Сад неведения

Небольшой зал районной библиотеки был похож на сад. Полки, набитые от пола до потолка красочными томами, если зажмуриться, напоминали волшебные деревья с разноцветными листьями и плодами, а тесные запутанные проходы между полками — тропинки. Но, в отличие от городского сада, этот совсем был ему не знаком. Дальше двух полок, стоявших у входа, Бакы не заглядывал. Да и не только он — все любители книг, какие были в городке. И не потому, что не разрешалось,— ко всем полкам был открытый доступ. Просто то была чужая по языку сторона, незнакомая.

Когда книги на родном языке, плохо изданные,— это он понял потом, сравнив их с роскошными, незнакомыми томами,— немногочисленные, зачитанные до дыр, были проглочены им несколько раз подряд, Бакы охватила тоска. Как будто добрался до определенной границы, впереди ничего нет, пусто, а назад не хочется поворачивать — все знакомо. Он стоит на перепутье. Чувство утраты гложет его. Он прошел весь свой волшебный сад, и теперь он кончился. Дальше и жить неинтересно, раз нечего больше читать!

Тогда он повнимательнее всмотрелся — нет, не пели там райские птички и не заманивали его. Аллеи затерялись в розовом тумане. То был не его сад — чужой. У него пока не было желания забраться туда, в чужой запретный сад. Там никто никогда не бывал, никто в ту глубь не забирался.

Смотритель сада отлучился куда-то. Ни души вокруг. Тишина. Он стоял в раздумье у черты. Наконец, призвав всю смелость, сделал шаг вперед и очутился среди спелых разнообразных плодов. Запели птицы, ослепительные лучи, проникшие сквозь листья, рассеяли туман.

Впервые он увидел множество одинаковых томов, покоящихся рядом. Зачем столько одних и тех же книг? Потом он заметил, что книги пронумерованы: 1, 2, 3, 4, 5... Больше всего томов было у произведения в зеленой обложке под названием «Бальзак». Роман в красном переплете с двойным названием «Джек Лондон» состоял из четырнадцати томов! Романы же Бакы, как он ни пытался их удлинить, не превышали по объему десяти страниц.

Он осторожно двигался среди томов с чужеземными названиями, боясь к ним притронуться. Но искушаемый змием любопытства, иногда дотрагивался до них и тут же отдергивал руку.

Остановился у ряда серых толстых книг под общим названием «Илья Эренбург». Об Илье Муромце слышал, а об Илье Эренбурге — нет. И все же он словно встретил знакомого, боязнь исчезла, он вынул одну из книг. Какой новенький, какой убористый мелкий шрифт, как много слов, предложений, сложноподчиненных! Какой трудолюбивый человек все это. написал, не поленился. Страницы не разрезаны, от бумаги пахнет лекарственным порошком. Жаль, край корешка мышь погрызла.

Попадались и небольшие книжки на атласной бумаге, с рисунками. Из таких больше всего по душе ему пришлась «Сквозняк». Вот здесь уже все ясно: имя автора стоит наверху, как и положено. Это он знал: в туркменских книгах тоже так делают.

Ему захотелось эту книжку иметь у себя как собственную. Держать в портфеле, носить с собой, иногда вынимать, любоваться и снова прятать в портфеле. Она будет служить ему, скажем, батарейкой. Ему показалось, что без ее подпитки он заглохнет, как транзистор, погаснет, как фонарь, застрянет, как машина-игрушка.

Но как? Решение пришло внезапное, постыдное: можно засунуть под рубашку через ворот и прижать локтем. Не начало ли действовать снадобье Зулейки? Библиотекарша ничего не заметит, не станет же она его ощупывать? Вряд ли она догадывается, что таким образом можно вынести книжку.

А ведь это воровство! Украсть книжку, разве это воровство? Это даже достойно похвалы, значит, он любит книги, не может без них жить! К тому же книги эти никому здесь не нужны, их не читают, и стоит она копейки. Он в «чаще», никого рядом, положи же быстрее ее под рубашку или засунь за пояс!

Но не решался, что-то сдерживало. Он полистал книжку. В какое-то мгновение он был уверен, что заглянул за текст, понял на каком-то надсловесном, что ли, уровне, что там написано. Оказывается, не обязательно знать язык, чтобы постичь смысл книги. Но ощущение это как появилось внезапно, так и исчезло, вытеснив прежнюю его постыдную мысль.

Он вернулся к знакомым полкам, стоявшим у стола библиотекарши.

— Ну что, ничего не выбрал? — спросила она.

— Нет.

— Все уже прочитал, больше нечего, да? — засмеялась она.

— Да.

— Ничего, погоди немного, скоро будет новое поступление.

— Когда?

— Через неделю.

Целую неделю ждать! Так долго. Он стоял растерянный, огорченный. Неделю без книжки! Это же невыносимо.

— Можно мне с тех полок?

Он кивнул в сторону незнакомых полок. Она подняла глаза от журнала: не ослышалась ли?

— А разве ты понимаешь?

— Я буду учиться.

— Бери,— разрешила она.— Что ты хочешь?

— Я выберу, посмотрю.

— Смотри.

Он радостно прибежал к Бальзаку, а вынул первый том Джека Лондона, раскрыл. На него смотрел мужественный человек, показавшийся ему богоподобным. И цвет тома хороший. Иллюстрации тоже интересные, обещающие сделать его причастным к непонятному миру других людей. Кто они, чем живут, о чем говорят?

Он возьмет эту книгу, но, оставив ее на полке, вынул зеленый том, раскрыл и увидел толстого человека с красными губами, наверное, он много мяса ест. Но человек не отталкивал. Что-то в нем было. Может, его?

А подошел к библиотекарше со «Сквозняком». Придя домой, запершись, пытался осилить ее. Но ни слова не понимал. Подержав три дня, он вернул ее и взял первый том издания в красном переплете. С новой книгой было то же самое. Засиживался допоздна, при тусклом освещении керосиновой лампы глядя на непонятный текст. Поглядев на страницу, переворачивал и так продвигался дальше, имитируя читающего.

Вскоре напала на него жадность, теперь он брал по нескольку книг сразу. Родители, видя сына, окруженного невиданными книгами, забеспокоились. Простые люди считали, что у тех, кто много читает, сдвигается ум. Книги уводят человека от истинного пути, от пути самого человека, жизнь тоньше и сложнее любой книги, человека должно вести свое чутье, а не чужие «варсаки» и «пелсепе», то есть беллетристика и философия.

Бакы обнаружил на полях многих книг карандашные пометки. Выходило, он не первооткрыватель. Библиотекарша сказала, что читал их Энвер. Об Энвере рассказывали чуть ли не легенды — о необычном его рождении, отметине на спине.

Жители этих мест были очень привязаны к не ахти какой, но все же родной земле и никогда не покидали пределы своего края. Энвер был единственным парнем в Лебабе, который уехал в Москву, чтобы стать большим ученым, а умер там дворником.

Мать Энвера ездила в далекий большой город за телом сына, а привезла урну с его прахом. У бедной вдовы не было денег купить ни дефицитное место на кладбище незнакомого города, ни цинковый ящик для перевозки покойного. Ей вручили горшок с пеплом и сказали, что это ее сын. Она всем показывала урну и плакала: неужели это мой сын?

4. Съевшая ишачину

За городком был пустырь, где резвился табун бездомных ишаков. Пустырь покрыт соляной коркой. Кое-где на нем росли кусты тамариска с цветами, напоминающими румянец на щеках чахоточного. За пустырем стояла одинокая лачужка, сколоченная наспех из фанерных ящиков, ржавой листовой жести и выгоревшего шифера. В этой лачужке, вдали от людей, жила старая женщина по прозвищу «Съевшая ишачину» с молодым сыном. Она была блондинкой (крашеной), с темными толстыми корнями волос над морщинистым лбом. Рот ее всегда был приоткрыт, зубы крепкие, неровные, глаза — хмельные. Некоторые злоязычники, встретив ее, тыча пальцем, восклицали: «Смотрите, вот идет съевшая ишачину! Гутен таг! Хайль!» И, нагнувшись, смотрели ей в зубы — нет ли между ними остатков ишачьего мяса, съеденного лет двадцать назад?

Она, презрительно плюнув в сторону забавляющихся, орала: «Нате, ешьте». И жители, довольные шуткой, хохотали. Она проходила с нарочитой гордостью.

Во время войны, в поисках хлеба и тепла, она с малолетним ребенком на руках попала в эти края, выжила, вырастила сына. Она ловила бездомных ишаков, убивала их и заготавливала мясо на зиму. Неужели за это можно было ее так презирать? Почему люди такие бессердечные? Она же ела всего-навсего непривычное мясо!

Если мама пекла чуреки или готовила казан еды, Бакы подходил к ней и просил:

— Мама, можно Марту-апу угостить?

И, не садясь за стол, он бежал со свертком к лачужке через пустырь, где резвились бездомные ишаки. Лачужка издали казалась грудой мусора. Чтобы ветер не разбросал   ее, — все-таки   жилище,   убежище,  свой угол,— она была обвязана проволокой, утяжелена кирпичными обломками.

Бакы стучался в подобие двери, но долго никто не отзывался, потом показывалось пьяное лицо с всклокоченными волосами:

— Кого еще черт носит? А-а, это ты, барчук? Ну давай, что там у тебя? О-о, лепешки свежие, урюк, плов! Дай тебе аллах счастья!

Он сразу же убегал.

Сердце бешено стучало, кровь приливала к вискам. Он не знал: стыд испытывал или счастье, или сердце волновалось от предчувствия собственной судьбы, подготавливаемой его интересом к этим несчастным.

Отдышавшись, глядя на вольно, бездумно резвящихся ишаков, он говорил себе: больше не пойду! Это последний раз! Ишакам было хорошо. Этот пустырь был их волшебным садом.

Какие там были ишаки! Они были счастливее, кокетливее их домашних, привязанных к колам бедолаг.

Но не выдержал, не сдержал свое слово, и через неделю снова прибежал к Марте-апе с угощением.

— А-а, барчук? Что ты нам в этот раз притащил? Она вынула куски вареного мяса, завернутые в тонкие пресные лепешки, гранаты, орехи...

— Что, решили посочувствовать, да? По-вашему, я нуждаюсь в этом, так, что ли? Ошибаешься, барчук! Я на жизнь зарабатываю вот этими руками, видишь? У нас кто работает, тот не пропадает! Я не нуждаюсь в вашем «барском» добре! Мама тебя посылает, да? Хочет убедить себя, что в достатке живет? С каких это пор у нее достаток? Я что, забыла, как она жила? Откуда достаток? Может, вы чужое воруете, народное добро, а? Отвечай!

Она схватила все и швырнула на помойку.

— В люди выбились! Дом построили! Животных завели! Ах вы, мерзавчики! Я живу честно, понятно! Мне хватает на хлеб и вино! И чтоб ноги твоей тут не было, ферштейн? Кулаки!

— Почему она хуже нас живет? — мама была взволнована. — Нет у нас перед ней вины! Она же не хочет отстроиться, лучше жить. Все тратит на вино. А у нас свой сад, огород, коровы, барашки. Мы с отцом с утра до ночи на ногах. Шелковичных червей держим три раза в год, когда люди и раз в год не хотят, ночами я ковер тку. Да и заем наш выиграл. Вот почему!

— Зачем? — спросил он.

— Как зачем? На калым тебе собрать. Вырастешь, захочешь семью свою иметь. Ради вас, детей, гнем спину.

Однажды Бакы услышал, как мамина знакомая шепнула ей:

— Зачем посылаешь ребенка к Марте? Не знаешь, что она живет с сыном?

— Как? — побледнела мама.

— Все говорят...— сказала гостья, спрятав лицо в ладонях.— Чего только не узнаешь! Каждый день какая-то новость! Видно, будет скоро конец света, Эсси-джан!

— Тоба, что творится, тоба! — повторяла ошеломленная мама.

Бакы не понимал, о чем идет речь, но выражение лица, тон, жесты гостьи не вызывали у него доверия. Вроде она чем-то возмущалась, кого-то осуждала за что-то, но почему-то при этом выглядела возбужденной, «чуть ли не радостной. С кем же Марте-апе жить, как не с сыном! Что в этом предосудительного?

Была весенняя слякоть, накрапывал мелкий дождь. Длинная вереница школьников растянулась по узкой тропинке на холме, ведущей из школы в лачужку.

Вся школа пошла смотреть на самоубийцу, и даже преподаватели, отменив занятия. До этого о самоубийцах читали только в книгах. Потому и учителям было интересно — как все выглядит на практике. Самоубийство было редким явлением в этих краях. Обычай запрещал накладывать на себя руки. Самоубийство — не выход, а самообман. Человек должен, обязан дожить до естественной кончины, что бы там ни случилось. Человек, умерший насильственной смертью, в бою или от несчастного случая, считался шехитом, жертвой. Мест, где случалась такая смерть, которые и являлись могилами, избегали. Там мог витать дух погибшего, не насытившегося этой жизнью. Погибнув до положенного срока, он не спешил отходить в иной мир и оставался доживать на своей могиле в виде призрака. Жители нередко утверждали, что видели, как светятся ночью могилы шехитов.

И вот произошло исключительное событие. И по учителям это было видно. Выстроив классы в аккуратные колонны, они вели их к месту происшествия. Учительница Халида заботливо поправляла скосившийся пионерский галстук Бакы. Все были исполнены серьезностью. В этих богом забытых краях случилось нечто необычное. Подобное оживление в городке вызовет потом полоска цветной тряпицы, едва прикрывавшая стан одной приезжей особы.

Семнадцатилетний сын Марты-апы Генрих застрелился из охотничьего ружья. Выстрел услышали, когда шли уроки. Все догадались, что это самоубийство и что это Генрих. Такой исход ожидался жителями и был им желанен.

Небо было задернуто тучами. Накрапывал дождичек. Многие держали над головой учебники, обернутые в газету, портфели. Учителя держали папки. Только Халида была с зонтиком, таким цветистым, праздничным. И в таком виде двигались по холму.

Кое-кто, очень спеша, обгонял Бакы по чавкающей грязи, бросая назад улыбчивый, заискивающий взгляд, как бы извиняясь. Восторг, жгучее любопытство скребли идущих, хотя они пытались изо всех сил изобразить на лицах горестную мину.

Генрих лежал за лачужкой, в жиже, одежда его была забрызгана грязью и кровью, волосы мокли под дождем, с чуба текла вода. Рядом в красноватой луже валялось охотничье ружье. Марта-апа рвала на себе грязные волосы с толстыми корнями. И, вырывая точно сорняк, бросала по сторонам.

Вновь пришедшие останавливались на почтительном расстоянии, понимая, что неприлично толпиться, и смотрели на страдающую мать. Никто не подходил к ней. Учителя, вдруг опоминаясь, поправляли шеренгу детей, прилежно подвинув назад некоторых невоспитанных, высунувшихся вперед. Халида снова поправила галстук Бакы.

Вдруг, не помня себя, с криком «Марта-апа!» он бросился к женщине в грязь. Она подняла лицо, уставилась на него безумными глазами. Такие глаза он видел у соседской сучки, когда топили ее щенков. Женщина обхватила мальчика и, прижавшись к его тощей груди лицом, зарыдала во весь голос. Они сидели в луже и плакали. И, чтобы как-то утешить, Бакы касался ее волос, очень буйных, густых и жестких.

Марта-апа еще долго жила в своей лачуге, ходила на работу. Пила. Навещали ее собутыльники. «Во-о, живет!» — удивлялись жители.

Скоро о ней позаботятся. Бакы встретит ее у первого в городке многоэтажного дома, поставленного с шиком на центральной площади — майдане. Теперь она жила в соседстве с лучшими, заслуженными людьми городка — дом был предназначен им. Она пройдет мимо, кивнув ему с достоинством, стараясь как-то соответствовать своему новому положению, которое обязывало.

С того дня постепенно она исчезнет из его памяти. Исчезнет и лачуга ее. Останется на пустыре груда мусора. Потом и мусор исчезнет — когда только убрали! Был там пустырь и пустырем останется.

Перестанут резвиться и ишаки. Приедут какие-то люди на спецмашине, поймают их всех до единого и увезут в неизвестном направлении. Кто-то пустит слух: на колбасу! Спустя месяц впервые на прилавках гастронома появится толстая колбаса с крупными белыми пуговками сала, весьма подозрительная. Жители набросятся на нее.

— Это же ишачья! — пристыдит их кто-то.

— Да хоть собачья! — скажут жители и пойдут закусывать «ишачиной» красное вино.

5. Опошление

Не стало больше Халиды. Но Бакы все еще видел ее перед глазами, веселую, в белом платье. Среди зимы выдался солнечный, почти летний день. Отменили уроки и класс вывели на улицу сдавать нормы ГТО. Группой ребят, соревнующихся по метанию гранаты, руководила Халида. Она стояла вся в белом, легкая. Бакы метнул гранату, все вокруг закружилось. Халида словно вознеслась в воздух, все ахнули. Халида отскочила, кто-то накинулся на Бакы с кулаками: ты что? Отрезвление пришло внезапно. Он чуть не попал в Халиду — граната полетела не в ту сторону. Он едва не приблизил смерть учительницы, которая его любила. Но теперь он знал, что предвосхитил смерть, предчувствовал ее в тот миг.

Новый учитель литературы был сутулый, худющий человек с глазами мученика, казалось, он сосредоточил в себе всю скорбь, какая только бывает в жизни. Когда завуч, представив его, ушел, он обратился к классу с вопросом:

— Кто-нибудь из вас пишет стихи?

И в голосе его, грудном, чуть с хрипотцой, была боль.

Все молчали, вопрос был неожиданный, непривычный и застал врасплох.

Бакы покраснел, сжался, готовый уйти под парту, прячась за спиной Циклопа. Но молчание продлилось на долю секунды, многие повернулись в его сторону, ища его, вытягиваясь, вставая. Другие оживленно воскликнули, тыча пальцами:

— Он!

— Вот он!

— Прячется!

Он сжался от сильного волнения. Он не мог подняться и сказать: я пишу. То ли от скромности, то ли от смущения, то ли оттого, что задета была его тайна, внутренняя жизнь, разглашения которой ему не хотелось. Да и показывали на него, как на виновного.

Грустные глаза учителя засветились. Он оказался внимательным человеком, не стал его поднимать, сам подошел к нему и голосом не учительским, а ласковым, с каким-то даже волнением, спросил:

— Вы Бакы?

Он поднялся, с трудом отрываясь от парты, полусогнутый, и, опустив глаза, кивнул куда-то в сторону.

— Сидите, сидите,— учитель положил руку ему на плечо, усаживая. И на ладони у него была боль.

Бакы смотрел на него снизу вверх, вопросительно, благодарно.

— У вас с собой есть?

Он нагнулся вниз, порылся в портфеле и, вынув общую тетрадь в картонном переплете, куда переписывал набело свои стихи, нерешительно протянул учителю.

Учитель взял тетрадь, внимательно полистал и сказал:

— Вы разрешите взять с собой? Дома прочитаю и завтра верну, и тогда поговорим, хорошо?

Бакы кивнул. Учитель отошел к своему столу, спрятал тетрадь в стопке своих книг и тетрадей — не сверху положил, и только тогда начал занятие:

— Сегодняшняя тема нашего урока...