставительно возразил Мишаня, — сказал, что только дурак ничего не боится.
Иван Алексеич не вытерпел.
— Позаимствовали, позаимствовали, молодой человек, — крикнул он из саней.
— А-а, чудачок Иван Лексеич, — обрадовался Мишаня, — дайте-ка огоньку.
Он догнал сани и на ходу тюхнулся на нахлесток, придавив Иван Алексеича и дохнув запахом хлебного… Впрочем, Мишаня тотчас же сознался:
— Я, Иван Лексеич, дербанул сейчас в одном месте маленько. С радости, не донес. Я ведь послезавтра в академию еду.
— Как? — переспросил Иван Алексеич, настораживаясь, и внутри у него пугливо заныло.
— В академию, в Москву. Для этого и алгебру и всякое там зубрил. Я, Иван Лексеич, нарочно не говорил, потому, когда я о чем не говорю, у меня в этом деле напору больше. Теперь вот еду… народ там другой и огни другие. Ни Дуську не увижу больше, ни вас!.. Я сначала хотел, как в Москву приеду, в «Крокодиле» всех вас протащить, потом раздумал. Жалко все-таки вас!
— Ну, уже это, пожалуйста!.. — прохрипел сердито Иван Алексеич. — В этом не нуждаемся, пожалуйста. До свиданья-с!
Было так, словно Иван Алексеичу нанесли непростимую личную обиду. Тут еще изжога поднялась — наверно, свинины все-таки подсудобила чертова баба. За росстанями ударил в лицо темный степной ветер, пасмурь встала кругом такая, будто и не март, а самая глухая волчья зима. И Санечка эта… может быть, просто отцветшая геморроидальная личность в капоте. Будь свежий товарец, не стали бы за пятнадцать верст за женихом рыскать…
А изжога поднималась все тошнее.
«И ведь вот дурак старый, а! Женихаться еду, дурак, как семинарист у Потапенки. Карикатура какая-то. Опиши меня в столичных журналах, так еще не поверят, что на свете такие типы есть! А, да черт мне до них!..»
На пригорке развилялась дорога — направо шел проселок на хутора. Полгода не езживал тут Иван Алексеич. И, как поднялись на пригорок, влево, внизу заиграла куща лазоревых, невиданных огней.
— Что это там? — привстал Иван Алексеич, отплевываясь от изжоги.
— А это… по Малоставской ветке огоньки. Чугунка.
— И работает?
— А чего ей не работать! С рождества запустили.
Отчего-то вдруг причудилось Иван Алексеичу: туманные торжественные строения из камня, бульварная листва, полазоревевшая от фонарей, а за нею — неисчерпаемо-кипучее, молодое движение, грохот… Было это когда или нет? Он глядел в ветер, в низи, не мигая, хотя от этого набивалась противная ледяная слеза. Санцы трусили себе, трусили…
— Куда же к шаху-монаху правишь? — вдруг истошно закричал он на задремавшего возницу. — Шуток, что ль, не понимаешь? Ведь вон же хутора, вон, куда же к черту мимо ломишь, дубовая голова!..
НА ВЫСОТЕ 565
Полдень над ущельем — такой бездыханный, такой палящий, что гимнастерка на плечах, если высунуться на минуту на солнце, тотчас накаливается, как жесть.
Где-то в глубине ущелья, будто на дне гигантской зеленой ямы, просвечивает железнодорожное полотно. Среди обрывов и горных нагромождений рельсы текут изумительно — точно ровенью, как река. По отвесам синеет освежительная гущина дубняка и орешника. Еще выше лесные вершины переходят в сплошную волнисто-зеленую слитность, в травяную, недоступную глазу сыпь, среди которой провешиваются кое-где головокружительные, почти отвесные плеши, засеянные кукурузой, — и как ухитрились запахать их на такой чертовой высоте! А с ослепительно горящих гребней высот видны, должно быть, далекие вершины Аджаристана…
В этом зеленом краю, среди колюче-непролазных горных лесов, пропастей, полуторакилометровых, до полнеба встающих гор, разыгрывает репетицию боев Кавказская Краснознаменная армия.
Но где же она, эта армия?
Поезжайте от узловой станции, на которой кочует в вагонах штаб главного руководства (путаница проводов, часовые, горячечное кишение мотоциклеток, автомашин, всадников, обозных повозок!), — поезжайте отсюда на тридцать километров на восток, откуда наступают неведомые силы красных, и на тридцать километров на запад, где синие готовятся упорно оборонять подступы к решающему перевалу, вы нигде почти не обнаружите и признака группирующихся для борьбы вооруженных скоплений.
Обычные трудовые будни Грузии.
Тащатся на буйволах колхозные арбы. Рабочие, оголившись до пояса, перемащивают шоссе при подмоге пыхтящего локомобиля. Нефтяные цистерны с громовым лязганьем проносятся по дну ущелья к морю. И самолет с красными лентами, ястребом дозирающий ущелья и плешины горных скатов, покрутившись с полчаса, возвращается, вероятно, восвояси ни с чем.
Но вот стоит свернуть с шоссе вниз, к крохотному белокаменному полустанку, прилепившемуся под зеленой кручей, и глянуть за кусты, как выхлестнут вдруг перед вами — гомоном, ржаньем, многолюдьем — зеленые гимнастерки, конские головы, повозки с сеном, зарядные ящики; под чинарой, около холодной струи, бьющей из каменной плиты, тюпает по жирной грязи жадная лошадиная очередь; дымят кипятильники походного кооператива «Боец»; по раскаленному взлобью, торопясь по делу, пляшут конные, опасливо перебегают пешие.
Штаб N-ского сводного полка синих.
Между прочим, одного из лучших по горной тренировке полков, недавно проделавшего редкий в мирных летописях Красной Армии тридцатидевятидневный переход с боем по вершинам гор от Батума до Боржома.
А повыше — в чащобе колючего кустарника, в травяных щелях гор — части полка, уже тронувшиеся было вперед, но вдруг приостановленные (задержка с приказом из штаба руководства). Роты, взводы, орудия, клубные палатки, многотиражки, гармоники, кукольный театр, музыканты, книгоноши.
И всюду — утаенность, осторожность, будто всамделишная, незримая опасность ползет с востока…
Поднимемся повыше, поищем третью роту, — говорят, наиболее отличившуюся во время знаменитой горной экспедиции.
Мимоходом — несколько слов об этой экспедиции.
О ней пишутся книги. О ней накоплен огромный, еще не разобранный до конца материал, который, несомненно, обязательно будет разработан, чтобы драгоценным редким опытом похода воспользовалась вся Красная Армия. О пережитом во время экспедиции гуторят бойцы по вечерам на биваках. Во время маневров то и дело приходилось слышать: «Ну, разве это гора, разве это работа!.. Вот на экспедиции…» Второгодники завидуют молодым, которые с первого же года службы «подковались» таким небывалым стажем. Красноармейцы охочему слушателю рассказывают о походе, как о сказке.
— Эх, если бы заснять все, да со стороны посмотреть, так от отца-матери отказался бы!
А все-таки:
— Если бы сейчас опять бы там… да послали бы опять на разведку: одной бы минутой…
Высоты, которые брал полк во время перехода (дело было в июле — августе 1931 года), достигали до двух с половиной тысяч метров. Боевые действия разыгрывались в области альпийских лугов. Рядом по морщинам ущелья пестрел нестаявший снег. Шли по чуть видным тропам, не значащимся на карте, по следам, оставленным дикими и домашними животными, направляющимися к водопою.
Небывало трудный, а нередко и опасный поход был пережит бойцами в состоянии какого-то беззаветного возбуждения. Соцсоревнование и ударничество обрели здесь особую остроту, переходя иногда границу дозволенного риска… Не перечислить всех случаев коллективного и единоличного героизма.
Однажды полк вышел на узкую тропу — каемку вдоль отвесной скалы, где бойцы могли продвигаться только гуськом и то с большою осторожностью. Слева под ногами бездонная сквозина пропасти. Дело осложнялось тем, что близились сумерки. Особенно трудно приходилось с малопривычными, навьюченными лошадьми, которых бойцы почти тащили на себе: двое идущих впереди тянули веревки, привязанные к тюку, идущие сзади придерживали за хвост. Случилось так, что единственная переправа впереди, к которой уже подошла головная часть, была смыта недавним ливнем. В наступившей темноте отыскать необходимый материал и устроить новую переправу оказалось невозможным. И вот полк, в полном своем составе, тысяча с лишним человек, заночевал на каемке над пропастью — гуськом, человек за человеком, как шли. Лошадей за поводья и за хвосты привязали к кустарнику (где таковой нашелся), а бойцы спали стоя, прислонившись плечом к каменному отвесу.
В другой раз лошадь с ценным вьюком оборвалась с тропы. Тотчас же один из бойцов кинулся к ней и как-то сумел задержать дальнейшее падение, вцепившись над пропастью руками и ногами в кустарник и подпирая лошадь своими плечами. Сверху вытащили обоих на канате.
А разведка в студеной полосе альпийских лугов, где приходилось ползти, после трехдневного ливня, по густой, в человечий рост, траве и тотчас, после такого ледяного купанья, идти в составе своего взвода на разведанного противника! А осклизлые после ливня спуски, по которым несет вниз, как по льду! А крутизны, которые приходились не под силу навьюченным лошадям! Здесь с лошадей снимались вьюки, разбирались пулеметы, и бойцы сами переносили все на себе, помимо своей тридцатифунтовой выкладки. Лошадей и орудия втаскивали при помощи канатов.
То лишь малая, сухо пересказанная доля трудностей, которые бодро, с подъемом преодолевал во время пути сводный горный полк.
А еще попутно:
Провели в разных селениях пять ворошиловских субботников, выпололи крестьянам два га табаку, косили сено, рыли силосные ямы, сделали деревянный мост, корчевали пни, выкопали котлован для электростанции.
Таков во весь свой рост красноармеец сводного горного полка. По той дороге, где он прошел, — в селении Дуз-Чвана, например, подали заявление в колхоз пятнадцать человек, в Цихис-Джвари тридцать шесть человек. И из самих бойцов многие, начав экспедицию единоличниками, завершили ее колхозниками.
На высотах двести пятьдесят бойцов подали заявление о приеме в партию.
Эпический этот тридцатидевятидневный поход являет славу не только Кавказской Краснознаменной, но и всей Красной Армии.
…В зеленой полутьме (после солнца), в гущине сбегающих вниз по скату древесных стволов раскидана третья рота. Сейчас, после мертвого часа, все поднимаются на общее собрание. Знойное свечение, проникающее сверху, через щели листвы, узорит одиночные палатки, снопы винтовок, разбросанные по земле скатки, газеты. Узорит отодвинутую на затылок фуражку помполита Бармина, прислонившегося спиной к дубку и терпеливо ожидающего, когда бойцы подберутся поближе.
— Поживее, ребята, поживее!
И рота оседает кругом по скату гудящим вполголоса многолюдьем. Все крепкая, черноскулая, опаленная горными жарами молодежь, не выдавшая во время горной экспедиции (с первого и до последнего дня почти ни одного дисциплинарного проступка), — она и сейчас, перед новым экзаменом, налита пружинной готовностью.
Помполит Бармин это чувствует. Он сам, двенадцать лет назад, таким же ушел за партизанским отрядом с родного Белорецкого завода…
— Нам, товарищи, всем частям Кавказской Краснознаменной армии, сегодня бросила вызов седьмая батарея…
Помполит разворачивает не спеша номер «Красного воина». О вызове долго говорить не приходится. В сущности те же знакомые и высокие обязательства, на выполнение которых направлена ежедневная учеба и работа Красной Армии. «Показать высокую классовую бдительность и интернациональную сплоченность… Драться за железную воинскую дисциплину… Еще с большим упорством овладевать техникой… Всю работу пропитать соцсоревнованием и ударничеством…»
Над головами, опрокинутые навзничь, желтеют кукурузные посевы. Трудом и потом добытое созревание… Через каждые полчаса грохочут в ущелье чугунные лавины — то цистерны несут к морю тысячи тонн нефти. И вдаль, с откоса на откос, шагают причудливые, кружевные столбы — конструкции, не связанные еще проводами, — наметка будущей электроносной магистрали.
Трудовой пейзаж, совсем несродный войне. Но все же как явственно перекликается он с делом вот этих людей, осторожно залегших в кустах, окруживших себя смертоносным оружием!..
Бармин втолковывает немного по-учительски, с упрямыми повторениями:
— Думаю, товарищи, что все эти пункты безусловно подходят полностью к нашей работе. К нашей работе. Несогласных нет? А какое бы предложение мы могли добавить от нас самих?
Полминуты тишины. Чего еще не хватает в биографии этой роты, лихие дела которой выделялись даже на общем фоне героического горного похода? Есть одна мысль у всех, или у многих… ее выносит на свет чей-то не совсем решительный возглас:
— Объявить… роту ударной.
Помполит повторяет сразу, с раздумчивой заминкой.
— Есть предложение… Как, товарищи, соответствуем ли мы в данный момент, чтобы всю роту объявить ударной?
Он поясняет: наряду с ударными взводами и отделениями есть в роте и неударные, где у отдельных товарищей имеются прорывы по теоретической учебе. Надо раньше подумать…
Из-за спин бойцов поднимается рослый, с обритой до снеговой белизны головой, щурится. Не щурится, а совсем призакрыто держит один глаз, как будто пол-человека в нем пока отдыхает.
— Командиру роты слово, — говорит помполит.
— Я думаю, — медленно, как бы в рассеянье соображает рослый, — дня два надо подождать, проверить работу отделений, а потом поставить вопрос об ударности.
И, не открывая глаза, опускается в траву.
Встают, оправляя рубахи, просят слова бойцы. Ясно: маневры всех ребят заинтересовали, подхлестнули, оживленнее пошло соцсоревнование: на лучшее выполнение маневров, на сбережение оружия, на соблюдение дисциплины. Завтра-послезавтра не останется уже ни одного не ударника. Только вот…
— В нашем отделении есть семь ударников, один Переверзин не ударник. Он задерживает, у него неверие в свои силы. Чужие вызовы охотно принимает, а сам не вызывает… боится, что ли?
Помполит ищет глазами.
— Где товарищ Переверзин? Может быть, он сам расскажет роте?
Понуро вырастает плечистый парень, с дочерна выжженным ликом, мешкотно, по-деревенски думает.
— Что вызовы!.. Вот Зинченко со мной подписался на сбережение оружия, а стали грузиться, стоит рядом со мной, вдруг повернулся и шлеп винтовку на цемент. А ведь он тоже подписывался.
Перебой голосов прорывается:
— Это ширмочка!..
Поделиться книгой: