Повелитель моря (СИ)

А впереди, на расстоянии двух кабельтов[19], просыпался Белиз. Немногочисленные каменные постройки, видимые за частоколом, отделявшим город от побережья, казались жёлтыми в лучах восходящего солнца. В порту и примыкающим к нему улочкам копошилась, суетясь и шумя, многолюдная толпа. К берегу причаливали рыбаки с ночным уловом. Из трактиров и борделей, расположенных неподалёку от порта, выходили загулявшие моряки и высматривающие новых клиентов шлюхи. Многочисленные носильщики тарахтели тележками по деревянной мостовой или же, покрикивая и расталкивая прохожих, несли на спинах тяжёлые тюки. В распахнутые ворота было видно, как чиновники со свитой секретарей и члены городского совета стекаются на Пласа де Монтехо — главную городскую площадь, названную в честь завоевателя и первого генерал-капитана Юкатана Франсиско де Монтехо-и-Альвареса, чтобы исчезнуть в здании Кабильдо[20]. Уже открылись лавки на Торговой площади, и степенные сеньоры в сопровождении служанок начинали рассматривать товары, только что выложенные торговцами. В общем, просыпающийся город жил своей обычной будничной жизнью, радуясь новому мирному дню.

Глава 2

Вернувшись в каюту, Анри приказал слугам подавать завтрак и для гостей тоже, пребывая в полной уверенности, что они обязательно будут. И не ошибся. Не успел он надеть камзол, как солдат доложил о прибытии коммодора Фернандеса. Выйдя в ратс-камеру[21], Анри некоторое время наблюдал за тем, как Рафаэль и Игнасио покрыв стол расшитой золотыми узорами синей скатертью из испанского шёлка, принялись расставлять тарелки. Скрип открываемой двери заставил его обернуться — в помещение протискивался высокий человек средних лет в несколько пообтёртом камзоле. «Опять Фернандо деньги на новую униформу на шлюх истратил!» — невольно промелькнул в голове упрёк, но уже в следующую секунду человек, почти на голову выше Анри, с радостным приветствием сжимал его в своих объятьях.

В далёком ноябре 1652 года идальго Франсиско Фернандес де Кордова из-за буйного нрава, непокорного характера и ущемлённого самолюбия лишился должности капитан-лейтенанта на военном галеоне флота Его Католического Величества короля Испании Филиппа IV. Избежавший трибунала лишь благодаря благородному имени отца, он был высажен на пустынный южный берег Кубы между реками Сан-Хуан и Сардинеро, где Анри и нашёл его, бредущего из последних сил по побережью — измождённого, с воспалённой от солнечного ожога и комариных укусов кожей, в грязной изорванной одежде, но не сломленного. Тогда великан, не зная с кем имеет дело, скрыл от своего спасителя настоящее имя, выдав себя за наёмника Фернандо. Когда же спустя время открылось истинное происхождение великана, для тех, кого идальго удостоил своей дружбой, он предпочёл остаться просто Фернандо. В 1654 году, когда после скандальной женитьбы на представительнице древнейшей профессии он был отцом лишён наследства и возможности однажды стать IV графом Алькаудете, для идальго Фернандеса закрылись двери домов местной знати, переставшей считать его «благородным сеньором». Возможно, это задело идальго Франциско Фернандес де Кордова, но не Фернандо. Известный всему Белизу как опытный капитан, отличный командир, отважный воин, верный товарищ, хороший собеседник, трактирный задира и, не смотря на женитьбу, любитель и любимец прекрасного пола, он продолжал покорять женские сердца своей незаурядной внешностью, неиссякаемой жизнерадостностью и щедростью. И вот сейчас Фернандо, прививший Анри любовь к шахматам и научивший его виртуозно владеть шпагой, не просто друг, но и коммодор Птичьей армады.

Крейсируя в январе 1658 года у берегов Кубы, Победоносная армада натолкнулась на англичан, направлявшихся к Сантьяго-де-Куба. Завязался бой. По его завершению Анри получил не только флагманский «Лондон» вместе с коммодором Джоном Германом, но и два фрегата. Именно тогда и зародилась у Эль Альмиранте идея поделить флот на две армады. Английский семидесятишестипушечный флагман, отремонтированный и переименованный в «Альбатрос», положил начало новой армаде — Птичьей. Попали в неё и призовые фрегаты, после ремонта получившие имена «Сокол» и «Беркут». Усилили новую армаду галеоном, переименованным по такому случаю в «Сапсана» и, ставшим уже легендарным, бригом «Чайка»…

Вслед за Фернандо в ратс-камеру один за другим вошли ещё трое мужчин: капитан Энрике, капитан-лейтенант дон Себастьян и корабельный доктор — сеньор Антонио. Все трое скромно ждали в стороне, дав Эль Альмиранте время пообщаться с сеньором коммодором.

— Давно вернулся в Белиз? — спросил Анри, высвободившись из железных объятий друга.

— Пару дней назад. Торговец не солгал, я действительно нашёл лагерь приватиров[22].

— И насколько успешным был твой поход? — лицо Анри оставалось спокойным, почти равнодушным, но в голосе проскальзывали явные нотки любопытства.

— Весьма, — заулыбался коммодор. — Думаю, не скоро кому-либо захочется снова там благоустраиваться.

— Потери есть? — на этот раз в голосе Анри появилась озабоченность.

— Ну, если не считать того, что Хуан-Мануэль умудрился «Сокол» на мель посадить, то нет, — Фернандо развёл огромные руки, как бы показывая степень своего разочарования капитаном Хименесом.

«Да-а, не хотел бы я оказаться на месте Хуан-Мануэля, когда до него добрался взбешённый коммодор!» — Анри так ярко представил себе эту картину, что невольно улыбнулся. Похоже, великан понял улыбку Эль Альмиранте правильно — уж очень хорошо они успели узнать друг друга за время, проведённое на «Чайке», — тоже улыбнулся и, махнув рукой, ответил:

— Да жив он, жив! Я, когда увидел, как «Сокол» прямо на мель несёт, думал — убью мерзавца, вот только до него доберусь! Но тогда не до Хуана-Мануэля было — спешил десант высадить, чтобы эти английские собаки опомниться не успели. Потом их корабли на абордаж брали. Ну, а когда фрегат с мели сняли, и я убедился, что он домой дойдёт — остыл уже. Так что обошлось без рукоприкладства, но до возвращения в Белиз он у меня всю дорогу на «Альбатросе» гальюн[23] драил! — закончив фразу, Фернандо вновь махнул рукой, словно хотел отогнать от себя дальнейшие расспросы, как назойливых мух.

— А кто же «Соколом» командовал? — поинтересовался Анри.

— Как кто? Герт ван Лон, — Фернандо обиженно пожал плечами, словно стряхнул с себя вопрос. — У меня что, мало достойных мастеров[24]?

— «Альбатрос» без капитана оставил, — по лицу Анри пробежало едва заметное недовольство. — Ты, стало быть, сам его вёл?

— Сам, — кивнул великан. — Давно вахты не стоял вот и решил тряхнуть стариной, — заулыбался коммодор.

— Значит, «Сокол» сейчас без капитана? — голос Анри из бесстрастного стал серьёзным.

— Отчего бы это? — искренне удивился Фернандо. — Ничего с Хименесом не случилось. Пока фрегат в доке, он просиживает штаны в трактире. Я его вчера видел у Сандро. Надутый, как индюк, но уже отмылся.

— И не ушёл после такой экзекуции с его-то спесью? — удивился Анри.

— Ну, был спесивый, а теперь уже не будет, — сказал Фернандо, как отрезал. — Да и куда бы он пошёл? Он ведь женился не так давно и дом в Белизе купил.

— А как он объяснил свою оплошность? Ты же, полагаю, учинил допрос? — продолжал расспрашивать Анри.

— Учинил. Говорит, что хотел незаметно ближе подойти и объявил на корабле тишину, вот и не успел среагировать, потому как ему про мель слишком поздно доложили.

— Гнать его надо из капитанов за такое! — Анри сказал это тихо, но в его голосе угадывалось недовольство.

— Зря ты так. На Хименеса грех жаловаться. К тому же право самому капитанов и мастеров набирать ты мне дал? — повысил голос коммодор.

— Дал, — внимательно посмотрев на Фернандо, подтвердил Анри.

— Ну, тогда оставь решение за мной! — твёрдо сказал коммодор и рубанул рукой воздух.

Анри пристально посмотрел на друга, словно хотел проникнуть в его мысли, затем сказал примирительно:

— Ладно, будь по-твоему. Но если Хуан-Мануэл опять «Сокол» на мель посадит — все расходы оплатишь ты. А сейчас скажи лучше, с чем вернулся.

— Тридцать семь человек пленных, две их посудины — барк и бриг, несколько рулонов льняной ткани и почти пять десятков бочек отличного португальского. Когда мы добрались до острова, эти злодеи успели опустошить пару бочек. Похоже, они не очень соблюдают договор со своим покровителем, — Фернандо саркастически усмехнулся и продолжил: — Всё уже на твоём складе, адмирал. Пленных и корабли передал губернатору Альваресу. Пару человек вчера повесили, остальных, скорее всего, в кандалы, и на какую-нибудь асьенду[25] отправят. Ну, а за корабли губернатор обещал рассчитаться с тобой лично. Кстати, он очень интересовался, куда ты ушёл и когда вернёшься, — Фернандо снова усмехнулся, но на этот раз лукаво. — Ты же собираешься его посетить?

— Собираюсь. У меня для него есть ещё подарки. Больше сотни.

Услышав это, коммодор удовлетворённо кивнул, потом взял Анри за локоть и потащил его в сторону накрытого стола.

— Кто бы сомневался! — проревел Фернандо. От его громкого голоса зазвенели изящные узкие кубки из венецианского стекла. При этом он продолжал тянуть Анри к столу:

— Я с удовольствием послушаю твой лаконичный рассказ и красочные уточнения Энрике, — кивок в сторону капитана «Победоносца», — но сейчас я жутко хочу есть! Когда мне доложили, что Победоносная армада уже стоит на рейде, то я сразу же рванул сюда, не успев позавтракать.

С этими словами он наконец-то отпустил локоть Анри и, дождавшись, когда тот занял своё место во главе стола, уселся по левую руку от него.

Слуги не теряли времени зря. Пока хозяин беседовал со своим гостем, они уже успели сервировать на шесть персон. Стол не ломился от яств, но ведь и завтрак — не обед, а камбуз — не дворцовая кухня. Однако и бедным его язык не повернулся бы назвать. Были тут и хрустящий поджаренный хлеб, и любимый в Каталонии острый соус софрито, и, конечно же, нарезанная тонкими ломтиками настоящая иберийская «Чёрная нога». Не было недостатка и в сырах: нежно-жёлтые овалы кастильского манчего лежали рядом с солнечно-жёлтыми полосками идиасабаль и красноватыми пластинами пласенсийского. Ну и довершало эту гармонию вкусов отличное лёгкое белое французское вино. Однако настоящим украшением стола была, конечно же, посуда. Обычно подавали серебряные тарелки и приборы с роскошной инкрустацией, но на рейде, особенно при наличии гостей, на стол ставили дорогие порселяновые[26] тарелки. Да не из мягкого французского порселяна, а настоящие китайские! Не каждое знатное семейство Европы, а уж тем более Новой Испании, могли похвастаться таким сокровищем, как кобальтовый китайский порселяновый сервиз. Но когда у тебя есть деньги, хорошие корабли и опытные капитаны — возможно всё! Правда, Анри не посылал своих капитанов в Азию за китайской посудой. Его чувству прекрасного вполне соответствовала и серебряная — надёжная, удобная и красивая. Резной узор, сделанный умелыми руками по кромке тарелок и обвивающий рукоятки отполированных до блеска приборов, придавал посуде изысканность. Она могла быть украшением не только стола богатого и уважаемого торговца, но вполне заслуживала стоять на столе королевском. Но кобальтовый порселяновыйе сервиз был подарком Судьбы.

Однажды капризное Провидение само, буквально «на тарелочке с каёмочкой», подало Анри два корабля «джентльменов удачи», от которых эта самая удача отвернулась сразу же после того, как они обчистили голландское торговое судно и утопили его вместе с командой.

Тяжёлые, перегруженные добычей и с порванным такелажем, пиратские барк и бригантина натолкнулись на Победоносную армаду. Получив от осведомителей вести о том, что приватиры под предводительством Кристофера Мингса собирают солидный флот для нападения на Маракайбо, Анри решил устроить засаду. В поисках подходящего места армада обходила остров Сапара, прикрывающий вход в Венесуэльский залив. Разбойники, задумав подлатать корабли, собирались укрыться в одной из многочисленных бухт того же острова, и едва обогнули скальный мыс, как, к своему несчастью, оказались на расстоянии трёх кабельтовых от «Победоносца», да к тому же со стороны подветренного берега. Их ситуация была настолько безнадёжна, что даже вспомни сейчас о них Фортуна, она бы уже не успела им помочь. Барк поднял белый флаг сразу. Увидев гюйс[27] хорошо известного и в пиратской среде своей честностью и порядочностью «Карибского адмирала», команда пиратского барка могла рассчитывать на справедливый суд и каторгу, а не бояться скорой расправы. А вот их соратники на бригантине, пользуясь тем, что от «Победоносца» их прикрывал сдавшийся барк, попытались уйти на вёслах. Когда бригантина, разворачиваясь, высунула нос из-за барка, не спущенный фок поймал ветер и судёнышко навалило на барк раньше, чем кто-либо успел отреагировать. Корабли ударились бортами, ломая вёсла бригантины и калеча гребцов. Когда к ним подоспели фрегаты «Упорный» и «Решительный», пираты уже успели спустить шлюпку и стали подбирать в неё выпавших за борт при столкновении.

Да, добыча у них была знатная! Кроме нескольких ящиков с китайским порселяном, были и шёлковые ткани, и отличное сукно, и модная французская одежда. Нашлась там и замечательная коллекция оружия: великолепные толедские роперы с чашевидной гардой и надёжные голландские кремнёвые ружья. Конечно же как человек, вышедший на «тропу войны» с пиратством, больше всего Анри порадовался оружию. Но пригодились и шёлк, и сукно. Нашлось применение вину и другим деликатесам, а вот ящики с китайским порселяном до сих пор лежали на складе в Белизе. Кроме одного. Анри надеялся найти себе любимую и любящую жену. Он мечтал о семье, о детях, о доме — тихой и уютной гавани, куда хотелось бы возвращаться. Но та единственная, которая одним только взглядом воспламенила сердце отважного моряка, вряд ли даже заговорит с ним. А без жены и детей его дом здесь, на «Победоносце». Вот потому и перекочевал со склада на корабль один из драгоценных ящиков. Теперь в особо торжественных — да и не особо — случаях двое слуг, которых Анри позволил себе содержать на корабле, бережно вынимали из ящика бело-синие, лёгкие, настолько тонкие, что сквозь них было видеть солнце, тарелки, тарелочки, мисочки и миски. А после застолья так же бережно укладывали их обратно в ящик, заворачивая в сукно и пересыпая соломой…

После того, как Анри вознёс в молитве благодарность Господу за богатство стола, мужчины приступили к трапезе. Ели неспешно, наслаждаясь палитрой вкусов далёкой Родины. Такой же спокойной и степенной была и застольная беседа. Как истинные гурманы, мужчины хвалили хамон и сыры, обсуждали достоинства вина, искушённо сравнивали его с винами Испании и Португалии. И только Фернандо каждый раз, подцепив на вилку кусок ветчины или сыра, чтобы переместить на пропитанный софрито хлеб, покачивал головой и восхищённо прищёлкивал языком, разглядывая открывшийся синий рисунок. И, безусловно, было чем восхищаться: на ослепительно белом фоне донышка искусная рука мастера вывела переплетённые веточки трёх деревьев, изумительно правдиво передав каждую их деталь. Безошибочно можно было узнать только цветущую вишню. Их было много и в Испании, особенно в долине Херте, и в горах между Валенсией и Аликанте. Но две другие коммодор не знал. Одна была, безусловно, веткой хвойного дерева — старая, толстая, покрытая морщинистой корой. Хвоинки же были короткие, собранные на концах маленьких веточек в пышные пучки. Несмотря на то, что рисунок был сделан разными оттенками синего, даже непосвящённый, никогда не видевший этого дерева, коммодор был уверен, что его хвоя насыщенного тёмно-зелёного цвета. А вот последняя ветка, напротив, была тонкая, с множеством крупных, в жизни явно сочных, светло-зелёных, пятиконечных листьев, немного напоминавших коноплю. Донышко с ветками было обведено двумя синими линиями, над которыми по широкому полю шёл узор в виде цветочной гирлянды. Основывающие её стебли и листья так ловко переплетались, что было невозможно понять — где кончаются одни и начинаются другие. Притом цветы были все разные: крупные и мелкие, пышные, как пионы, или же простые, как мальва. Листья так же были разной формы и размера. И ни у кого, кто видел этот рисунок, не могло возникнуть сомнений в том, что всё эти цветы именно в таком виде растут в далёком Китае. Завершал всё это великолепие плетёный ободок по самому краю тарелки. Восхищала идальго и щедрость хозяина, угостившего своих гостей не только вкусной, но и весьма дорогой едой в этих краях, да ещё и на посуде, за которую платили золотом. По весу. Один к одному. Мысль о том, знает ли Анри цену этих тарелок, не раз пронеслась в голове у Фернандо за этот завтрак. И если бы он после трапезы не забыл задать этот вопрос другу, тот бы ответил, что знает. Хорошо знает. Ведь Анри был торговцем. Именно торговля сделала его богатым и в меру независимым человеком.

Более двадцати торговых судов — барков и флейтов — сновали вдоль Тиерра Фирме под золотым солнцем на тёмно-синем фоне. Не отказывались они и от посещения английских, французских и голландских портов. Правда, иногда, во избежание излишних недоразумений, — под флагами Франции, Нидерландов или Дании. Как торговец, Анри был успешным прежде всего потому, что очень хорошо знал, где и что имеет спрос и сколько за это готовы заплатить. Но ещё и потому, что действительно был щедрым. Иначе не быть ему желанным гостем у многих губернаторов и интендантов не только Испанских, но и Английских, Французских и немногочисленных Нидерландских колоний. Морские державы, решившие увеличить свои территории и доходы за счёт колонизации новых земель, не поддерживали чужих торговцев. В Испании монополию на торговлю имел только король. К тому же испанская метрополия не стремилась развивать в колониях производство, вынуждая колонистов покупать то, что производилось в самой Испании. Даже соль было запрещено добывать на многочисленных солончаках Тиерра Фирме, чтобы колонисты пополняли королевскую казну, отдавая немалые деньги за жизненно необходимый продукт, который не только был не лучшего качества, но частенько для увеличения веса смешивался с песком и глиной чуть ли не на половину! Что уж там говорить о различных мануфактурах — в богатых землях Нового Света, способных обеспечивать себя всем необходимым, было разрешено производить лишь то, что не создавалось в самой Испании.

Да и у плантаторов руки не были вольными — выращивать можно было только то, что в метрополии не росло. Исключение было сделано лишь для пшеницы, да и то потому, что на Иберийском полуострове она росла не слишком хорошо, к тому же покойный король — да будет Господь милостив к его душе! — немало поспособствовал такому плачевному состоянию пшеничных полей. Когда шерсть в Европе стала очень востребованной, он приказал разводить овец в неисчислимом количестве. Их огромные стада, сезонно перегоняемые через всю Испанию, из года в год уничтожали посевы пшеницы. Прибыль от шерсти тогда действительно была отменная, поэтому никто особо не волновался из-за того, что Испании приходилось закупать зерно у соседей в возрастающем количестве. Но когда в Европу хлынул хлопок, и цены на шерсть резко упали — поля оказались уничтожены острыми овечьими копытцами, и урожаи пшеницы с них снимали просто плачевные. — Вот и стала пшеница одним из важнейших сырьевых ресурсов. Но и всё остальное, что давала щедрая земля Новой Испании и Перу — кофе, какао, ваниль, перец, сахар, красители, табак и хлопок и уж тем более серебро и золото — груженными «по ватерлинию» галеонами возили в Севилью. Те же смельчаки, которые рисковали выращивать в колониях виноград, лён, коноплю и оливковые деревья, — могли не только потерять свои асьенды с «крамольными» растениями, но и жизнь. А то мало ли чего — вдруг они ещё захотят наладить производство вина, ткани, парусины и оливкового масла? Да не дай бог! За такое можно было и «пеньковый воротник» получить! Но только в том случае, если у вас нет хороших отношений с губернаторами, коррехидорами и алькальдами[28]. Достаточно было быть с ними щедрыми или очень щедрыми, и они могли выдать вам «право спасения[29]» или же просто не замечали многое, очень многое. Ну, например, что кто-то, собрав со своей плантации на Кубе табак, повёз его не в Веракрус, куда должно было свозиться всё, что с нетерпением ожидали в Севилье и Мадриде, а, например, в Форт Уэль, а купленную на Кюрасао соль доставил в Кампече или Белиз. Это только тех, кто жаден, называли контрабандистами и безжалостно вешали на реях собственных кораблей!

Фернандо знал, что Анри Верн был щедрым. И не потому, что ел сейчас из самых дорогих в старой Европе и Новом Свете тарелок, а потому, что Анри был человеком чести и совести. Когда в Сент-Джорджесе на Гренаде разгулялась эпидемия холеры, торговые и транспортные суда перестали заходить на остров, и там начался голод. Больные и здоровые жители острова нуждались в еде и лекарствах. Даже взлетевшие до небес цены на продукты не прельщали большинство торговцев — извечных любителей звонкой монеты. Лишь немногие рискнули, заполнив трюмы провиантом, отправиться туда. И среди этих немногих был и Анри. Вот только он не нажился тогда на Гренаде ни серебром, ни золотом — он не поднял цены на продукты, а тем, кому и обычная цена уже была не под силу, давал еду в долг. После гибели родных Анри пришлось часто голодать, но его душа не очерствела, а наоборот, наполнилась сочувствием и состраданием. Он не заработал там денег, но и в накладе не остался. Интендант, оценивший благородство испанца с французским именем, закрепил за ним землю под плантацию, и теперь управляющий, выживший благодаря щедрости месье Анри, заботился о том, чтобы флейты под сине-золотыми флагами могли регулярно забирать со склада тюки с индиго. Да, большинство людей помнят добро. И, наверное, именно потому, чтобы показать это, каждый корабль, заходящий в Сент-Джорджес под тёмно-синим флагом с золотым солнцем, встречали всеобщим ликованием, а имя месье Анри Верна произносилось с благоговейным трепетом, как имя святого…

Под лёгкую светскую беседу завтрак близился к своему завершению. Подали чёрный кофе и десерт — маленькие блинчики, обильно политые мёдом. Когда трапеза была завершена, вся компания поднялась на квартердек. Солнце неторопливо поднималось всё выше над морем. В ярко-синей вышине медленно двигались белые пышные облака, словно где-то там, высоко, на небесной плантации созрел хлопок, и ветер развеял его по небу. Встречаясь на горизонте с морем, небо бледнело и становилось таким поблёкшим, что казалось почти белым. Зато море, словно решив соревноваться с небом, явило целую палитру красок — от индиго до светло-зелёного. Небольшие волны лениво перекатывались и ласково гладили корпус «Победоносца».

Любуясь морем, Анри заметил шлюпку, направлявшуюся к его кораблю.

— Похоже, это по твою душу сеньор Альварес послал, — раздался за его спиной громкий голос коммодора. — А ведь ты мне так и не успел рассказать, как прошла охота, — Фернандо хлопнул друга по плечу. В его голосе явственно чувствовалась досада.

— Да ты знаешь, какой из меня рассказчик. Вон лучше с Энрике поговори.

— Э-э-э не-ет, — почти пропел великан, — Один преувеличит по стеньгу[30], а другой сожмёт до пары фраз! Вас только вместе и можно слушать! — коммодор засмеялся.

— Тогда пусть тебе дон Себастьян подробно и без преувеличений всё расскажет, — Анри кивнул в сторону капитан-лейтенанта.

— Разве я не буду сопровождать вас, сеньор Анри? — голос аристократа был тихим и мягким, в отличие от его взгляда. Даже если дон Себастьян улыбался, его тёмные глаза всегда смотрели пронизывающе.

— Нет, капитан. Передадите солдатам губернатора пленных и вы на сегодня свободны. Если же после беседы с губернатором вы мне понадобитесь, я оставлю вам записку в трактире «У Сандро».

— Да, адмирал! — склонил голову дон Себастьян.

Анри за два года общения с капитан-лейтенантом хорошо изучил своего офицера и уловил в тихом голосе аристократа едва заметное недовольство. Он уже привык к тому, что дон Себастьян неустанно стремился сопровождать его, часто выходя за рамки своих обязанностей. Но привыкнуть — не значит одобрить. Поэтому он повернулся к капитану, не желая продолжать разговор с аристократом:

— Капитан Энрике, после высадки пленных отведи корабль в док и пообещай плотникам двойную плату, если управятся с ремонтом за неделю. И передай остальным капитанам, чтобы были готовы выйти в море к двадцать третьему дню июня.

— Да, ми альмиранте! — серьёзно и с почтением ответил капитан, склонив голову.

— И не планируй ничего на вечер, старик! — Фернандо хлопнул Энрике по плечу. — Сегодня вечером вы все ужинаете у меня, сеньоры! И обойдёмся без церемонии, отказов я всё равно не приму, — коммодор обвёл глазами Анри и дона Себастьяна. Получив от них согласие, повернулся к капитану: — И Густафу скажи. Не мне же одному рассказывать весёлые истории!

Громкий уверенный и жизнерадостный голос Фернандо спугнул рассевшихся на вантах чаек и те, возмущённо захохотав, захлопали крыльями, улетая к берегу. Невольно проследив взглядом за удалявшимися птицами, Анри перевёл взгляд на приближавшуюся шлюпку. Отдав приказ привести к нему посыльного, удалился в свою каюту.

Глава 3

«Карибский адмирал» хорошо платил своим людям, кроме того, если при захвате пиратского судна или логова доставался богатый приз — команды, участвующие в бою, получали свою долю — это же армада торговца из Белиза, а не Его Величества, и потому тут действует только один закон — его собственный. Но благодаря этому закону от желающих служить в этой частной армаде не было отбоя. И не только потому, что платили справедливо, да ещё и долю от приза давали, и выплачивали пенсии искалеченным в бою, вдовам с малыми детьми и старым родителям, если таковые имелись, но и потому, что на кораблях было чисто, кормили сытно, строго пресекали конфликты. И потому, что в этой армаде самым страшным наказанием было списание на берег, а за более мелкие проступки — штраф. Служившие Анри солдаты и моряки даже могли себе позволить купить дом и завести семью. Вот и Фернандо — несмотря на то, что после скандальной женитьбы его единственным источником дохода стала должность коммодора, поставил весьма недурной по местным меркам особнячок. Имея на иждивении жену и двоих детей, идальго Фернандес мог позволить себе и пару-другую слуг, да ещё умудрялся чуть ли не в каждом Карибском порту иметь по любовнице!

Для самого же богатого торговца единственное место во всём Новом Свете, как, впрочем, и в Старом, в котором он мог уединяться, была адмиральская каюта, состоявшая из двух помещений — ратс-камеры и спальни.

Ратс-камера была одновременно столовой, гостиной и библиотекой. В её относительно небольшие размеры вошло довольно много всего: уютный диван, обитый тиснёной кордовской кожей, дубовый книжный шкаф, украшенный резными фигурами, изящный ореховый столик с двумя высокими резными испанскими стульями для игры в шахматы, не менее нарядная витрина для посуды и сервировочный столик. Но главным атрибутом тут был большой дубовый стол для шести персон. Анри редко ел один. Каждый офицер корабля побывал за этим столом, но самыми частыми гостями-сотрапезниками были капитан Энрике, капитан-лейтенант дон Себастьян и доктор Эрнандес.

Капитан Энрике Гонзалес Басан — «правая рука» Эль Альмиранте — пятидесятилетний морской волк, креол[31] из Санто-Доминго, невысокий и коренастый, когда-то жгучий брюнет, теперь же седина посеребрила его виски и аккуратно подстриженную бороду. Он был первым человеком, нанятым Анри на первый корабль — бриг «Чайка». Энрике, став капитаном брига, постепенно привязался к упрямому юному владельцу корабля, не чуравшемуся никакой работы, старательно учившему лоции, читавшему умные книжки о тактике и стратегии и преодолевавшему все трудности молча, без жалоб, стиснув зубы. Опытный моряк с удовольствием учил всем морским и житейским премудростям своего молодого «сеньора Андрэ» и восхищался многогранностью натуры юноши. Деловая хватка и расчётливость торговца в нём сочеталась с отвагой и мужеством бойца, а то, как быстро тот схватывал разные науки, говорило о быстром уме и сообразительности. Со временем покровительственный тон, с которым Энрике делился с Анри знаниями и навыками нескольких поколений, испытанных всеми ветрами морских волков, обрёл заботливые отцовские нотки. У капитана не было семьи. Возможно, где-нибудь на просторах Тиерра Фирме и бегали похожие на него ребятишки, но он не знал о них. Зато знал, что у молодого сеньора где-то в Испании вся семья погибла во время набега пиратов, и незаметно для себя Энрике заменил Анри отца. Они никогда не говорили об этом, но чувство глубокого уважения и симпатии друг к другу сроднило их. Будучи человеком простым и неприхотливым, капитан, принимая приглашения альмиранте к трапезе, в светских застольных беседах особо не участвовал, тем более, если за столом присутствовал дон Себастьян. Креольский морской волк чувствовал себя стеснённым присутствием аристократа, несмотря на то, что, принимая на службу очередного дворянина, Анри предупреждал их, что на его кораблях у представителей благородных сословий нет никаких привилегий, и единственный вид субординации здесь основан на корабельных должностях. Все барьеры исчезали только во время боя, когда выживание корабля и команды зависело от слаженности действий.

«Левая рука» адмирала — капитан-лейтенант дон Себастьян Альварес де Толедо-и-Пименталь, командующий солдатами и канонирами, был потомком знатного рода и принадлежал к высшей испанской аристократии. Высокий, стройный брюнет с тёмными, почти чёрными глазами, с иссиня-чёрными усиками над чувственным ртом и клиновидной испанской бородкой, казался Анри одновременно и романтиком, ищущим приключений и славы, и философом, пытающимся найти смысл жизни. Видя благочестивую набожность и юношескую прямолинейность капитан-лейтенанта, Эль Альмиранте решил, что именно они сделали младшего сына герцога Альбы непригодным для придворной службы. Анри неоднократно задумывался о том, что привело к нему на корабль два года назад этого высокородного сеньора. Размышления, основанные на наблюдениях за молодым грандом, привели его к выводу что аристократ задыхался в атмосфере дворцовых интриг, отказывался лебезить и подхалимничать и потому решил отправиться искать себе занятие по душе в Новую Испанию, подальше от двора.

Сам же дон Себастьян о частном адмирале Анри Верне впервые услышал весной 1658 года. Прибыв в Гавану из Севильи, в поисках службы он обратился тогда к губернатору и генерал-капитану Кубы сеньору Диего Ранхелю. Во время обмена новостями губернатор, кроме иного, поведал новоприбывшему аристократу о молодом торговце, подписавшем ещё в 1655 году фрахтовый договор, согласно которому для ведения военных действий против англичан он обязался предоставить свои хорошо вооружённые корабли в распоряжение генерал-капитана. За желание самолично командовать своей небольшой армадой сеньор Анри Верн получил почётное звание «частный адмирал» и с тех пор наносил противнику всё более ощутимый урон.

В то время дон Кристобаль Арнальдо Исаси — бывший губернатор Ямайки, вновь готовился к встрече с полковником Эдвардом Дойли и набирал новое войско. Однажды он уже безуспешно пытался отобрать у англичан оккупированный ими в 1655 году остров, но после почти трёх лет партизанской войны проиграл битву в Лас-Чоррерос. По совету сеньора Диего к бывшему губернатору Ямайки и отправился дон Себастьян, жаждущий добыть славы и показать свою доблесть и воинское искусство, добросовестно вбиваемое в него славными учителями во дворце отца. Дон Кристобаль с удовольствием принял молодого аристократа и предложил ему должность капитана небольшого отряда ополченцев.

Ранним утром 20 мая 1658 года четыреста шестьдесят семь солдат и около сотни офицеров погрузились на четыре транспортных судна и в сопровождении трёх галеонов отправились освобождать Ямайку от захватчиков. В предрассветном тумане следующего утра они уже высаживались в устье Рио-Нуэво. На второй день высадки их обнаружили три корабля английской береговой охраны. Всё время, пока шёл морской бой, солдаты и офицеры продолжали разгружать транспортные суда, снимать с них пушки и укреплять последними возводимый оборонительный редут.

Испанцам не удалось утопить англичан. Получив незначительные повреждения. те поспешили убраться восвояси. Дону Себастьяну было ясно, что преимущество потеряно, потому как уже через пару дней враг будет знать не только их местоположение, но и количество. Стало быть, встреча с нынешним губернатором Ямайки лордом Эдвардом Дойли будет для испанцев менее приятной, чем планировалось.

Предчувствие не обманули — уже на рассвете 25 июня показались паруса десяти английских кораблей. Бой был неравный, и серьёзно пострадавшие испанские галеоны вынуждено отступили. Дон Себастьян с бессильной досадой наблюдал, как, захватив безоружные барки, англичане высаживали на берег солдат под прикрытием корабельной артиллерии. Армия полковника Дойли значительно превышала спрятанное за редутом войско испанцев даже с учётом тех пяти десятков прибившихся к ней партизан. Попытавшиеся помешать высадке испанцы были атакованы с кораблей и тут же ретировались за свой редут.

Воодушевлённые этим англичане сняли с кораблей тяжёлые пушки и вместо того, чтобы штурмовать редут, стали безнаказанно обстреливать его из этих мощных дальнобойных орудий, коих не было у испанцев, и чья слабая малокалиберная артиллерия могла лишь бессильно давать о себе знать редкими выстрелами, но не более. Даже самому твердоголовому оптимисту в быстро редеющем войске дона Кристобаля было ясно, что конец близок, а путь отступления захвачен врагом[32]. Но, видимо, святой Себастьян Римский — покровитель дона Себастьяна и всех солдат — услышал молитвы своего тёзки и послал неожиданную помощь.

Никто в испанском лагере не заметил приближения боевых кораблей торговца. Грохот мощных пушек, вдруг влившийся в мерную канонаду англичан, прервал отчаянную молитву готовящегося к неминуемой смерти молодого аристократа. Свист ядер, летящих на редут, прекратился. Дон Себастьян выполз из небольшого рва, прикрытого от палящего солнца ветками и увидел, что грязные измученные люди тоже покидают свои укрытия, прислушиваясь и крестясь. Всё ещё пригибаясь, он поднялся на земляной вал и пролез через пролом в деревянной стене редута. Вытерев с лица пот грязным рукавом рубахи и глянув в сторону английского лагеря, уже почти простившийся с жизнью офицер истово перекрестился и во всеуслышание послал слова благодарности своему святому. Окутанная облаками дыма армада под торговыми и испанскими флагами, посланная Провидением явно по заступничеству святого Себастьяна, била по ненавистным англичанам, взяв в полукольцо их эскадру.

С высоты земляного вала было видно, как солдаты лорда Дойли разворачивали часть пушек и тащили их на пляж для защиты своих кораблей. Внезапно дон Себастьян почувствовал прилив сил. Он вернулся сквозь пролом обратно в лагерь и стал искать глазами дона Кристобаля. Не найдя его, воодушевлённый дон Себастьян вдруг окрепшим голосом стал подавать команды уцелевшим испанцам.

Пока молодой офицер, получивший своё первое боевое крещение, собирал остатки войска, молодой торговец, уже не раз топивший английские и помогавшие им пиратские суда, отдал приказ фрегату и бригу подойти ближе к берегу и обстрелять английские батареи, пока они не успели развернуть к морю тяжёлые пушки.

Дон Себастьян, вокруг которого уже собрались выжившие офицеры, подняв к небу шпагу, обратился к солдатам с пламенной речью. Он понимал, что силы неравны, что англичан много, очень много, но теперь бог был на стороне испанцев, и они это чувствовали. С каждым словом молодого офицера рос и крепчал боевой дух стоявших перед ним людей. Испачканные землёй, потрёпанные, голодные, уставшие прятаться в ожидании смерти, они вдруг обрели уверенность в своей правоте. Даже раненые, но способные держать в руках оружие, присоединялись к тому, что теперь уже снова можно было назвать войском.

— Мы испанцы и, с нами Бог! — кричал дон Себастьян.

— Да! — гулким рокотом отвечала ему сотня глоток.

— Мы утопим англичан в их же крови! — призывал молодой капитан.

— Да! — перекрикивая пушечную канонаду, неслось в ответ.

— Мы вернём Испании Ямайку! — голос дона Себастьяна звенел, как стальной клинок.

— Да! — ещё сильнее отзывались люди.

— Веди нас! — сказал дону Себастьяну один из стоящих рядом офицеров.

И он повёл…

Сантъяго! Сантъяго и а эйос[33]! — разнеслось над лагерем испанцев, и они побежали по равнине чёрным потоком, сметая на пути растерявшихся от неожиданности англичан. Далеко впереди громыхали корабельные пушки, застланные от жадных глаз густым сизоватым дымом. Дон Себастьян не внимал течение времени. Весь забрызганный кровью он рубил и колол направо и налево. И только уставшие до изнеможения руки указывали на то, что бой был долгим. Услышав впереди испанскую речь, капитан остановился. «Мы победили!» — понял вдруг он и оглянулся. Обессиленные, перепачканные грязью и кровью испанцы втыкали в землю пики и шпаги и радостно кричали, упав на колени и подняв к небу руки…

После того, как всем раненым была оказана помощь, когда были подсчитаны потери обеих сторон и похоронная команда стала предавать земле убитых, началась погрузка на корабли. Захватив больше половины английской эскадры теперь уже бывшего губернатора Ямайки полковника лорда Эдварда Дойли, люди частного адмирала Анри Верна спешно ремонтировали свои и призовые корабли, готовя их к отплытию в форт Кагуэй. Вот тогда-то, уже умытый и почистивший свой колет, дон Себастьян впервые встретился с Анри.

Сеньор частный адмирал на допрос пленённого лорда Дойли пригласил дона Кристобаля и дона Себастьяна, ставшего не только героем битвы, но и правой рукой ещё не вернувшегося в столицу острова, но всё же уже не считавшегося бывшим губернатора. Наблюдая за ведущим допрос сеньором Анри, дон Себастьян невольно восхищался этим простолюдином, подсознательно сравнивая себя с ним. Они были примерно одного возраста, но какая огромная разница в достигнутом между ними! Плебей, который сошёл на берег Новой Испании без единого мараведи, через шесть лет уже имел собственную армаду, славу и уважение во всех слоях Тиерра Фирме. Он же, представитель высшей испанской знати, отказавшись от придворной карьеры, стал искателем приключений и, получив офицерский чин от дона Кристобаля благодаря своему происхождению, едва не погиб в первой же военной операции, теперь обязан жизнью этому плебею! Желание как можно лучше узнать человека, явившегося в ответ на горячие молитвы, дабы разгадать секрет его успеха, и какое-то непреодолимое влечение, рождённое ощущением судьбоносной встречи, заставило дона Себастьяна на время унять присущую всем аристократам спесь. После того, как был взят форт Кагуэй и почти без боя под испанскую корону вернулась столица острова — город Сантьяго-де-ла-Вега, дон Себастьян распрощался с губернатором и пошёл проситься на службу к сеньору торговцу.

— Я пришёл к вам с необычной просьбой, сеньор Верн, — мягко сказал аристократ, внимательно разглядывая Анри, стоявшего перед ним, склонив, согласно этикету, голову.

— Чего желает ваше превосходительство? — учтиво поинтересовался судовладелец.

— У вас есть офицерские вакансии? — голос аристократа был тихим и бесстрастным.

Анри нужны были люди. Среди прочих он потерял и Эктора Рольдана — командира пехоты. Эль Альмиранте, как теперь, не сговариваясь, называли Анри все его люди, ещё не догадываясь, куда клонит дон Себастьян, ответил:

— Да, ваше превосходительство.

— Я прошу у вас место офицера на общих основаниях и даю вам право общаться со мной на равных.

Это было более чем неожиданно. На службе у Анри было много дворян, но одно дело идальго, чей статус был немногим выше его собственного, а их имущество, обычно, ограничивалось тем, что они имели на себе. Другое дело — испанский гранд, представитель наивысшего сословия, которое не только имело право сидеть в присутствии короля, не снимая шляпы, но и единственное смело называть Его Величество «братом». Даже Фернандо, попав к Анри и попросившись к нему на службу, будучи в то время наследником славного рода, дабы не смущать работодателя, скрыл своё истинное имя и положение. Теперь же Анри оказался в сложной ситуации: не будь они с доном Себастьяном представлены друг другу, тот, по одному ему известным причинам решив наняться на службу к плебею, мог бы утаить своё происхождение, и вопросов бы не возникло. Подумав, Эль Альмиранте решил воспользоваться разрешением гранда и поднял на него глаза. Пристальный взгляд торговца, как показалось аристократу, пронизывал насквозь, заглядывая прямо в душу.

— Ваше превосходительство осознаёт, что ему придётся не только подчиняться мне и капитану Энрике, который так же не благородных кровей, но и блюсти дисциплину и порядки, заведённые на моём корабле? — наконец проговорил Анри. — К тому же я привык, что мои приказы выполняются немедленно и беспрекословно, — добавил он, продолжая глядеть в глаза дону Себастьяну.

— Если бы это смущало меня, адмирал, разве бы я пришёл сюда? — ровным тихим голосом произнёс аристократ, так же пристально глядевший на торговца, словно тоже старался увидеть душу своего собеседника. — Я готов подчиняться регламенту и не претендую на иное обращение к себе чем обусловленное мои чином. Что же смущает вас, сеньор Анри? Дело лишь в моём происхождении или и во мне?

— Всё, что я пока знаю о вашем превосходительстве — это имя, а происхождение на моих кораблях не является ни привилегией, ни недостатком. Капитан-лейтенант, на должность которого претендует ваше превосходительство, кроме иного, отвечает за порядок. Учитывая то, что я не приветствую телесные наказания, вашему превосходительству придётся найти способ завоевать авторитет не только у солдат, но у всей команды. Ваше превосходительство уверен, что справится? — Анри говорил, продолжая рассматривать аристократа, не потерявшему некий шарм даже в сильно истрёпанной в бою у Рио-Нуэво одежде.

Дону Себастьяну вдруг захотелось рассказать этому молодому, но такому уверенному в себе человеку, как он поднял и повёл за собой солдат, но вовремя остановился. Он осознал, что смог это сделать лишь потому, что этот богато и со вкусом одетый простолюдин неизвестно откуда явился со своими армадами в ответ на его — дона Себастьяна — молитву. Подумав ещё мгновение, он, выдерживая пристальный взгляд Анри, ответил тихо, но с вызовом:

— А вы проверьте.

Красивое лицо аристократа оставалось серьёзным, но в глазах вспыхнули озорные искорки. Анри с задумчивым видом отошёл к окну и некоторое время рассматривал лениво перекатывающиеся волны. «Зачем гранду идти в подчинение к простолюдину и менять уют дворца на душный закуток в офицерской каюте? — не давал покоя вопрос, на который не было даже намёка на ответ. — Ну что же, рано или поздно всё становится очевидным!» — и, повернувшись к соискателю, Эль Альмиранте как-то совсем буднично, словно равному, сказал:

— Найдите нашего главного боцмана Диего Маркеса. Пусть он ознакомит вас с правилами, поставит на довольствие до прихода в Белиз и представит команде как нового капитан-лейтенанта, — и показал рукой на выход из каюты, давая тем самым понять, что разговор окончен.

С тех пор прошли два года, насыщенные событиями и богатые боями. Дон Себастьян быстро втянулся в корабельную жизнь с её склянками, ходящей ходуном палубой, хлопками поймавших ветер парусов, ядрёными солдатскими шуточками, весёлыми плясками и заунывным пением моряков. Он давно уже был принят этой разношёрстной корабельной семьёй, где испанские католики дружно делились солониной с нидерландскими протестантами, а под пятиструнную испанскую гитару пелись не только испанские, но и итальянские, голландские и французские песни. Но только в бою по-настоящему исчезал незримый барьер, отделявший аристократа от всех остальных. И лишь беседы с Анри во время спокойных переходов за игрой в шахматы да приглашения к адмиральскому столу напоминали дону Себастьяну о прежней светской жизни. Они были такими разными — карибский торговец и испанский гранд, поступивший на службу к этому торговцу, но в то же время такими похожими своим презрением к смерти и верой в справедливость. Между ними была огромная классовая пропасть, но она не помешала им искренне уважать друг друга. Как же всё-таки причудливы помыслы твои, Господи!