Конан и Пришелец из другого Мира

Больше никто из них ничего не сказал, пока Конан запихивал немудреные пожитки в освободившуюся седельную суму, бурдюки из которой он уже выкинул за пятнадцать предыдущих дней пути, и забрался в седло. Молча он снова подал женщине руку.

— Мы… Не будем разве брать воду на дорогу? — она запрыгнула уже довольно легко, словно всю жизнь этим занималась. Впрочем, кто знает — может так и было?

— Сколько дней пути осталось до Порбессии?

— Нисколько. К завтрашнему утру приедем даже на такой медлительной кляче, как у тебя.

— Красавчик вовсе не медлительный. Он — опытный. И напрасно нестись вперёд сломя голову не привык. Впрочем, как и я.

— Ну я рада. За вас обеих. Значит, я — в надёжных руках. И копытах.

Конан усмехнулся:

— Дай-ка кое-что я уточню. Ты что — думаешь, что мы будем ехать всю ночь?

— Ну да, я так и думала.

— Неправильно ты думала. Мы не будем торопиться, и сделаем ещё одну ночёвку. На пару дней моей воды и еды должно хватить даже нам обеим. И коню. А там — разживёмся в столице и пищей и водой. Надеюсь, там-то какая-нибудь река есть?

— Есть, конечно… Река довольно большая — Дорсай. По ней от моря даже заходят корабли. Правда, небольшие. И плоскодонные. И — весной. Сейчас-то река обмелела…

— Всё понятно с вашей «большой рекой».

Теперь за реку обиделась, как до этого Конан — за коня, Резеда:

— Ой, скажите пожалуйста, какие мы «виды видавшие». Уже нам и река в пятьдесят шагов — ручей недоделанный!

— Да нет, река как река. А ты других не видала?

— Н-нет.

— Да и ладно. Все они устроены одинаково. Текут себе и текут. Главное, чтоб воду можно было пить.

— Из Дорсая — можно. Но… А какие ты видел реки?

Конан не видел проблемы в том, чтоб поговорить. Ведь за спокойной ни к чему не обязывающей беседой время летит словно быстрей, а дорога несложная: после того, как её показала Резеда, и рука варвара направила Красавчика туда, конь Конана и сам прекрасно двигался по утоптанной, но не разбитой колеями телег, тропе, шириной даже чуть больше, чем та, на которой Конан встретил оставшихся в живых «горе-делегатов»:

— Разные. В Аквилонии, например — Акшерон. У устья делится на восемнадцать рукавов. Каждый — шагов по сто в ширину. А там, где стоит столица — ширина шагов в восемьсот. И порт там огромный — у причалов можно разместить до ста двадцати больших морских галер. Ну, или вот, скажем, Гинга — в Вендии. У города Каликутт его ширина даже больше, чем у Акшерона. Но воду из Гинга пить нельзя: после того, как он выходит из гор, он протекает по глинистым равнинам, и несёт очень много глины. Поэтому мутный и жёлтый в нижнем течении. А на вкус… Словно пьёшь вот именно — глину.

Видал я и Понт Эвгсинский. Тот славится ну очень быстрым течением, и неширок — всего-то сто пятьдесят шагов! — но уж такой холодный и глубокий! Ни один нормальный человек не сможет переплыть — ему сведёт судорогой руку или ногу, и — прости-прощай, глупый бедолага!

— А ты-то откуда знаешь? Переплывал, что ли?

— Пришлось однажды. Вон: видишь, дырка в плече? — Конан продемонстрировал затянувшийся, но всё ещё отлично различимый шрам, — тугарская стрела! Чтоб вынуть, пришлось потом переломить. Так что — нырял. Правда, под водой даже я не могу проплыть без дыхания больше пятидесяти шагов. Но меткий стрелок у них, к счастью, нашёлся только один. А то не смог бы переплыть и я.

— А ты не боишься ледяной воды?

— Нет. Я же — киммериец. У нас других рек или родников и ручьёв и не бывает. Те, кто с детства не привык, говорят, что от нашей воды у них зубы ломит.

— Надо же… А в каких ещё странах ты был?

Конан, усмехаясь про себя, неторопливо рассказал про Куш и Стигию. Про Гирканию и Замору. Резеда, вначале несмело, но потом всё чаще и с нескрываемым любопытством спрашивала про всё: людей, города, одежду, обычаи и обряды…

Так, за неспешным рассказом, они и добрались к вечеру до места, которое, как посчитал варвар, подходит для ночёвки: несколько кустов всё того же саксаула, и — голая степь вокруг. Резеда оглядывалась вокруг, пока ещё с седла, с явным подозрением:

— А почему ты считаешь, что здесь остановиться лучше, чем, скажем, возле вон того дерева?

— Объясняю. — Конан уже привык, что тем, кто не владеет такими инстинктами воина, как он, то есть — обычным людям, нужно всё объяснять, — Дерево — живое. Значит — рядом есть вода, и ветки с него бесполезны как топливо. Кроме того, рядом с ним имеются подозрительно выглядящие камни — за такими очень удобно подкрадываться. Ну а главное — в камышах, что виднеются чуть левее — да, вон там! — наверняка скрыто что-нибудь вроде болотца. Воду оттуда пить наверняка нельзя, она солоноватая и затхлая, заросшая какой-нибудь ряской и кишмя кишит личинками комаров и лягушками. А если б вода была проточная и чистая, рос бы не камыш, а что-то другое, вроде платанов, диких яблок, или урюка. Ну, на худой конец — ивы. Ну а вот змей там — наверняка полно.

— Храни нас Мирта Пресветлый! — Резеда передёрнула плечами, — Может, тогда нам стоит отъехать чуть назад?

— Нет, назад — тоже смысла нет. Уж больно много там вдоль песчаных сопок понарыто нор: наверняка в таких живут и мыши и тарантулы.

— Бэл! Когда ты так говоришь, мне вообще не хочется слезать с твоего Красавчика!

— Ерунда. У меня есть верёвка из овечьей шерсти. Размотаем вокруг одеяла, и ни один тарантул не сунется. Они овец боятся пуще, чем огня.

— Я смотрю, ты и правда много чего знаешь. И подготовился… Основательно.

— Да. Но — давно. Эту суму я собрал в первый раз лет этак пять назад, когда бросил корсарство, да подался в наёмники. (Пресытился я морем.) Да так с тех пор и не расстаюсь. Только меняю в ней то, что использовал или израсходовал. И докладываю — то, что может пригодиться в тех или иных условиях. Для работы. Ладно, хватит прохлаждаться. Вон — подходящие кусты. Ты — туда, я — направо.

Справив нужду, Конан начал распаковывать вещи, и обустраивать лагерь, вскоре появилась и Резеда. Она как-то подозрительно ёрзала. Конан не удержался:

— Укусы комаров на мягком месте лучше не расчёсывать. Лучше не станет, а вот какую-нибудь чесотку подцепить в таких малярийных местах можно запросто.

— Вот уж спасибо так спасибо! За предупреждение. Правда, запоздавшее на пяток минут. А раньше не мог сказать: так мол и так! Там наверняка полно комаров! Покусают!

— Мог. Но думал, ты и сама всё понимаешь. Или у вас в селении комаров не было?

— Были, конечно… Но эти — просто зверюги какие-то! Уж так накинулись — словно недели три голодали!

— Возможно, кстати, что так оно и было. По вашей дороге больше месяца действительно никто не ездил.

— Ха! Да кто бы по ней ездил, кроме нас?! А мы… Говорю же: окончилось полным крахом наше посольство! — Резеда опять помрачнела, и поспешила отвернуться.

— Не расстраивайся. Если ваш султанишка, или, что вероятней, его главный вазир с его главной советчицей раскошелятся — я постараюсь отомстить. За ваших. Ну, и за всех остальных.

— Ох… — Резеда только вздохнула, затем закусила губы, — Конан! Ты, конечно, бугай здоровый и много знающий. Опытный воин. Профессионал. Но против магии…

— Резеда. Если не хочешь, чтоб я тебя отшлёпал, лучше замолчи. Незачем сеять панику в наших доблестных рядах!

Поужинали тем же, чем и завтракали. Правда, на этот раз Резеда ела побольше, и даже причмокивала, когда попадался особо сочный кусочек сухофруктов:

— Хорошая у тебя курага! И миндаль. И сушёные фиги.

— Горные. Из Зингарских провинций Кошт и Рогон.

— А что — есть разница?

— Конечно. Нет, кто не знает — тому и правда — нет. А так, именно тамошние сухофрукты стоят на базарах всего средиземья вдвое-втрое по сравнению с местными… Но зато уж хранятся без потери вкуса, и плесени, пять-семь лет!

— Ух ты… Не знала.

— Да и ладно. Не заморачивайся зря. Вряд ли пригодится. Обычно вы, женщины, такой информацией стараетесь голову не засорять. Вам бы — побольше бытовых моментов. Скажем, где чего подешевле найти на продуктовом базаре. Или шмотки на вещевом — тоже подешевле, да помодней. И чтоб потом ещё постоять с соседками потрепаться, обсудить покупки, да перемыть кости подругам. И родственничкам. И прочее такое.

— Ах, вот значит, как ты думаешь о нас, женщинах?! Теперь понятно, почему ты до сих пор не женат!

Конан позволил себе поухмыляться:

— Да, подловила ты меня… Невысокого я мнения о женщинах.

— Хам. Ну а о ком ты высокого мнения?

— Ну… О себе. О наиболее выдающихся коллегах по ремеслу. О сильных воинах. Тут, понимаешь ли, такая проблема. Те, кто силушкой не вышел, обычно стараются пролезть в какие-нибудь руководители. Или в крайнем случае — прихлебатели руководителей. То есть — стараются хитрить, и готовы на подлости, интриги, подсиживания. Словом, пойдут по головам, а если надо — и по трупам. Ну а уж те, кто посильней да поздоровей, и не слишком заботится о целости и неповреждённости своей шкуры, идут в такие как я. И в начальники лезут редко — разве что совсем уж амбициозны. Или — чуют, что так будет лучше для дела. Вот и получается, что я уважаю простых, но здоровых. А не хитро…опых с…аных интриганов-проныр.

— То есть — среди твоих предпочтений тупые но здоровые качки?

— Ну ты заладила… Говорю же — мы не качаемся. Это — следствие нашего образа жизни. И работы. Но, в-принципе, так оно и есть. Кстати, вот тебе назад все твои причиндалы и кинжал: попрячь в… э-э… те места, откуда я их вчера вынул. И приготовься.

Сейчас начнётся.

— Что — начнётся?

— Да то, что уже началось. Встаём. Спина к спине!

К счастью, Конану не пришлось повторять, потому что теперь Резеда и сама увидела и услышала их: со всех сторон к ним неслись, пока бесшумно, и на всех четырёх лапах, несколько десятков тех, кого Конан уже отлично знал по описанию Велемира, а Резеда, похоже, видела: во-всяком случае, она не завопила: «мамочки!», или не кинулась наземь, закрыв голову руками, а с большим удовольствием схватила во вторую руку протянутый Конаном огромный, и похожий скорее на полсабли, кинжал. И вовремя!

Конан успел только крикнуть: «Не позволяй им себя укусить!», как вся стая накинулась на них с громким визгом и рёвом, и расслышать уже так и так ничего бы не удалось!

Первых нападавших, которые за десять шагов от них всё-таки вскочили на ноги, и теперь двигались медленней, что, очевидно должно было как-то компенсироваться удобством в обращении с впечатляющими длиной и остротой когтищами передних лап, и зубастых морд, Конан встретил традиционно: кинжалами.

Оставшиеся у него девять стальных зубьев очень быстро, так, что Резеда даже не успевала следить, нашли себе цели: девять монстров, ростом с неё, словно от ударов кувалды отлетали назад, и теперь громко верещали, дёргаясь в судорогах предсмертной агонии. Похоже, рука её напарника была отлично натренирована: все кинжалы вонзались точно в центр груди, наверняка пронзая чёрные сердца!

Но радоваться тому, что число нападавших сократилось на добрую треть, явно было рано: остальные, словно не замечая жертв среди своих, наступали на них плотным кольцом, вереща и рыча точно так же!

Конан вдруг нагнулся, и выхватил головню из костра. Проорал:

— Держи лучше это! Вначале тыкай в морду! Старайся попасть в глаза!

Сам он, судя по всему, в головне для дополнительного освещения в наступивших сумерках не нуждался: метнувшись словно молния к ближайшему нападавшему, варвар напрочь снёс тому голову с одного удара. Но киммериец не остановился, и обежал весь круг тварей, сомкнувшийся вокруг костра, рубя, коля, и щедро раздавая пинки и проклятья!

Резеда действительно тыкала своей веткой во все приблизившиеся к ней морды, с кровожадным удовлетворением отмечая, что тварям это явно не нравится, если сказать мягко: они, шипя и тряся головами, отскакивали от пламени, иногда даже начиная протирать полуослеплённые-полуобожжённые глаза!

Будучи реалисткой, женщина понимала: варвар прав! Воин или рубака из неё — аховый. Поэтому хорошо, что он дал ей оружие, действующее с достаточно длинной дистанции, а то точно — покусали бы. Или поцарапали! Подумав, она даже сунула за пояс оба кинжала — свой и Конановский, и схватила во вторую руку ещё одну ветку-факел!

Это сработало: тварей отгонять стало легче. Правда, так они не убивались, но Резеда уже поняла, кто здесь будет монстров убивать.

Конан между тем, даже не остановившись, начал второй круг: за его спиной верещали, пытаясь приладить назад отрубленные конечности, или затолкать обратно во вспоротое брюхо вывалившиеся кишки, раненные монстры. Как вскоре поняла Резеда, киммериец вовсе не ставил себе целью убивать сразу, и приканчивать во что бы то ни стало. Нет — он хотел пока хотя бы временно обездвижить как можно больше нападавших, и лишить их таким образом возможности драться. И сделать это он старался как можно быстрей: меч в одной и кинжал в другой руке буквально сливались в какие-то подобия сверкающих в отблесках костра полукружия и зигзаги, а враги падали как подкошенные чуть ли не охапками: словно какой-то гигантский косарь косил сено!.. Причём косил очень быстро.

Не прошло и минуты, как стоящих на ногах, а точнее — задних лапах, не осталось. Но Конан вовсе не утихомирился, как наивно посчитала было Резеда: он всё так же стремительно зашёл на третий круг, теперь уже — вот именно безжалостно добивая ползавших в своих кишках и лужах крови, монстров.

Как поняла женщина, киммериец старался действовать максимально надёжно и эффективно: только когда последняя из сорока с лишним голов оказалась отрубленной, он позволил себе остановиться. Внимательно осмотрелся. Доотрубил голову, что ещё болталась на обрывках кожи и мышц шеи. Вытер со лба пот, и блеснул оскалом белых зубов:

— Вроде, все! Меня… Не ранили. Ты — как?

— Нормально. Цела.

— Хорошо. Ну, как тебе «работа» наёмника? Привлекательна?

— Не знаю, что и сказать.

— Да ладно уж — я привык к твоим ругательствам.

— Ну тогда вопрос: обязательно было изображать передо мной гнусную мразь, и добивать беспомощных и уже не могущих сражаться?

— Мне ни перед кем никого изображать не надо — запомни это, наивная и милосердная женщина. Я действую только на основе моего личного опыта. И знаний.

— Оп-па! Оказывается, ты знаешь про этих тварей что-то такое, чего не знаем даже мы, жители Порбессии?!

— Ну… Можно и так сказать. Правда, не надейся, что я раскрою тебе свой источник информации. Но! Я точно знаю, что если не отрубить голову — чудища могут воскресать. И восстанавливаться. Например, полуотрубленная конечность очень даже запросто прирастает назад. Или вместо даже полностью отрубленной просто отрастает новая. И разрезанный живот, если впихнуть обратно кишки — тоже заживает. Словом, способности к самовосстановлению у этих тварей — потрясающие. Сравнить могу только с теми же ящерицами: ну, помнишь же, наверное, что если тем оторвать хвост, или лапу — через какое-то время просто вырастут новые.

Резеда какое-то время молчала, переваривая. Затем спросила:

— Сколько их было?

— Сорок три. Нападавших. И ещё двое, поменьше, — наблюдатели. Но они сейчас уже слишком далеко, чтоб преследовать их. И наверняка скрылись в какой-то подземной дыре: вон, я же тебе эти камни показывал. Но туда я ночью, да ещё один, точно не полезу!

— Вот это да! А как ты увидел их, этих наблюдателей?!

— Да очень просто. Обратила внимание, что я даже когда разжигал наш костерок, да и потом, старался на него не смотреть?

— Да. — Резеда и правда, поймала себя на том, что сама-то пялилась в пламя во все глаза, надеясь, что оно — их спасенье от монстров, и кошмаров ночной темноты.

— Ну вот и заметил. Потому что зрение не притупилось, как у тебя.

— А почему…

— Привычка. Даже если бы от нас там, снаружи, никто не прятался, и никто бы на нас не напал, осмотреться нужно было. С другой стороны, останавливаясь так близко к логову врага, мы так и так не должны были беззаботно дрыхнуть. Нет: мы должны были бы караулить. По очереди. Вот сейчас, например, после ужина — твоя вахта первая.

— Конан! Уж не хочешь ли ты сказать, что мы прямо вот здесь и останемся ночевать?! Среди всех этих трупов и кровищи?!

— А что тебя так напрягает? Мёртвые же не кусаются?

— Конан! Не изображай мне тут бесчувственную и циничную скотину! Ты — не моральный урод! И должен понимать…

— Что у такой исключительно тонкой и чувствительной натуры ещё имеются какие-то пережитки от старой, впитанной, так сказать, с молоком матери, морали. И та дурацкая штука, что зовётся в просторечии совестью. Понимаю.