Довмонтов меч

В прежние времена Новгород, Псков и Полоцк брали богатую дань с земель, где живут ливы, куры, латыши и эсты. От Двины до моря ходили дружины русских князей в полюдье. А чтоб было где отдохнуть от походов и где укрыться, построили русичи в те же древние годы крепости и одну из них, выросшую в большой город, назвали Юрьев. В честь князя Юрия Владимировича, который её и выстроил в 1030 году. Земля эта звалась Ливонией, и постепенно северная её часть навсегда отошла к Новгороду со Псковом, южная же — к Полоцку. Однако ничего в человеческой жизни не бывает навсегда.

Через полтора века, летом 1158 года, на Балтике разразилась страшная буря, и корабль бременских купцов нашёл убежище в устье большой реки. Те купцы завели с местными жителями, не знавшими денежного обращения, меновую торговлю. Обменом обе стороны остались довольны, и купцы поставили два небольших поселения, огородив их деревянной стеной.

Торговля развивалась успешно, и бременские купцы ежегодно стали снаряжать корабли, наполняя их всем, что может дать культурная страна диким нехристианским народам: сукнами, топорами, бочонками с вином, яркими украшениями для местных дам. Спустя тридцать лет бременскому архиепископу пришла счастливая мысль послать католического монаха Мейнгардта для проповеди Святого Евангелия среди туземцев. Монах получил разрешение у полоцкого князя, построил посреди поселения маленький храм и даже обратил несколько язычников. К печали его, язычники крестились неохотно, а окрестившись, тут же грабили немецких купцов и вновь впадали в язычество. Монах решил обратиться к Папе Римскому за помощью.

Папа Римский Целестин III объявил крестовый поход для приведения в веру Христову диких народов и во главе поставил епископа Бартольда. Крестоносцы высадились в том же месте, куда сорок лет назад буря загнала бременское судно, но язычники встретили их недружелюбно. Было большое сражение, после которого души многих рыцарей отошли в рай, в том числе и самого епископа. Однако рыцари привели туземцев к покорности. Новый епископ, присланный Папой Иннокентием III, основал в 1200 году на месте недавней битвы город Ригу, а спустя два года — и орден рыцарей меча, который называли также Ливонским орденом.

Полоцкие князья, увлечённые вместе с другими русскими князьями междоусобными спорами, оказались слабыми, чтобы воспротивиться немецким рыцарям, обосновавшимся на их территории. Каждый год рыцари захватывали у них новые земли, а скоро уже и Новгород со Псковом с трудом оборонялись от них. Так внезапно, на глазах враждующих между собой русских князей, в их северных землях появилось новое мощное государство, оно называлось Ливонией и подчинялось Священной римской империи. Управлял же им магистр из Риги.

Множество рыцарей из Европы, которые прежде гибли под ударами сарацин в дальней Палестине, потянулись на более близкие места. Здесь было не так жарко и не столь опасно. И если бы не Александр Ярославич Невский от Пскова и Новгорода да Миндовг от Литвы, не было бы уже ни городов этих русских, ни княжеств литовских.

Так одновременно с двух сторон надвинулись на Русь беды. С одной стороны — Орда. В Орду на поклон и унижение ездили высокомерные князья русские, чтобы предстать перед ханом или ханским чиновником и получить у него ярлык на владение своим родовым уделом. Орда не терпела самовольства, каждый двор был переписан татарами и каждый человек мужского пола платил ей дань. Даже Новгород, город вольный и гордый, смирился и дал татарским счётчикам пройтись по всем улицам для исчисления поголовной дани. Смирился и Псков. Однако Орда быстро поняла, что народ русский послушен и второй власти — церковной. Лишь при первом нашествии, когда татары не предполагали жить рядом с русскими княжествами, они с одинаковой свирепостью уничтожали дома, терема и церкви. Уже через несколько лет они перестали обижать православных священников, не брали с них налогов и даже разрешили в столице своей открыть православную епархию. Церковь продолжала объединять людей, разломленных по разным враждебным друг другу княжествам, в единый русский народ.

Не то было с другой бедой. Для рыцарей православные схизматики были хуже язычников. Рыцари желали не только покорить их земли, но и владеть их душами.

Александр Ярославич в последний год жизни, перед отъездом в Орду, послал к новгородскому князю и своему сыну, Димитрию Александровичу, крепкую дружину и повелел идти на ливонских рыцарей. Новгородцы собрали ополчение, на пути к ним присоединился князь полоцкий, племянник Миндовга Товтивил, и вместе они явились перед стенами города Юрьева, который теперь и Юрьевом не звался, а носил имя Дерпт.

Этот старинный русский город долго не поддавался пришельцам рыцарям, да и местные племена эстов и финнов помогали ему, но силы были неравны, и после жестокой осады рыцари захватили его. Они восстановили старые и построили новые укрепления. Теперь город был окружён тройной каменной стеной, и сам магистр ордена, пройдя по ней, назвал город неприступным.

В той битве участвовал и Довмонт. Рыцари всё более напирали на Литву, и Довмонт порешил проучить их, хотя бы на несколько лет отбить желание воевать на чужих землях.

План был обсуждён с Товтивилом, и князь Димитрий Александрович, узнав про него, сердечно обрадовался. Теперь он был уверен, что город возьмёт.

Сначала литовские конники уничтожили несколько мелких отрядов рыцарей на подступах к Дерпту, потом приблизились к его стенам. Но были они не столь многочисленны, чтобы взять город, и рыцари принялись их преследовать. Когда же они узнали, что ведёт воинов сам Довмонт, то поклялись преследовать до тех пор, пока не изловят его и не отвезут в железной клетке к магистру ордена.

Довмонт, постоянно нападая на них и бросаясь бежать, заманивал рыцарей всё глубже в леса. Рыцари были уверены, что если не сегодня, то уж завтра обязательно поймают ненавистного князя. И никто из них не мог догадаться, что идут они в обыкновенную мышеловку.

Лишь тогда они поняли, что нет им выхода из литовских лесов, когда ночью со всех сторон на их лагерь обрушились воины с факелами. Факелы Довмонт приказал изготовить своей дружине, пока с небольшим отрядом водил рыцарей по лесным дорогам. В темноте трудно различить, кто друг, а кто враг. А потому каждый воин Довмонта, пеший и конный, держал в левой руке горящий смоляной факел. Правой же он разил едва пробудившихся, неодетых врагов копьём и мечом.

Так были уничтожены главные силы рыцарей. В тот же день дружины князей Димитрия Александровича и Товтивила штурмом взяли одну за другой все три городские стены. На помощь им Александр Невский прислал и брата своего, всё того же неудачливого Ярослава Ярославича. Длинный, сухопарый и нескладный Ярослав Ярославич большим воинским умением не отличался. Чтобы случайно его не поранили в битве, племянник поставил дядю стеречь обозы. Дядя, уговорившись о своей доле в добыче, честно просидел всё время штурма с десятком воинов посреди составленных в одно место повозок. Добыча была велика, и Ярослав Ярославич поделил её вместе со славой между собой, племянником и Товтивилом.

Довмонту же достался недолгий покой — рыцари не решались появляться в его землях.

Тогда-то, узнав о многих подробностях битвы и восхищенный ими, степенной псковский посадник Гаврило Лубинич впервые и сказал полушутя воеводе о литовском князе:

— Такого бы князя да к нам! А то бы и на Русь, в пару Александру Ярославичу.

— Мечтала курица о соколе, — ответил воевода, — быть ему великим князем литовским. Попомни мои слова!

Оно к этому и шло, да не вышло.

К вечеру с литвинской дороги примчались посыльные. Был среди них и Лубок, сын, которого посадник собрался уж выкупать из немецкого плена.

— Наказать бы тебя, чтоб другие узнали, как исполняют важное дело, да радость не позволяет, — сказал счастливый отец.

Воевода же, когда подступило вплотную то, что казалось далёким, несбыточным, помрачнел.

— Не знаю, Гаврило Лубинич, то ли мы с тобой делаем! Может, вече собрать?

— Он от нас не власти ищет, а обыкновенного крова. Если мы его будем ставить на княжий стол — тогда и вече, и напишем договор. Только поначалу ему придётся креститься. А как крестится, так и смирение обретёт.

— А ежели не станет он менять веру? Как можно язычника допускать к дому Святой Троицы?

— Тут-то мы его и испытаем. Ежели веры не поменяет, тогда ему место на краю Завеличья, пусть там строится со своими людьми, обживается. Уж свой дом он в любом случае станет оборонять, заодно и город. Недолго ему придётся в покое понежиться. Сначала Герденя заявится, потом и рыцари. Лишь бы они не спелись и не пришли вдвоём. А ежели Довмонт заговорит про крещение, тогда можно про княжение думать.

— Да как ты об этом самому великому князю Ярославу Ярославичу скажешь? Или думаешь, он унижение стерпит?

— Тут уж как жизнь повернёт, — ответил посадник. — А пока, Давид Якунович, готовься, завтра встречать выйдешь.

Огненная встреча

еревни пошли чаще, — как всегда, когда город близок. Довмонт приказал остановиться для отдыха около небольшого озера. Женщины воспользовались этим и принялись приводить себя в порядок. Всем хотелось выглядеть перед горожанами получше, даже если и выбрали они судьбу изгнанников. Неожиданно к Довмонту подошёл Лукас фон Зальцбург. Весь путь он проделал пешком, как и остальные пленники, но, в отличие от них, шёл свободно, без конвоя. Да и куда он мог деться на чужой земле — без оружия, доспехов и коня. Никому он здесь был не страшен такой. Иногда он попадался на глаза Довмонту, и каждый раз князь удивлялся гордой осанке стареющего рыцаря. Наверняка было ему нелегко — и рана, и долгая пешая ходьба, — но по-прежнему рыцарь держался прямо, нёс высоко голову.

— Позвольте, князь, переговорить с вами по делу, которое меня весьма беспокоит, — начал он церемонно.

— Говорите, — позволил Довмонт.

— На прошлой стоянке я посоветовался со своими рыцарями и прошу вас об одном: не отдавайте нас горожанам, возьмите в свою дружину.

И хотя Довмонт сам задумывался о том, как быть с этими невезучими вояками, когда они окажутся в Пскове: делать они ничего толком не умеют, даже холопья из них никудышные. Выкупа тоже за них не дождаться. Да и неизвестно, как с ними обойдутся псковичи, могут и казнить. В дружине же они будут как бы под защитой. И оружие с доспехами назад получат. Однако слова Лукаса фон Зальцбурга прозвучали неожиданно. Так сразу в дружину, где проверен каждый воин, недавних врагов не берут.

— Нет, Лукас, то не я решаю. Но обещаю слово за тебя где нужно замолвить.

Опять же были они хотя и добычей Довмонта, но всё же разбойничали на Псковской земле, потому и отвечать должны перед Псковом.

Пока отдыхали, дождались псковских бояр. Их было трое, да ещё сам воевода Давид Якунович. Они подъехали не спеша, сопровождаемые тремя десятками ратников.

Довмонт к тому времени давно уже спешился, с удовольствием прошёлся по зелёной мягкой траве. В стороне ото всех на песчаном мелком берегу, отогнав рукой стаи юрких мальков, испил свежей воды из озера, омыл лицо, руки.

Давид Якунович тоже соскочил на землю, чтобы не разговаривать с князем сверху, с коня, и не торопясь, чувствуя, что за каждым его движением наблюдают все, пошёл навстречу князю.

— То сам воевода, Давид Якунович, — успел прошептать Довмонту посадников сын, но Довмонт догадался и гак.

Они встали рядом — Довмонт был высок, плечист, псковский же воевода оказался ещё шире, зато на полголовы пониже. Был он широколиц, лоб переходил в лысину, которую окружали седеющие волосы.

— Здоров будь, князь! — приветствовал он. — Иных приключений не случилось?

— И ты будь здрав, воевода! Примет нас город?

— Что сам попросишь — то и будет. Погостить ли, навсегда поселиться. Будь спокоен, и людей твоих не обидим, однако и на твою помощь надеемся тоже.

Что ж, такие слова и желал услышать Довмонт.

— Хочу, чтобы ваш город стал домом моим. Будь уверен, понадобится — отдам жизнь за Псков. И люди мои со мной согласны. Спасибо, что нам веришь, Давид Якунович.

Воевода тоже желал услышать именно эти слова, однако насчёт веры молодой князь ошибся. И хотел бы верить ему воевода, да слишком уж много повидал измен и обманов. Не только иноземцы, а брат предавал брата — наводил на родной город чужое войско. А потому был воевода настороже, но вида не подавал.

Князь с воеводой отошли на край поляны, и Довмонт, теперь уже не через посыльных, рассказал о малой схватке с рыцарями на лесной дороге.

— Просятся ко мне в дружину, но это как рассудите с посадником. Скажешь — они ваши.

— Большой вины у них, может, перед городом нет. Оставим их заложниками, а там, смотришь, обменяем на наших.

На том они порешили.

— Для людей твоих место выделено, захотят селиться — пусть строятся. И лес им будет, и камень. — Воевода посмотрел в сторону Довмонтова отряда: — Для баб с малыми детьми и сегодня крыши найдём, не звери. Самого же, если не побрезгуешь, приглашает тебя посадник.

Люди уже были готовы и ждали знака Довмонта.

Поначалу воевода думал сразу сказать про князя Герденю. Но в последний миг себя удержал.

Хорошо ли, едва встретившись, рассказывать о своей слабости, просить помощи. Хотя Довмонт понимал, что не на посиделки и не на распевки его приглашают. А коли он воин, так и придётся ему воевать, защищая новый дом.

Не знал воевода, что первое испытание их уже ждёт. Дорога шла через светлую берёзовую рощу, берёзы стояли не часто, как это бывает в гнилых местах, дорога стала шире, и чувствовалось, что город совсем рядом. Неожиданно ветер принёс запах дыма.

Довмонт ехал теперь впереди отряда, рядом с Давидом Якуновичем. Чуть позади были дядька Лука, псковские бояре.

Они тоже ощутили дым, взглянули друг на друга и заторопили лошадей.

А когда кончилась роща и дорога вышла на широкое поле, вдоль всего дальнего края которого стояли высокие рубленые избы, они увидели и пламя. В лучах солнца огонь, поднимавшийся над крышами, был бледным и накрывал несколько домов.

— Завеличье горит! — крикнул Давид Якунович и, оглянувшись на гостей, погнал коня к пожару.

Псковские бояре, ратники бросились за ним врассыпную по полю. Довмонт оглянулся на свою дружину. Дядька Лука мгновенно понял и согласно кивнул. Долгая сушь сделала своё дело. Как бы ни береглись люди, если неделями палит жаркое белёсое солнце — жди беды. А может, и нечисть какая, пожелав отомстить человеку, наводит на него огонь. Взметнувшись над одним домом, пламя быстро начинает пожирать и соседние.

Так было и теперь. Хотя они спешили, гнали коней, но когда приблизились — уже с десятком домов можно было навсегда проститься. Да и стены соседних, рубленные из толстых брёвен, тоже начинали дымиться.

По наплавному мосту через реку бежали на помощь люди с крючьями, топорами. Вокруг стоял бабий визг и вой, диким ором кричали животные, что были заперты в горящем хлеве. Люди, с перемазанными сажей лицами, вытаскивали из изб, что стояли поблизости, пожитки. А к горящим домам было невозможно приблизиться — такой от них исходил жар. Воздух был раскалён, и пламя, словно передразнивая плачущих баб, упоённо подвывало.

Довмонт понял: стоит немного промедлить, и сгорит весь конец — все дома, что построены напротив возвышающегося детинца на берегу реки Великой.

Ратники, дружинники, оба воеводы, сам князь, не сговариваясь, бросились растаскивать избы — но не те, что уже дымились, к ним и приблизиться было невозможно, и даже не соседние с ними, а те, что стояли чуть дальше. Хорошо, что у каждого воина есть при себе боевой топорик, который и в битве поможет, и в любом деле выручит. Впятером, вонзив топоры в сухие толстые брёвна, они раскатывали избы, оберегаясь от падающей кровли, и оттаскивали брёвна подальше, где им было не страшно пламя. Хозяева жилищ помогали в этом разрушении, потому что только так можно было спасти хоть часть своего добра, а главное — не превратить всё поселение в пепелище.

Неожиданно Довмонт увидел и стареющего рыцаря. Лукас фон Зальцбург, такой же грязный, как многие, упоённо вместе со всеми растаскивал брёвна, выкрикивая яростные немецкие ругательства.

Развалив дальние избы, они пошли на те, которые были ближе к огню, прикрываясь от жара. Рядом с Довмонтом орудовали оба воеводы — дядька Лука и Давид Якунович, оба с почерневшими от гари и блестящими от пота лицами.

— Что, князь, не ожидал такой встречи? — выкрикнул псковский воевода. — Да и я тоже не ждал.

На некоторых дымилась одежда, они бежали к реке, окунались и возвращались обратно. Мокрое платье высыхало мгновенно. Неожиданно рядом с ними оказалась старуха, прибежавшая по мосту с другой стороны реки, оттуда, где высилась крепость и стояла другая часть города.

— Тимофей! Тимофея моего кто видел?! — выкрикивала она, расталкивая людей.

— Где он был, твой Тимофей? — спросил воевода, распрямившись после очередного бревна.

— Где же ему быть, как не в избе! Люди, помогите, сгорит Тимофей.

— Которая тут твоя изба? — спросил Довмонт.

— Да вот же! — И старуха показала на один из дворов, к которому и приблизиться было невозможно.

— Попробуем вытащить его! — Довмонт оглянулся, отыскивая своих воинов. Одному в такое пекло было не войти.

— Стой, князь, — остановил его воевода, — твой немец уже успел.

Лукас фон Зальцбург, только что окунувшийся в реку, замотав голову чем-то мокрым, в обгорелых ошмётках, уже входил в дымящийся дом. Все приостановились, приумолкли, напряжённо ожидая, появится ли он назад.

И рыцарь появился, держа на руках короткое, без ног, тело.

— Тимофей! Добрый был воин и щитник знатный, — проговорил воевода, по-прежнему следя за немцем.

Рыцарь, держа безногого старика на руках, сделал несколько шагов, пошатнулся и упал вместе с ним на сухую, горячую землю.

К ним сразу подскочили, оттащили их в сторону. Постепенно пожар стал затихать. Дома, которые загорелись первыми, превратились в огромные кучи мерцающих красным углей. Дойдя до пустого пространства, огонь останавливался, лишь горели кое-где нестрашным пламенем прутья и палки, брошенные на земле.

Но не зря рассказывали в других русских городах об удивительных особенностях псковского житья-бытья.

— Мало что все улицы и дворы замощены, всякая улица там — словно единый дом, словно братья и сёстры! — изумлялся какой-нибудь рязанец или суздалец, побывав во Пскове.

А и верно: то ли установил так в забытые древние времена какой мудрый человек, или сами жители порешили однажды, но только главные дела исполнялись во Пскове вместе — улицами и концами. Вместе строили деревянные мостовые, копали канавы, потому Псков и гордился особенной чистотой. А уж если в каком дворе случалась беда — отец семейства погибал по ратному делу, старики ли оставались одни беспомощные, или многодетный вдовец хоронил жену, — улица никогда не бросала их. На то были уличанские старосты, которых выбирали каждый год, да и просто сосед заботился о соседе.

Потому едва одни стали отходить от пожара, а другие даже со смехом вспоминать о своих нелепых поступках во время тушения, как тут же стали и расселяться по дворам, сбережённым от огня. А таких в Завеличье было много больше, чем сгоревших.

— Литвинов надо благодарить, не пошли Бог вовремя литвинов — все улицы бы спалились, — повторяли жители, а потому стали звать их под свои крыши, хотя бы на первую ночь.

Десятка полтора человек — псковитяне и из Довмонтовой дружины — сильно пострадали во время тушения. У некоторых вместо обгоревших волос на голове зияли водянистые раны, у других были обожжены плечи, спины, ноги. Но особенно обгорели немецкий рыцарь и безногий старик, которого он вытащил из дымящегося дома.

И тут перед Довмонтом возник Убайд:

— О страдальцах не думай, князь, мы с учителем поможем им.

— Я помочь, помочь, — согласно закивал старик Ибн Хафиз.

— Кто такие? — удивился псковский воевода.

— Лекари, у рыцарей отбили. Говорят, у себя в стране знаменитые люди, — объяснил дядька Лука.