Помоги проекту - поделись книгой:
Митридат
Часть первая
ЗАГОВОР
Весна 121 года до нашей эры на южном побережье Понта Евксинского[1] выдалась поздняя, с обильными дождями. Море штормило, яростно швыряя серые, вскипающие пеной водяные глыбы на скалистые берега; в горах шли снегопады. Над столицей Понтийского царства[2] городом Синопой[3] клубились тугие тучи, опушённые снизу туманной бахромой. И только изредка и ненадолго — на день-два — штормовой ветер стихал, облака нехотя уползали к вершинам дальних гор, где до поры до времени затаивались в глубоких и мрачных пропастях и густых чащобах, и по дрожащей от испарений небесной голубизне неторопливо плыл по-весеннему яркий солнечный диск.
В один из таких погожих дней месяца мунихиона[4] по берегу полуострова, на узком перешейке которого раскинулись белокаменные здания Синопы, шли три подростка. Самый высокий из них, по имени Гай, гибкий, как виноградная лоза, прыгал по камням, словно серна, легко и стремительно. При этом его подвижное лицо, обрамленное чёрными кудрями, выражало упоение и радость.
Второй — круглолицый, сероглазый крепыш с чересчур широкими для его возраста плечами, которого звали Дорилей, был куда осторожней и осмотрительней своего друга. Препятствия, встречающиеся на пути, он старался обойти, а на прыжки Гая посматривал с неодобрением.
Третий из подростков откликался на имя Митридат. Ростом он был выше Дорилея, плотно сбит и мускулист; в глазах цвета светлого янтаря таились упрямство и настороженность.
Наконец друзья добрались до небольшой бухточки, защищённой от ветров высокими скалами. Там, в каменном ложе, сверкала стынущим расплавом серебра водная гладь хойникиды — неглубокой впадины, по форме напоминающей боб. В неё, на ходу сбрасывая одежды, и бросились подростки.
Купались долго — морская вода, которую высокой штормовой волной нагнало в хойникиду, была там значительно теплее, чем в открытом море. Затем в полном изнеможении улеглись на песок, намытый прибоем у подножья скал, и надолго застыли в полном безмолвии, наслаждаясь парной теплынью. Воздух в бухточке был горяч, упруг; от выброшенных на берег водорослей попахивало рыбой, калёной солью и терпковато-приторным запахом гнили.
Первым нарушил молчание Митридат:
— Я не хочу, чтобы ты уезжал, Дорилей…
Он сел, обхватив колени руками, и нахмурился. Прорвавшийся сквозь оцепление скал ветерок разметал его длинные, волнистые волосы цвета старой меди — тёмно-каштановые, с красным отливом — обнажив крутой высокий лоб с мощными надбровными дугами. На грубовато высеченном лице Митридата появилось выражение угрюмой сосредоточенности и грусти.
— Клянусь Зевсом[5], моё сердце сжимается при мысли, что скоро с вами расстанусь! — с горячностью, так не вязавшейся с его несколько флегматичным нравом, воскликнул Дорилей; серые, слегка раскосые глаза подростка увлажнились.
— Признаюсь, я сегодня просил отца, чтобы твой высокочтимый дядюшка не забирал тебя с собой. Но, увы… — Митридат с силой, до хруста, переплёл пальцы рук. — Он не захотел даже выслушать меня до конца. — И добавил с неожиданно прорвавшейся горечью в голосе: — Великому царю Понта некогда заниматься делами сына, которого он до сих пор считает желторотым птенцом.
— Митридат, ты несправедлив к своему отцу. — Дорилей сел рядом и обнял его за плечи. — Он тебя любит больше всех. И ты знаешь это.
— Я тоже так думал… до вчерашнего дня. Но теперь… Теперь у него в любимчиках ходит мой братец Хрест, это слюнявое ничтожество. Вчера он получил в подарок одного из лучших боевых коней конюшни отца. Который был обещан мне! — глаза Митридата потемнели, на крутых скулах забегали желваки.
— Знаю… — потупился Дорилей. — Но это ещё ничего не значит… — он немного поколебался, не решаясь сказать своему другу нечто, как считал, не очень приятное; но всё же отважился: — Царица Лаодика просила об этом. А ей отказать твой отец не смог.
— Мать… — Митридат склонил голову на колени и задумался.
До этого безмолвный Гай сделал нетерпеливый, резкий жест, порываясь что-то сказать, но, заметив предостерегающий взгляд Дорилея, сдержался. Сдвинув к переносице густые чёрные брови, он со злостью швырнул подвернувшийся под руку окатыш в изборождённую трещинами скалу. Камень раскололся, брызнул мелкими осколками, вспугнув низко летящую чайку, которая с криком взмыла круто вверх и полетела в сторону Синопы. Гай следил за её полётом, пока белая птица не растворилась в колеблющейся сизой дымке, висевшей над гаванью.
Неожиданно он вскочил и, прикрывая ладонью глаза от солнца, стал пристально всматриваться вдаль.
— Что там, Гай? — с интересом спросил Дорилей — его друг отличался необычайно острым зрением.
— Посмотрите туда! — показал Гай в сторону мыса, защищавшего гавань от злых северных ветров.
Из-за скал, круто обрывающихся в море, медленно и величаво выплывали суда. Лёгкий бриз надувал их алые паруса, трепал вымпелы на мачтах. Окрашенные в чёрный цвет, с низкой осадкой, корабли по большой дуге обходили радужную пыль бурунов прибрежной отмели. Ярко начищенные бронзовые щиты, закреплённые вдоль бортов, бросали огненные отсветы на прозрачную зелень вод, резные золочёные акростоли[6] важно раскланивались с лодками рыбаков, сопровождавшими суда.
— Пять! — показал раскрытую ладонь Гай.
— Кто? — спросил Дорилей, щуря от напряжения глаза.
Гай молча пожал плечами.
— Это не купцы, — уверенно сказал Митридат. — Суда военные…
Корабли обогнули мелководье и подошли ко входу в гавань. С поразительной слаженностью и быстротой на них были убраны паруса, и воду вспенили лопасти длинных весел. До подростков донёсся приглушённый расстоянием рокот тимпанов, задающих ритм гребцам. Обвисшие ненадолго узкие вымпелы, украшенные золотым шитьём, вновь заполоскали над головами выстроившихся вдоль бортов воинов в гривастых шлемах. И теперь уже все трое различили на палубах диковинные сооружения, напоминающие журавлиные шеи с хищными клювами на концах.
— Либурны[7] римлян! — вскричал Гай.
Это были боевые корабли грозного Рима — крепко сбитые посудины, напоминающие греческие биремы[8]. В носовой части либурна располагалась башня для пращников и абордажный мостик — «ворон».
Либурны, на ходу перестраиваясь, медленно вползали в главную гавань Синопы, где у причала сверкали доспехи гоплитов[9] — военачальники выстраивали их для торжественной встречи.
— Эге-ей! Господин!
Друзья обернулись. Вдоль берега, где быстрым шагом, а где срываясь на бег, пробирался высокий, плечистый юноша в сером хитоне[10] грубого полотна. В руках он держал короткую палку, у пояса, туго охватывавшего тонкую талию, болтался широкий нож в кожаных ножнах. Юноша был некрасив: бледное лицо густо усеяли оспины, длинный бесформенный нос нависал над большим широкогубым ртом, густые тёмно-рыжие волосы топорщились на голове, как иглы ежа.
— Господин… — юноша подбежал к Митридату и преклонил колени.
— Что случилось, Гордий? — резко спросил Митридат. — Почему ты здесь? Я приказал тебе забыть это место.
— Прости и смилуйся, мой повелитель. Гонец из Амастрия[11]…
— Ну! — нетерпеливо прищёлкнул пальцами Митридат.
— В Синопу направляется посольство Рима. Царица Лаодика — да хранит её богиня Ма[12]! — приказала во что бы то ни стало разыскать тебя. Во дворце готовятся к приёму высоких гостей и твоё, господин, присутствие необходимо. Нужно поторапливаться. Посольские суда уже на подходе.
— Прибыли… — Митридат кивнул в сторону гавани. — Теперь спешить ни к чему. Успеется… — И он, покривив губы в злой усмешке, нырнул в хойникиду…
Легат[13] Рима Марк Эмилий Скавр, рыхлый сорокалетний патриций невысокого роста с толстым бычьим загривком, не без интереса рассматривал приближающуюся Синопу. Он беседовал со своим старым приятелем Авлом Порцием Тубероном, которого взяли на борт посольского либурна в Гераклее[14]. Они расположились на корме под лёгким палаточным тентом.
Авл Порций, худой, жилистый, с загорелым до черноты лицом, был в Синопе своим человеком. В Понте его знали как купца — не очень богатого и удачливого, но неизменно приветливого, добродушного и гостеприимного. И вряд ли кто мог догадаться, что любезнейший Авл Порций Туберон был доверенным лицом римского Сената на варварском Востоке и что ему покровительствовал нынешний консул[15] Квинт Фабий Максим.
— … Ах, милейший мой друг! — Скавр, со снисходительностью столичного прожигателя жизни, похлопал по плечу Авла Порция, с непроницаемым лицом слушавшего его непринуждённую болтовню. — По-моему, на тебя вредно подействовал здешний климат. Расслабляюще. И нравы. Высокая политика, наряженная в белоснежную тогу[16], для непосвящённых и чересчур простодушных имеет грязную изнанку. Впрочем, мне ли тебе об этом говорить… Но кто посмеет осудить великий и могущественный Рим и пусть даже намёком бросить тень на его деяния, несомненно несущие блага избранным? Какое нам дело до варваров и почему мы должны считаться с их мнением, пожеланиями и, наконец, просьбами? Разделяй и властвуй — вот фундамент, на котором зиждется могущество Рима. Это незыблемый закон, непреложная истина, не нуждающаяся в каком-либо ином толковании, кроме того, которое изначально заложено в этих постулатах ещё нашими предками.
— Да, но излишняя прямолинейность на Востоке считается признаком дурного тона и может принести результат, обратный ожидаемому. Я уверен, что терпением и мягкой настойчивостью можно добиться гораздо большего. Тем более, что царь Митридат — сильная личность и в дипломатических тонкостях весьма искушён. Подтверждением тому служит возросшее влияние Понта на варварские государства Востока. У Митридата многочисленное, хорошо вооружённое войско. Он за короткий срок создал такой флот, которому пока нет равных в Понте Евксинском. Царь умиротворил Галатию[17], это незатухающее кострище свар, заговоров и восстаний, присоединил к своим владениям Фригию[18]…
— Вот! — вскричал Скавр. — Вот подтверждение тому, что я говорил! Восточная нега для тебя губительна, мой друг. Расслабляет тело, лишает жёсткости, свойственной истинным квиритам[19], наконец — прости за откровенность — притупляет ум. Сильная личность. Тем лучше! Сила уважает лишь силу. И никакие ухищрения, дипломатические выверты, а тем более терпение и мягкость, не помогут мне выполнить поручение Сената. Только сила и натиск!
— Извини за любопытство — в чём смысл поручения?
— Уж от тебя скрывать ничего не буду: нам нужна Фригия.
— Фригия? — Авл Порций скептически ухмыльнулся. — На каких условиях? Что мы можем предложить взамен?
— А почему мы должны что-то предлагать? — Скавр надменно вскинул голову. — Мы просто обязаны заполучить новую провинцию в интересах Рима. И именно Фригию. На которую Понт не имеет никаких прав.
— У Митридата там сильные воинские гарнизоны. И я очень сомневаюсь, что царь Понта будет настолько любезен…
— А у него не останется иного выхода, — перебил Туберона легат. — Если Митридат заупрямится, — он засмеялся неприятным жирным смешком, — наши люди поднимут восстание в Пафлагонии[20]. Караваны с оружием и золотом для мятежников уже в пути. Там ждут только моего сигнала. И тогда царю Понта, — Скавр снова захихикал, — будет не до Фригии, поверь мне. Если он так умён, как ты мне рассказывал, будет достаточно прозрачного намёка, чтобы он понял, что может грозить Понту в ближайшем будущем.
— И всё же, по моему глубокому убеждению, одними угрозами Митридата не проймёшь. Неплохо было бы придвинуть к границам Фригии один-два легиона[21]. По твоим словам, мы по уши увязли в войне с германскими племенами арвернов и аллоброгов.
— На помощь Гнею Домитию Агенобарбу уже спешит твой любимый Квинт Фабий Максим, — с нотками ревности в голосе сказал посол. — Надеюсь, в его полководческих талантах ты не сомневаешься. Победа в этой войне — дело ближайшего будущего.
— Ну, а если всё-таки Митридат, несмотря ни на что, отклонит предложение Рима?
— Тогда придётся вступить в игру тебе, — с грубоватой прямотой ответил посол. — Пришло время доказать Сенату, что консул Квинт Фабий Максим не ошибся, назначив тебя своим доверенным агентом на Востоке.
— Понятно… — мимолётная тень недовольства пробежала по морщинистому лицу Авла Порция и спряталась в уголках брезгливо поджатых губ. — Надеюсь, ты запасся письменным подтверждением сказанного тобой.
— Несомненно, — развеселился Скавр. — Достаточно хорошо зная тебя, мой дорогой, мне пришлось долго убеждать Сенат, что такое послание крайне необходимо, — он с силой хлопнул в ладони.
На зов прибежал раб, высоченный нубиец. Получив указания, он принёс шкатулку эбенового дерева, украшенную перламутром и мелким жемчугом. Посол открыл её и вручил Авлу Порцию пергаментный свиток с печатью на золотом шнуре. Тот внимательно прочитал написанный киноварью текст, затем свернул тонкий пергамент в рулон и спрятал его в дорожную сумку, подвешенную к поясу.
— Удовлетворён? — полюбопытствовал всё ещё улыбающийся посол.
— Вполне, — ответил Туберон, рассеянно приглаживая короткие седые волосы.
— Я могу на тебя рассчитывать? Ответь мне на этот вопрос не как посланцу Сената, а как старому боевому товарищу.
— Как товарищу скажу прямо — не нравится мне эта затея. От добра добра не ищут. Царь Митридат весьма благосклонно относится к Риму, и стоит ли терять те прочные позиции, которые за последние годы отвоевали мирным путём наши дипломаты…
— И ты в том числе… — не преминул вставить не без ехидства Скавр.
…А также ростовщики и купцы, — невозмутимо продолжал Туберон, пропустив мимо ушей намёк на свою примиренческую позицию в отношении Понта. — Понтийская знать — по крайней мере, большинство — видят в Риме союзника. Колеблющиеся по уши в долгах у наших ростовщиков. Стоит им только намекнуть, что на определённых условиях ссуды могут быть погашены, как они немедля примкнут к лагерю наших сторонников. Звон золота в кошельке подчас звучит громче лязга мечей на поле брани. А ведь нам нужен — и ты, надеюсь, не будешь отрицать — сильный и верный союзник на варварском Востоке. Пусть до поры до времени, пока мы не управимся с внутренней смутой и раздорами, с лёгкой руки Гая Гракха [Гракхи — братья Гай и Тиберий, из плебейского рода Семпрониев; пытались провести земельные реформы, чтобы приостановить разорение крестьян; погибли в борьбе с сенатской знатью.] воцарившимся среди римлян. Не стоит искать лишних забот и трудностей там, где их пока и в помине нет. Неразумно и небезопасно.
— Гай Гракх… — полное, слегка обрюзгшее лицо посла исказила гримаса ненависти. — Пусть гнев богов упадёт на голову этого отступника и смутьяна!
— Гнев богов может запоздать, — с удовлетворением прищурил и без того узкие тёмные глаза Авл Порций, — наконец ему удалось вывести из себя чересчур самонадеянного Марка Эмилия — реформы Гракха больно ударили по состоятельной семье Скавров, и его приятель ненавидел бывшего трибуна[22], как никого другого. — К счастью, боги наградили человека даром предвосхищать намерения божественных небожителей… Но пока не про то разговор. Где уверенность, что наши действия в конечном итоге принесут желанный результат? У меня её нет. Впрочем… — Авл Порций правильно истолковал нетерпеливый жест посла. — Возможно, я ошибаюсь. Сенату видней. И мой долг повиноваться его распоряжениям.
Нахмурившийся Скавр повеселел, опять позвал раба и приказал принести вина.
Либурны римского посольства, перестроившись, нацелили свои форштевни в сторону разноцветных значков на копьях гоплитов, пока молча наблюдавших за их манёврами. Позади строя воинов волновалась толпа жителей Синопы, собравшихся не столько поглазеть на римлян, сколько в надежде на дармовое угощение по случаю этого визита, о чём до хрипоты кричали царские глашатаи на городской агоре[23].
Царь Понта Митридат V Эвергет с неизъяснимой тревогой в душе прислушивался к громким крикам своих гоплитов и грохоту обитых медью щитов, по которым они стучали мечами, приветствуя посольство Рима. Он стоял у одного из окон дворца, откуда открывался великолепный вид на гавань Синопы. Либурны римлян уже пришвартовались, и царь видел, как по сходням мерным шагом спускались на причал римские воины — охрана посольства. За их спинами нельзя было разглядеть легата, но Митридат Эвергет знал со слов гонца, что это Марк Эмилий Скавр. И от того, что ему было известно об этом надменном римском патриции, невольная дрожь охватила царя — где появляется Скавр, жди войны…
Задумавшись, царь Понта не услышал тихих шагов начальника телохранителей, рослого галла с неимоверно широкими плечами. Только боковым зрением заметив человеческую фигуру в двух шагах от себя, Митридат Эвергет повернулся и спросил:
— Что случилось, Арторикс?
— Стратег[24] Дорилай просит принять его.
— Зови, — оживился царь.
Перед предстоящим в скором времени отъездом на остров Крит стратег три дня назад отправился к своей рано овдовевшей сестре в город Амис[25]. После смерти её мужа Филетайра он стал опекуном сына сестры, Дорилея, живущего вместе с ним в Синопе, которого стратег решил забрать с собой. Сестра хотела попрощаться с мальчиком, и Дорилай должен был привезти её в столицу.
Стратег Дорилай, коренастый мужчина лет пятидесяти с коротко подстриженной курчавой бородкой и строго очерченным, почти квадратным лицом, словно высеченным из тёмного мрамора, неожиданно быстрым и лёгким для его лет шагом подошёл к царю и поклонился. Митридат порывисто ступил ему навстречу и обнял — они были дружны с детства. Не говоря ни слова, царь подвёл стратега к окну и показал на причал, где в этот момент взревели букцины[26] римских легионеров — легат Марк Эмилий Скавр ступил на землю Понта.
— Мне уже сообщили… — Дорилай задумчиво наблюдал за тяжёлой чёткой поступью римлян, плотной стеной окружавших носилки с легатом.
Посольство направлялось во дворец, где уже были приготовлены комнаты для Скавра и его свиты. Приём у царя был перенесён на более позднее время, под вечер, чтобы дать легату возможность отдохнуть с дороги, и чтобы вечерняя прохлада остудила стены андрона[27].
— Ничего неожиданного в его прибытии я не вижу, — лицо стратега было непроницаемо спокойным. — Когда-нибудь это должно было случится.
— Что ты имеешь ввиду? — спросил Митридат Эвергет, жестом приглашая стратега к столику с богато инкрустированной золотом и полудрагоценными камнями столешницей; на ней стояли кратер[28] с вином и фиалы[29].
— Война с Римом, — просто ответил стратег, при этом на его лице не дрогнул ни один мускул.
— Страшные слова молвишь, Дорилай… — с горечью вздохнул царь.
Дорилай, за полководческие таланты прозванный Тактиком, воин, и поле брани для него — развёрнутый пергамент с легко читаемыми письменами. Но как прочитать ему, владыке Понта, замыслы надменных и бесцеремонных римлян, то, что они скрывают за семью печатями? То, от чего зависит само существование Понтийского государства? То, что он обязан предугадать, ибо царский жезл потяжелее меча, и нести эту нелёгкую ношу его долг, его удел, наконец — его жизнь.
Митридат Эвергет мысленно вознёс молитву покровителю своего рода богу Дионису[30]. Что предначертано, да сбудется, всё в воле богов…
— Нас принудят к этому, — Дорилай Тактик со свойственной ему проницательностью понял состояние царя; почувствовал и то, что Митридат в это мгновение нуждается, как никогда прежде, в поддержке и добром слове, дабы укрепить свой дух перед грядущими испытаниями. — Думаю, речь пойдёт о Фригии. Покойный Марк Перперна, победитель Аристоника Пергамского[31], в одной из бесед со мной прямо заявил, что присоединение Фригии к владениям Рима на Востоке — дело решённое. Тогда мы римлян опередили, использовав их затруднения — восстание Аристоника и его борьба за престол в Пергамском царстве[32] отняли у Рима немало сил и средств. Но теперь… Просто уступить Фригию мы не можем. Потому что одна, даже ничтожная, уступка повлечёт за собой вторую, третью… И в конце концов Понту придётся довольствоваться незавидной ролью разгребателя мусора на свалке, устроенной Римом.
— Что ты предлагаешь?
— Попытаться оттянуть, насколько это возможно, начало военных действий. Сил у нас вполне достаточно, чтобы ответить ударом на удар. И в Риме это знают. Но мы должны не только достойно встретить врага, но и победить его. Что неизмеримо труднее. И для этого нам крайне необходимо пополнить войско новыми, хорошо обученными гоплитами.
— Поэтому я и посылаю тебя на Крит.
— Мудрое решение, царь.
— Золота не жалей. Средств для вербовки наёмников у тебя будет достаточно. Я распоряжусь, чтобы казначей дал столько, сколько ты попросишь. Но только не медли! Промедление сейчас смерти подобно.
— Знаю. Потому и назначил свой отъезд на завтра. Перед приходом сюда я попросил наварха[33] ускорить подготовку суден к отплытию.
— Хорошо. Я ему прикажу… — Митридат Эвергет вдруг сник, ссутулился. — Но мне будет не хватать тебя, мой Дорилай. Сердце беду чует…
— Принеси жертвы богам. Наши судьбы покоятся на их коленях. Будем надеяться, что мойры[34] не оборвут свои нити преждевременно, по случайности.
— Иди… — царь с силой привлёк к себе стратега, а затем слегка подтолкнул к выходу. — Я хочу побыть один. Перед твоим отплытием прощаться не будем — дурная примета. Надеюсь в скором времени увидеть тебя снова здесь, в Синопе.
Стратег сделал несколько шагов к двери, но вдруг резко остановился, будто натолкнулся на невидимую стену. Обернулся к царю, и от сильного волнения медленно, тяжело роняя слова, сказал:
— Прошу тебя, заклинаю всеми богами олимпийскими — остерегайся сумасбродств Лаодики. Она твоя жена и я не вправе так говорить… Прости… Но её приверженность Риму может принести и тебе лично, и Понту большие несчастья. Тем более, что есть не мало знатных людей в Синопе, которые думают так же, как и она. Ещё раз — прости…
И Дорилай Тактик, поклонившись, стремительным шагом вышел из комнаты.
Митридат Эвергет долго стоял в полной неподвижности, глядя ему вслед внезапно потускневшими глазами, словно смысл сказанного стратегом не дошёл до его сознания. Лаодика… Сирийская царевна, дочь селевкидского[35] царя Антиоха Епифана… Из-за политических неудач она дважды была вынуждена бежать в Рим, где пользовалась покровительством Сената и имела обширные связи. Чтобы задобрить Рим, Митридату Эвергету пришлось взять Лаодику в жёны…
Царь, будто очнувшись, тряхнул головой и неверными шагами направился к двери. Но тут гримаса боли исказила черты его крупного скуластого лица, он судорожно схватился за сердце и с тихим стоном опустился на скамью, застеленную шкурой леопарда. Побелевшие губы царя зашевелились, послышался свистящий шёпот:
Поделиться книгой: