Митридат

— Люди… Лекаря… Митридат… Сын… Тебе царство… Ох!

Владыка Понта, закрыл глаза, умолк, поникнув головой, и привалился к стене. За окнами послышались голоса, звон оружия — сменялась дворцовая стража…

Царица Лаодика вне себя от злости изо всех сил хлестала по щекам служанку-рабыню, которая нечаянно уронила на пол алабастр[36] с дорогими персидскими благовониями и разлила их. Служанка, стройная, смуглая галатка, старалась сдержать слёзы — её госпожа не терпела плакс.

Выдохшись, царица швырнула в голову растяпы пустой сосудик и приказала принести ларец с драгоценностями — она готовилась к торжественному приёму легата Рима. Служанка, обрадованная, что так легко отделалась — даже за менее значительные проступки рабынь сажали в тёмный и сырой подземный эргастул[37] и беспощадно секли розгами — опрометью выскочила из опочивальни царицы. И тут же возвратилась, чтобы шепнуть на ухо госпоже несколько слов.

— Пусть войдёт… — Лаодика суетливыми движениями поправила растрепавшиеся волосы и отошла в тень, мельком посмотревшись в большое бронзовое зеркало.

Царица вступила в ту пору, когда прожитые годы ещё не успели наложить на лицо свой безжалостный отпечаток настолько, чтобы его не могли скрыть мази и притирания. Но в её фигуре уже появилась присущая зрелым матронам округлость и некоторая тяжеловесность, которую она тщилась скрыть под искусно скроенными и сшитыми одеждами, выгодно подчёркивающими только то, что хотела царица, и скрывающими некогда тонкую, а теперь располневшую, потерявшую гибкость талию. В молодости Лаодика была очень красива. Да и теперь большие выразительные глаза цвета перезрелой вишни, всегда влажные, как у гордой лани, сверкали остро и загадочно, заставляя мужчин не обращать внимания на едва заметные морщинки и не задумываться, сколько их ещё скрыто под толстым слоем белил и румян, а только любоваться красотой, которая с годами приобрела некую откровенность, не свойственную целомудренной юности.

В гинекей[38] вошёл высокий молодой человек с симпатичным, немного полноватым лицом. Карие глаза, обрамленные длинными густыми ресницами, буравчиками ввинтились в покрытые росписью стены, царапнули балдахин у ложа царицы. Увидев Лаодику, он быстро подошёл к ней, опустился на одно колено и поцеловал край её одежды.

— Приветствую тебя, о несравненная!

— Клеон… — с лица царицы окончательно схлынуло выражение гнева и раздражительности.

Она, как бы невзначай, прикоснулась узкой ладонью к мелким, густым кудряшкам на голове юноши и присела на скамью. Клеон расположился напротив.

— Почему ты уже неделю не появляешься во дворце? — спросила Лаодика с плохо скрытой ревностью.

— Прости, о лучезарная… — Клеон с мольбой сложил руки на груди. — На то были веские причины.

— Какие… причины? — в голосе царицы зазвенел металл.

— Я ездил в свой хорион[39]… — юноша заёрзал на скамье, стараясь уклониться от требовательного взгляда Лаодики.

— Зачем?

— Давно не был. Управляющий просил приехать… — Клеон смутился и умолк, потупившись.

— Давно? По-моему, в прошлом месяце, — царицей постепенно овладевал гнев.

— Да, но…

— Ты хочешь сказать, что твой управляющий не в состоянии сам навести порядок в хорионе? — перебила его Лаодика. — И ты настолько сведущ в земледелии, что можешь чем-либо ему помочь? Ложь! Клеон! Видят боги, моё терпение не безгранично! — она вскочила, дрожа от негодования; поднялся и Клеон.

— Скажи, скажи мне правду! — требовала царица, всё больше и больше распаляясь и наступая на юношу; под её натиском он прижался спиной к стене и попытался поцеловать протянутую в гневном жесте руку Лаодики.

— Ты…! — неожиданная пощёчина обожгла щёку Клеона.

Совершенно не помня себя, царица схватила его за плечи и стала трясти с силой, которую никак нельзя было угадать в довольно хрупкой с виду женщине.

— Неблагодарный! Неверный! — Лаодика в гневе стала похожа на эриннию[40]: чёрные длинные волосы рассыпались по плечам, бешеные глаза метали молнии, лицо исказила гримаса ярости.

Клеон в страхе рухнул на колени. Бормоча что-то нечленораздельное, он стал целовать её украшенные драгоценными камнями сандалии, белоснежную столу[41], обшитую понизу золотым аграмантом[42].

— Иеродулы[43] храма Афродиты Пандемос[44] — вот настоящая причина твоего отсутствия!

— О нет, нет! — наконец к юноше вернулся дар речи. — Прости меня! О владетельница моих грёз, я всё тебе расскажу. Мне нужны были деньги. Очень нужны. И срочно.

— Неужто тебе недостаточно моих подарков? А если и так, то почему ты не сказал мне об этом?

— Нужна большая сумма.

— Зачем?

— Я… задолжал ростовщику.

— Кому?

— Римлянину Макробию. Восемь дней назад он предъявил мои долговые расписки и потребовал уплаты. Я просил об отсрочке, но Макробий был неумолим.

— Управляющий собрал необходимую сумму? — царица нерешительно положила руку на плечо коленопреклонённого юноши.

— Нет. У него не набралось и трети. Я в отчаянии. Если хорион продадут с торгов за долги, я стану нищим.

— Сколько ты должен Макробию?

Клеон, немного поколебавшись, сказал.

— Так много? — удивилась царица, постепенно успокаиваясь.

— Сегодня, с заходом солнца, истекает последний срок… — юноша обречено уронил голову на грудь. — Мне ничего иного не остаётся, как продать себя в гоплиты. Только так можно сохранить хорион.

— Нужно подумать… — Лаодика запустила пальцы в густые волосы Клеона и ласково потрепала. — Сядь. Нет, не туда. Рядом… — прислонилась тесно; ощутив его горячее молодое тело, затрепетала, задышала часто, прерывисто: «Клеон… Ах…»

Но юноша не обращал внимания на взволнованную царицу. Он сидел безучастно, неподвижно, хмуро уставившись в мозаичный пол. В его позе чувствовалась настороженность, смешанная с обидой.

Лаодика вздохнула про себя виновато: «Поделом мне…» Крепко сжала его руку и заговорила вполголоса:

— Не печалься. Доверься мне. Деньги у тебя будут. Завтра, — она опередила вопрос, готовый слететь с губ юноши. — Вечером приём римского посольства, и я обязана быть там. Денежные дела я веду обычно сама. Да и Марк Север не захочет иметь дело с посредником, тем более — слугой. Обидится…

Марк Север, как и его соотечественник Авл Порций Туберон, купил в Синопе дом, обставил его с немыслимой роскошью. Все свои торговые операции он передоверил компаньону-синопцу и теперь услаждал себе жизнь пирами и гетерами[45]. Царица Лаодика, которой он оказывал помощь ещё в Риме, пользовалась у него неограниченным кредитом.

— А Макробий подождёт. Я ему напишу. Сейчас же… — Лаодика позвала служанку и приказала принести письменные принадлежности…

Второй сын царя Понта, Хрест, худощавый высокий мальчик, лицом похожий на мать, необычайно серьёзный и замкнутый, пристроился возле окна просторной детской комнаты дворца с пергаментным свитком в руках. Он читал сочинение по истории Сфера Боспорского[46].

Неподалёку его сестры Ниса, Роксана и Статира под надзором няньки, пожилой, степенной матроны, учились вышивать. Занятие это было откровенно скучным, поэтому девочки не столько прилежно накладывали стежки на ткань, сколько дурачились и хихикали. В конце концов няньке надоело их увещевать, и она подсела к самой младшей дочери Митридата Эвергета, шестилетней Лаодике. Хрупкая и тихая нравом девочка старательно выводила остро заточенным стилосом[47] на вощёной дощечке пока ещё не совсем красивые буквы — её уже начали учить читать и писать.

Тем временем солнце перешагнуло полуденную черту и всё больше клонилось к закату. Северный ветер пригнал облака, пока ещё пушистые, светлые, но горизонт над морем потемнел, нахмурился — где-то там, в морских далях, вызревало ненастье. Дети с нетерпением стали поглядывать на дверь — ждали, когда появятся слуги с парадной одеждой, чтобы нарядиться и вместе с родителями отправиться на приём римского легата.

Наконец пришёл дворцовый ойконом[48] со свитой из служанок, и дети с их помощью начали обряжаться в богато затканные золотой нитью наряды, в покрое которых больше просматривался персидский стиль, нежели эллинский или римский.

Вскоре в детскую зашла и царица-мать с раскрасневшимися ланитами, взволнованная и немного рассеянная. Мимоходом погладив по головке рыжеволосую сероглазку Нису и чмокнув в щёчку пухленькую Роксану, она занялась Хрестом — нежно потрепала сына за ухо и что-то шепнула, от чего он растянул свои тонкие губы в торжествующей улыбке. Причина его радости стала понятна, когда в детскую внесли великолепный персидский акинак[49], реликвию Понтийских царей — наследство деда Фарнака. До сих пор акинак вместе с другим оружием висел на стене андрона, но сегодня мать подарила его Хресту по случаю предстоящего царского выхода.

И только когда акинак прицепили к златокованому поясу царевича, Лаодика заметила отсутствие Митридата.

— Где твой брат? — обратилась она к Хресту.

— Спроси у ветра, — беззаботно ответил тот, любуясь волнистой голубизной клинка и пробуя пальцем остроту лезвия. — Наверное, опять собрал толпу полунищего демоса и затеял какую-нибудь игру. Фи, — наморщил нос царевич, — от него так скверно пахнет, когда он возвращается после своих забав.

— Я ведь ему запретила! — разгневалась царица-мать. — Мерзкий мальчишка! Где Гордий? — спросила у няньки.

Та молча пожала плечами — держала во рту булавки, которыми крепила пышные и необычайно красивые русые волосы Лаодики-младшей.

Царица вспыхнула, накричала на служанок, подвернувшихся под руку, и неизвестно, что ещё могла бы натворить во гневе, переполняющим её, но в этот миг на пороге детской появился Митридат. Спокойным взглядом окинув собравшихся, он сдержанно поклонился матери и молча направился в угол, где на скамье лежала его одежда.

— Где ты был? — заступила ему дорогу царица.

— Купался, — коротко ответил Митридат.

— Я тебе запрещаю — слышишь, запрещаю! — без моего ведома покидать дворец. Сыну царя Понта не пристало слоняться по улицам Синопы со всяким сбродом.

— Мои друзья не сброд, — возразил Митридат довольно миролюбиво. — Сегодня я был с Гаем, сыном наварха Гермайи, и племянником мудрого Дорилая Тактика.

Но, вместе того, чтобы успокоиться и удовлетвориться учтивым объяснением обычно строптивого сына, Лаодика ещё больше вскипятилась: стратег Дорилай не принадлежал к кругу её друзей и почитателей. Скорее наоборот — наушники из числа придворной знати не раз докладывали царице, что Дорилай Тактик весьма неодобрительно отзывался о её тесных связях с Римом.

— Ты… ты смеешь со мной пререкаться?! Все твои друзья — сброд, сброд, сброд! И поди вон отсюда, вымойся, как следует — от тебя разит конюшней.

Возможно, Митридат и сдержался бы от резкого ответа, но тут ему на глаза попался Хрест — он подошёл поближе и с вызывающим видом поигрывал дедовским акинаком. Митридат понял, что эта реликвия, которая должна была принадлежать ему по праву старшинства как прямому наследнику престола, перешла в руки брата, нелюбимого им за двуличный нрав.

Вспыхнув, Митридат надменно выпятил подбородок и, медленно роняя слова в густую, настороженную тишину детской, сказал:

— Я предпочитаю запахи конюшни тем персидским благовониям, коими некто пользуется, дабы прослыть неотразимым покорителем женских сердец.

Царица окаменела. Они стоят друг против друга такие непохожие внешне (Митридат был вылитый отец) и такие схожие характерами: сын — сверкая янтарными всполохами дерзких глаз, а мать — потерявшая дар речи от ярости.

Лаодика поняла более чем прозрачный намёк сына, как и ойконом, едва не упавший без чувств в ожидании грозы — к благовониям питал слабость Клеон. О его отношениях с царицей знали почти все придворные, за исключением царя. Впрочем, в мысли повелителя Понта проникнуть не дано было никому, а его поступки всегда отличались непредсказуемостью.

Но гроза так и не разразилась: ни на кого не глядя, с высоко поднятой головой, царица вышла из детской.

Митридат, недобро взглянув на Хреста, после ухода матери сразу растерявшего весь свой гонор и поспешившего спрятаться за спину толстяка-ойконома, стал неторопливо одеваться. Ему помогал Гордий, верный слуга и оруженосец — служанкам царевич запрещал прикасаться к своей одежде. Он считал, что негоже воину уподобляться женоподобным и изнеженным прожигателям жизни. А таких водилось немало среди отпрысков понтийской знати. Они пытались подражать роскошествующим римским патрициям, при этом забывая, что и ратный труд для римлян был обыденным и обязательным.

ГЛАВА 3

Легат Рима Марк Эмилий Скавр вступил под своды андрона с непроницаемым лицом. Сопровождавшие его центурион[50] и десяток отборных воинов, рослых, закалённых в боях ветеранов, остались за дверью. Скавр на мгновение приостановился на пороге парадного зала, словно для того, чтобы усладить свой слух негромкими, чёткими командами центуриона и звоном оружия легионеров; затем решительной, твёрдой поступью направился к трону, где восседал владыка Понта.

В зале, несмотря на вечернюю прохладу, всё ещё было душно — чересчур много придворных и понтийской знати толпилось здесь в ожидании посла грозного Рима, чьё прибытие в Синопу представляло собой явление значительное и тревожное.

Царь Митридат V Эвергет чувствовал себя неважно. Только усилием воли он сдерживал дурноту, подступившую к горлу. Когда посол появился в андроне, царь ощутил, как больно сжалось сердце. По его бледному, осунувшемуся лицу пробежала тень; борода, подстриженная на персидский манер, дёрнулась, на скулах заиграли желваки.

Заметив встревоженный взгляд придворного лекаря, иудея Иорама бен Шамаха, не спускавшего с него глаз, Митридат на мгновение успокаивающе прикрыл веки. Лекарь с мольбой поднял выпуклые чёрные глаза к потолку. Царь понял эту немую просьбу — расслабься, успокойся, охлади разгорячённый мозг. Угрюмая улыбка чуть тронула плотно сжатые губы царя — Иорам бен Шамах был одним из немногих, в преданности кого он не сомневался…

Приветствие легата было кратким и сухим, что вызвало тревожный шепоток среди собравшейся в андроне знати.

Митридат Эвергет, заставив себя ответить любезной улыбкой и принятыми в подобных случаях изысканными, витиеватыми выражениями, не смог сдержать гневных всплесков в своих глазах. Взгляды царя и легата встретились, столкнулись. Скавр упрямо, по-бычьи, боднул головой воздух и с вызовом выставил вперёд левую ногу, будто собираясь обнажить меч. Секретарь легата, тщедушный человечек с жёлтым, измученным лихорадкой лицом, истолковал это движение по-своему — к досаде Скавра, намеревавшегося во что бы то ни стало вывести царя Понта из равновесия, — он быстро подал послу пергаментный свиток с печатями Сената. Скавру ничего иного не осталось, как с вынужденным поклоном, больше похожим на небрежный кивок, передать послание Митридату Эвергету, присовокупив несколько приличествующих моменту фраз сдавленным от охватившей его злости голосом.

Владыка Понта, какое-то мгновение поколебавшись, неожиданно вручил свиток не своему логографу[51], а стратегу Алкиму. Тот, с присущей ему невозмутимостью, нимало этому не удивился — развернув пергамент, принялся читать звучным басом:

— Великому царю Митридату, другу римлян, царствующему над всем Понтом, Каппадокией[52], Вифинией[53], Пафлагонией, Галатией…

Алким перечислял упомянутые в послании провинции Понта, племена, живущие в прибрежной полосе Понта Евксинского, и государства, в той или иной мере зависимые от Понтийского царства, не спеша, с поразительным спокойствием и выдержкой, хотя его серые, зоркие глаза успели подметить, как всколыхнулась и забурлила человеческая масса за спинами телохранителей-галлов, образовавших коридор, по которому шёл легат Рима.

Стратег бросил быстрый взгляд на царя, но Митридат Эвергет с застывшим лицом глядел прямо перед собой. Как почему-то показалось Алкиму, царь с пристальным вниманием рассматривал роспись на противоположной стене андрона, где были изображены подвиги Геракла.

Волнение среди понтийской знати достигло апогея, когда Алким закончил читать — римский Сенат требует Фригию?! Рим заявляет, что имеет на неё законные права?! Всю Великую Фригию, с её тучными пастбищами, золоторунными овцами, на чью шерсть не могут сложить цены на эмпориях[54]; с её выносливыми и неприхотливыми рабами, которых те же римляне покупают у понтийцев по меньшей мере за четыреста-пятьсот полновесных денариев[55]? Отдать, ничего не получив взамен?!

В андроне послышалась ругань, угрозы. Начальник телохранителей царя Арторикс, зорко следивший за толпой, быстро бросил руку на рукоять меча. Повинуясь этому знаку, галлы дружно сделали поворот кругом, став лицом к возмутителям спокойствия, и сомкнули небольшие круглые щиты.

Митридат Эвергет властно поднял вверх правицу раскрытой ладонью к собравшимся. В андроне воцарилась тишина. Властелин Понта обратился к Скавру:

— Горько слышать нам, легат великого Рима, слова обидные и неприязненные, которые Сенат положил на этот пергамент, — царь взял свиток из рук Алкима. — Нужно ли говорить сейчас, что Понт — не провинция Рима, а свободное государство, союзник римлян. Вспомни, посол, сколько раз вы призывали наши войска на выручку, чтобы в очередной раз квириты могли отпраздновать триумф победы. И мы были верны союзническому долгу, ты это знаешь. Вот стоит стратег Алким, с которым ты, Марк Эмилий Скавр, дрался бок о бок против пергамцев. Вон гиппарх Асклепиодор, прикрывший своим телом в бою консула Мания Аквилия. Покажи свою руку, Асклепиодор!

Хмурый, седобородый гиппарх[56] молча высвободил левую руку из складок одежды и с трудом поднял её на уровень плеча — она не сгибалась в локте. Глубокие шрамы исполосовали её, словно соха пахаря иссушенную зноем тёмную глину.

— Эти раны красноречивее меня! — повысил голос Митридат. — Я уверен, — царь потряс свитком, — то, что здесь написано, всего лишь мнение некоторых сенаторов, недружелюбно настроенных против Понта. Это не может быть окончательным решением Сената! Или Рим таким способом хочет найти повод к войне с нами?

— Я не вправе толковать послание Сената, — Скавр покривил губы в пренебрежительной ухмылке. — Я всего лишь легат, и мои полномочия не простираются дальше того, что мне предписано. В послании достаточно ясно изложена основная мысль — Великая Фригия должна принадлежать Риму. Этого требует безопасность наших границ.

— Безопасность… ваших границ? — Митридат с трудом сдержал гнев. — Границ, находящихся на расстоянии нескольких тысяч стадий[57] от Фригии? Чтобы преодолеть это расстояние, нужно истоптать не одну пару калиг[58].

— Дальних расстояний для римских легионов не существует, — отчеканил Скавр, с упрямством одержимого разжигая грозно ворчащую толпу. — Великий Рим устанавливает свои границы там, где находит нужным.

Это был прямой вызов. В андроне вновь стало тихо. Только за дверью позвякивали доспехи и оружие римских легионеров, да слегка поскрипывали ремни облачения Арторикса — он неслышным шагом подошёл к трону и стал позади посла, готовый к любым неожиданностям. Все не сводили глаз с царя.

Митридат Эвергет, сдвинув брови, откинулся на спинку трона, увенчанного золотой фигуркой Диониса. Он почувствовал, как снова больно трепыхнулось сердце, и лоб покрылся испариной. «Душно… — неожиданно и совсем не к месту пришла мысль. — Перед грозой…» Бросил взгляд в окно. Там виднелся тёмно-серый кусочек неба, который время от времени кромсали всполохи дальних молний.

Рядом шевельнулась царица Лаодика. Царь невольно посмотрел на супругу и, встретив её предостерегающий взгляд, отвернул голову несколько резче и быстрее, чем следовало бы. Перед его мысленным взором вдруг предстал стратег Дорилай, и царь почувствовал облегчение, вспомнив прощальный разговор с ним.

Царь Понта Митридат V Эвергет принял решение. Поднявшись, он сказал кратко:

— Мы подумаем…

Разочарованному легату, ожидавшему неминуемой вспышки царского гнева, которая должна была лишить Митридата сдержанности и благоразумия, ничего другого не осталось, как откланяться — приём закончился. Направляясь к выходу, Скавр случайно поймал взгляд одного из царских сыновей — крепко сбитого подростка с упрямым квадратным подбородком. И едва не споткнулся — столько ненависти плескалось в янтарных глазах юнца.

«Опасен… Весьма опасен… — думал легат, вышагивая в окружении охраны к своим покоям. — Волчонок. Если это наследник престола, то я буду просто глупцом, не позаботившись, чтобы его молочные зубки не выросли в опасные для Рима клыки…»

Пока в андроне дворца шёл приём легата, Авл Порций гостил у ростовщика Макробия. Тот был хром, горбат, его длинные руки с узловатыми пальцами свисали почти до колен. Лицо Макробия напоминало череп набальзамированной обезьяны. Только круглые совиные глаза, постоянно меняющие цвет — от чёрного до блёкло-коричневого, в зависимости от настроения, — тревожно и остро поблескивали в орбитах, жили своей жизнью, кипучей и энергичной, совершенно не похожей на ту, которая едва теплилась в немощном болезненном теле.

— …Прекрасное вино, Макробий, — Авл Порций задумчиво отхлебнул глоток из фиала египетской работы; поставил его на стол, повертел вокруг оси, с интересом рассматривая тонкую вязь рисунка из электровых перегородок, залитых разноцветной эмалью.

— Родосское, — обронил Макробий; при этом у него получилось примерно так — «рлодошсклое».

Авл Порций рассмеялся про себя — косноязычие Макробия вошло в поговорку и родило в Синопе уйму анекдотов. Тем не менее, внешне римский агент остался бесстрастен — Макробий был обидчив до крайности, а нажить в его лице врага из-за глупой несдержанности ему вовсе не хотелось.