Довмонтов меч

— О сроднике своём, Лука Нежданович, спроси этих. — И пожилой боярин указал на рыцаря. — И твоего сродника и моего... Оба вчера стояли в дозоре...

Услышав объяснения псковичей, пожилой рыцарь виновато опустил голову.

Воевода хмуро посмотрел на него, горестно крякнул и удручённо махнул рукой.

Молодые воины подвели ещё двоих недавних пленников. За спинами у них были странные коробы с яркими узорами из нездешних цветов. Один, с длинным лицом умной собаки, был лыс, седобород, желтокож, он встал перед князем, ссутулив тощую спину, другой, помоложе, светловолосый, был широк в плечах, он нахально улыбался. Настоящая разбойничья рожа.

— Ты не лыбься, ты князю кланяйся, он — спаситель ваш, — хмуро проговорил воевода. — Что за люди? С вами шли?

— Из города с нами вышли, понадеялись на нашу охрану, — ответил посадников сын Лубок.

Светловолосый в это время сказал несколько коротких фраз на непонятном языке седобородому, и тот немедленно склонился почти до земли, прижав правую руку к сердцу.

Сам же светловолосый продолжал стоять прямо.

— Не сочти за обиду, князь, не могу я кланяться, спина у меня ломана, а коли надо — могу на колени перед тобой пасть. И не насмехаюсь я над людьми, а рот у меня дран.

— Кто такие? — спросил Довмонт.

— Сказались лекарями, — ответил за них посадников сын.

— Врачеватели мы и есть, князь. — Светловолосый продолжал улыбаться, но теперь уже и Довмонт и воевода разглядели вовсе не улыбку, а гримасу у него на лице.

— Давно тебя так?

— А давно, князь, когда мальчишкой был, в Орде.

— Так вы из Орды?

— Я из Орды, а уважаемый Ибрахим ибн Хафиз, он знаменитый врачеватель на своей земле, он из самой Бухары. Ибрахим ибн Хафиз, по-русскому Авраам или Ибн Хафиз, кому как проще.

— А ты сам? Что у тебя за имя?

— Я его ученик и за толмача, потому как в Орде рос и на многих языках могу вести речь. По имени Убайд, обращён в мусульманскую веру.

Знаменитый лекарь в этот момент снова учтиво поклонился.

Где находится такое место — Бухара, Довмонт не знал, но понял, что далеко.

— Спроси, каким ветром принесло их в наши края? — попросил воевода.

— Были званы к самому королю Миндовгу, на службу. Король Миндовг, когда женился снова, хорошего испрашивал врачевателя, вот нас и...

— Так ты к Миндовгу, собака? — Довмонт разъярился мгновенно от этого напоминания про Миндовга и про новую женитьбу, словно хлыстом его ударили. — Вязать обоих!

Лекари испуганно переглянулись. Их сразу оттащили, вновь стали закручивать за спиной руки. Старик что-то лопотал на своём языке, но Довмонт уже на них не глядел.

— А надо ли так, князь? — миролюбиво заговорил дядька Лука. — Подумай сам, им что ты, что Миндовг, что филин ночной. Не их вина, если кто-то где-то там предложил им выгодную службу. Прости уж ты их, пусть теперь тебе служат.

Отряд уже снова двигался, когда Довмонт сказал негромко:

— Ладно, пусть развяжут.

— Ну, лекари, молитесь своим богам, не знаю, какие они там у вас. Говорят, Аллахи. А ещё лучше — благодарите князя! — проговорил воевода, лично, собственным ножом, разрезая их путы. — Дарует князь Довмонт вам обоим жизнь, хоть и ехали вы к его страшному врагу. Только и врага уже нет. Ваше лекарское умение ему теперь не потребно. Да это умение ещё испытать надо, а то назваться легко, служить тяжко. Будете пока при князе.

Седобородый снова склонился в низком учтивом поклоне. И сказал несколько слов.

— Уважаемый Ибн Хафиз говорит, что рад встрече не только с отважным воином, но и мудрым мужем. И ещё он говорит, что часто мучит тебя внутренний огонь — изжога, а ночью под утро ты просыпаешься от боли в животе, — перевёл его напарник.

— Ну есть такое. Откуда вызнали? — удивился воевода.

— Несчастья и радости человека написаны на его лице, отважный воин. И я готов тебя вылечить, потому что эти напасти малые. — Седобородый заулыбался, согласно закивал головой и полез было в короб.

— Потом, — отмахнулся воевода: не тот нынче день, чтобы думать о хворях. Воевода вскочил на коня и отправился проверять дозорных, что шли впереди.

Отъезжая, он с неодобрением покосился на странных животных, которые состояли при лекарях, — вроде бы и лошадь, да не лошадь: ростом не вышли, уши длинные. На животных были нагружены плетёные коробы, они шли спокойно, по дороге схватывая губами молодые листья берёз.

— То ослы, — объяснил Убайд, помогая старику усесться на спину животного, а потом садясь и сам на другого.

Боярский сын Онфим сидел в дупле громадной липы. Липа росла с прадедовских времён, и про неё говорили, будто посажена она была едва ли не самим великим князем Святославом Игоревичем во времена его дикой охоты, когда высмотрел он себе в Псковской земле невесту — будущую княгиню Ольгу. Да в честь этого события будто бы и посадил совсем юное тогда дерево. В последние годы судьбу липы этой стали сравнивать с судьбою самой Руси: была когда-то и Русь юной, так что даже приблудный печенежский князь в конце концов смог завладеть головой того самого Святослава, зато потом, во времена его внука Ярослава Мудрого, Русь стала видной державой среди других стран. Так же и липа выделялась среди других дерев своею могучестью. Но прошли века, и обветшали обе — что великая Русь, что громадное дерево.

Боярскому сыну Онфиму однажды привиделся чудесный сон. Прежде жил он в Великом Новгороде, но голос Господень послал его через дикие чащи, и он долго брёл, обдирая в клочья одежду, пока наконец тот же голос не приказал ему стать на жительство в дупле старинного дерева. С тех пор питался он лишь ягодами, грибами да кореньями, изредка спускаясь из дупла на мягкую травяную землю. Если шли по дороге добрые путники, делились и они с Онфимом своими припасами. Влагу же для пития присылал ему с неба сам Господь. Однако наступила великая сушь, и последнее время приходилось ему вылезать из дупла и спускаться на ближнее болото. Толстый тёплый мох колыхался там под его босыми ступнями, и кое-где из него выдавливалась влага. Эту-то влагу он и пил, словно зверь.

Его спасло питие. Когда он снова спустился в болото, мимо в сторону Литвы проследовал отряд немецких рыцарей, уводя пленённых христиан православных. Сиди он в своём пристанище и будь обнаружен, как знать, не увели бы в полон и его? Из чащи лесной Онфим прокаркал им во след, пожелав рыцарям беды, а православным — освобождения от узилища.

«Князя бы полечить, не меня, — подумал воевода после разговора со стариком лекарем. — Только тут нужны особые настои, да и лекари особенные. А самый верный лекарь его болезни — время».

Довмонт же после напоминания о Миндовге снова стал сумрачен. А ещё недавно при одном только имени «Миндовг» освещалось его лицо радостью и любовью. И знали об этом все. Род человечий уходит вглубь, и не разглядишь его в сумраке прошлых времён. Кому нужна память о предках холопа, если и самого его скоро забудут, едва закроется за ним дверь жизни. Предки княжьих родов помнятся долго, и каждый из них славен делами, о каждом сложена песня. Княжьи роды — они от богов, это достоверно известно. Потому и власть им над простыми воинами дана богами, и женятся они на таких же, как сами, — дочерях князей. У Довмонта и Миндовга было немало общих предков, и род их был един.

— Тебе ли терпеть оскорбление от Миндовга! — уговаривал Тройнат. — Он достоин смерти и получит её!

Оскорбление. Если бы только это. Но в тот миг, когда стало известно о странном конце похорон великой княгини, перевернулся мир.

Довмонт мог перетерпеть многое. В молодости кто не бросает за пьяным столом слов, о которых поутру, на трезвую голову, горько жалеет? Кто по глупости не совершает такого, в чём раскаивается долгие годы? Для того человек и становится взрослым, чтобы научиться прощать. Но го, что совершил великий князь Миндовг с жизнью Довмонта и его красавицы Анны, было не подвластно прощению.

А когда-то всё было иначе. Довмонту было лет шесть, когда в их округе появился громадный вепрь. Незадолго перед этим Миндовг принял крещение, и очень скоро главный римский священник, которого христиане называли отцом, прислал ему грамоту. По ней языческий князь Миндовг превращался в короля литовского. Из-за того крещения среди князей, оставшихся в вере дедов, ходило много споров, даже Довмонт в свои шесть лет слышал их отголоски. Многие князья, и литовские и русские, подвластные Миндовгу, были недовольны.

— Лучше принять христианство от Римского Папы и тем сберечь наши земли от немецких рыцарей, — сказал тогда отец Довмонта. С ним согласились многие.

— Теперь нас не тронут ни татары, ни немцы, — рассчитывали они, — мы же сохраним веру отцов.

Тогда в самом деле пришло несколько мирных лет. Потому князья и устроили большую охоту на чудовищного вепря, потому и съехались к отцу Довмонта.

Шестилетний Довмонт находился при женщинах, а ему, княжичу, смертельно хотелось быть рядом с князьями. И как раз когда слуги подводили уже осёдланных коней, а князья усаживались на них, Довмонту удалось вырваться из-под женского пригляда и оказаться между лошадиных ног. Он прихватил маленький детский лук, игрушечный меч и наивно надеялся: вдруг взрослые, увидев, как он вооружён, тоже возьмут его на охоту.

— Ух какой богатырь! — рассмеялся Миндовг. — Тоже на вепря хочешь?

Великий князь подхватил Довмонта на руки, вместе с игрушечными мечом и луком, и подбросил его высоко.

— Вырастешь вот таким, возьму на охоту!

Довмонт звонко смеялся от счастья, и также счастливо улыбался тогда отец. Отец не зря считал Миндовга близким своим другом. Через десяток лет отец погиб в тяжелейшей битве всё с теми же меченосцами, и Довмонт, справив, как полагалось по заветам дедов, тризну, вокняжился в отцовских владениях.

— Считай, что отец у тебя есть, — сказал тогда Миндовг. — Это я.

То были годы, состоявшие из одних битв. Чужому могло показаться, что Миндовг воевал против всех. Он замирялся с одними князьями, чтобы вместе с ними нападать на других. Подчинял их себе и тут же шёл войной на недавних друзей-соседей. И каждая битва добавляла ещё хотя бы небольшой отрезок к вырастающему на глазах Европы и Золотой Орды новому могучему государству — Великому княжеству Литовскому. Сколько-то лет оно называлось королевством, а потом Миндовг, к негодованию Папы Римского, распростился и с ним, вновь перешёл в языческую веру и отправился громить немецких рыцарей, не забывая посылать своих князей с набегами и на других соседей.

И всюду рядом с Миндовгом был молодой князь Довмонт. Даже жену для Довмонта высмотрел и высватал Миндовг. Юная красавица Анна приходилась двоюродной сестрой жене Миндовга. Литовские князья обыкновенно женились на русских и выдавали замуж своих дочерей за князей из Руси. Вот и дочь свою Миндовг тоже выдал за сына Даниила Романовича Галицкого, Шварна.

— Я старался быть тебе за отца, а теперь прихожусь почти как братом, — пошутил Миндовг, когда отшумели свадебные пиры. — Но скажу тебе по чести: ты мне ближе моих сыновей и дороже брата.

Сказал, да только вышло иначе.

Было ли когда на Руси такое, что каждый день творилось теперь? Ни отцы, ни деды не знали о том. Потому и во Пскове пусть лучше литовский князь, но сильный воин, чем рабство и стыд унижения.

Об этом часто думал степенной посадник Гаврило Лубинич, когда неожиданно в доме его появился впервые дальний сродственник Димитрий. Прибыл он из Литвы не ради безделицы, а с важной просьбой, которая поначалу и самого видавшего многое посадника ошеломила.

Князь литовский Довмонт просил принять его с людьми и дружиной на жительство в город, обещал оборонять его, как родной дом, и не искать для себя ни пустых забав, ни тщеславных утех.

На псковскую сторону в последние годы явилось немало пришлых людей от немцев, пруссов, шведов, литвы. Человек в иноземной одежде не диво для Пскова. На него не оглядываются на улицах, за ним не бегут малые дети, как это бывает в других городах. Только одно дело — просто именитый человек, другое — сам князь Довмонт. Пустила лисица медведя в свою нору пожить. Однако новгородский посадник намыслил когда-то гостей — и тем приумножил величие Новгорода. Такой пример из начальной истории Руси с Гостомыслом и варягом Рюриком не раз вспоминался Гаврилу Лубиничу в эти дни. Новгороду от иноземного князя хуже не стало. Не будет и Пскову.

С князьями Пскову не везло давно. Говоря по чести, кроме Всеволода Мстиславича, что княжил более века назад и чьи мощи поначалу захоронили в соборе Димитрия Солунского, в застенье, то есть за стенами крома, приличных городу князей не было. А жил Всеволод Мстиславич более ста лет назад и уже семь десятков лет как объявлен общерусским святым, а потому и торжественно перезахоронен в Троицком соборе, что построен внутри самого крома-кремля. Князь Всеволод Мстиславич являл городу многие свои добродетели, не то что недавние псковские князья. Взять хотя бы нынешнего великого князя, Ярослава Ярославича, — он тоже покняжил во Пскове словно взбалмошная пролётная птица.

Поначалу псковичи с новгородцами его жалели. Да и как было не жалеть. Когда самонадеянный и горделивый брат Александра Невского Андрей Переяславский поднял мятеж против Орды и Батыевы полчища, руководимые воеводой Неврюем по прозвищу Храбрый, снова обрушились на Русь, грабя или сжигая всё, что стояло у них на дороге, тысячами уводя в полон русских людей, убита была татарами и супруга Ярослава Ярославича, а дети тоже попали в плен. Ярослав Ярославич сидел тогда князем в Твери, и княжество его не избегло разорения. Сам Андрей Переяславский, толкнувший русские княжества на эти бедствия, потеряв всё, бежал в Новгород, только новгородцы его не приняли. Тогда он укрылся во Пскове и жил здесь на странном положении — без чести, без имени, дожидаясь жены. Псков был последним местом, где он мог спасти свою жизнь от татарской расправы. Псковичи терпели его, зная, чем рискуют сами.

Но беда тогда пришла с другой стороны. К городу в который уж раз подступили немецкие рыцари. Князь Андрей, брат доблестного Александра Невского, униженный, потерявший всё — почёт, дружину, власть, — глухо пьянствовал в те дни, когда все мужи псковские отражали внезапное нашествие. Положение спас новгородский полк. Узнав, что он идёт на подмогу, рыцари поспешили убраться. Освободил и князь Андрей от себя их город — бежал дальше, в Швецию.

В Новгороде в то время княжил молодой сын Александра Невского, Василий. Псковский и новгородский полки под его водительством хорошо наказали немецких рыцарей, разбив их в окрестностях Наровы. В те месяцы сам Александр Невский смирял гнев Орды на русичей, ему удалось восстановить мир и покой, так что люди, прятавшиеся в лесах многие дни, стали возвращаться в дома. Живи и радуйся жизни, но нет — теперь забаламутил другой брат, Ярослав Ярославич. Рассорился с жителями Твери и переехал во Псков. Псковичам было неудобно отказать ему во княжении — всё же брат самого Александра Невского. Однако от его княжения остался лишь стыд. Ничего путного не сделав для города, он решил стать заодно и князем новгородским. Наобещал жителям всяческих вольностей, те поддались на его уговоры и объявили своим князем.

Каково же это было узнать Александру Ярославичу?! Огорчившись от неверности тех, кого он столько раз защищал, Александр Невский с дружиной отправился к Новгороду. Узнав об этом, взбалмошный брат его Ярослав Ярославич немедленно сбежал.

И вот он-то скоро после смерти Александра Невского сделался великим князем.

Пусть Александр простил его, когда Ярослав во всём повинился, пусть снова отдал ему в удел Тверь, но, кроме как со стыдом, псковичи не вспоминали тот год.

Димка наконец пришёл в себя, и из горячечных его слов степенной посадник понял, что вместо достойной встречи литовского князя добавилось Пскову новое несчастье. Если верить тому, что он рассказал, получалось, что какой-то шалый отряд рыцарей, которые и в самом деле постоянно забредали на Псковскую землю пожечь да пограбить — хотя сколько уж договоров было писано между их магистрами и Псковом с Новгородом, — наткнулся именно на группу встречающих бояр с малой дружиной, захватил на постое в деревне и повёл вместе с деревенскими жителями неизвестно куда.

Хотя чего уж там неизвестного: не пройдёт и месяца, как оттуда явятся гонцы с предложением о выкупе. И если лучшие люди угодили в плен к разбойникам рыцарям, то уж рыцари возьмут с города свою долю серебра. И конечно, дознаются, что и сын посадника среди пленных. Тут всё вместе — и отцовская боль, и позор, и семейное оскудение.

И теперь надо снова думать, кого послать навстречу литовскому князю.

— Лихие времена, на своей земле, а без дружины дальше посада и не выйти, — сказал с тяжким вздохом воевода, когда посадник всё ему пересказал. — Но за сына ты не терзайся, сына мы выкупим. А может, кого послать вдогон? Я бы и сам пошёл, да нельзя оголять город.

Посадник хотел было сказать ещё об одной боязни: как бы Довмонтовы молодцы, идя одни через Псковскую землю, тоже не наделали бы где беды. Но удержался, а только спросил: — Будем кого нового посылать им навстречу? Надо бы.

С древних времён, когда и людей ещё не было в этих лесах, стоял на звериной тропе этот громадный валун. Возможно, что первый человек, проходящий по той тропе, наткнулся на камень в конце лета, когда змеи выползают на солнце, чтобы, последние разы понежась на нём, добрать тепла да и уйти на спячку в зимние норы. Потому и назвал первый человек этот камень Змеиным. Постепенно и другие люди, что селились в округе, стали звать его Змей-камнем. А века два назад сделался он условленной границей между землями набиравшего силу Пскова и тех, кто тяготел к литам. Граница эта была никем не прочерчена, но все о ней знали и старались попусту не беспокоить друг друга, не залезать в чужие охотничьи и рыболовные угодья, жить, как и положено добрым соседям.

За те века звериная извилистая тропка превратилась в протоптанную лесную дорогу от Литвы на Русь. По ней и двигались Довмонтовы люди. Дойдя до Змей-камня, псковские бояре приостановились, стали советоваться.

— А не послать ли нам в город гонцов? — спросил князя посадников сын.

О том же думал и сам Довмонт. А потому отрядил он вместе с пожилым псковичом и молодым боярином несколько своих воинов, что отличались не только силой да храбростью, но и разумом.

Лучше, если всё будет по-доброму и город приготовится заранее к приходу его людей. Привыкший ко всему воин найдёт себе постель под любым деревом, но жёнам с малыми детьми нужна какая-никакая крыша.

День и место встречи вблизи города они тоже обговорили.

Странна диковинными явлениями Псковская земля.

— Карр! Карр! — кричал с огромной липы ворон. Посмотрели наверх — не ворон это вовсе, а мужик, обросший, дикий.

— Что ещё за птица? — спросил Довмонт, когда поставили перед ним боярского сына Онфима. — Или оборотень? — встревожился князь. Об оборотнях он слышал немало мрачных историй.

— Не птица я и не оборотень, — обиделся человек-ворон, — а раб божий Онфим, человек земной.

— Зачем на дереве поселился? Или крова другого нет?

— Подвиг у меня такой. Желаю служить людям и Господу на путях человеческих.

— Драть его или отпустить? — спросил воевода Лука Нежданович. Довмонт вопрошающе посмотрел на псковского боярина. — Обыкновенное дело. — Боярин пожал плечами. — Слыхали мы о таком во Пскове, рассказывали нам — человек-птица. Живёт в гнезде, каркает на золото, на судьбу.

— Волхв, что ли?

— Кто его знает. Думали, не шпион ли немецкий?

— На лазутчика не похож. Да и смердит от него чересчур, — засомневался дядька Лука. — Отпусти ты его, князь. Не было бы худа: это дело псковское, псковичам и разбираться, пусть его каркает.

— На удачу, на победу в битве накаркать способен? — спросил придирчиво Довмонт.

— Тем и занимаюсь, служу человекам и Господу.

— Ну полезай в гнездо, каркай. — И Довмонт приказал его отпустить.

Боярский сын сноровисто залез на липу и громко, на весь лес, закаркал.