Помоги проекту - поделись книгой:
Начальник оперативного отдела знакомит нас с обстановкой. Она не радует: под прикрытием больших сил авиации немецкие танковые дивизии, форсировав Дон, сделали глубокие вмятины в оборонительном рубеже нашей армии, особенно на правом фланге; получен приказ Военного Совета фронта о перегруппировке сил армии.
Нам предстоит немедленно выехать в полки, совершающие марш-маневр с левого на правый фланг.
Мне и офицеру штаба старшему лейтенанту Александру Семикову приказано ехать в полк, остановившийся где-то на гриве между Большой Россошкой и Карповкой.
Семикову не больше двадцати лет. Энергичный, смелый, неутомимый. Вчера ночью он летал в Большую излучину Дона, в дивизию, которая осталась там отрезанной от главных сил. Из трех офицеров, которые были посланы туда на самолетах, вернулся только один Семиков. Ему уда лось доставить окруженной дивизии рацию и вернуться с важными сведениями о противнике. Сей час с этой дивизией установлена связь, и она с боями организованно выходит из окружения.
Забравшись в кузов полуторки, Семиков по дал мне карту с отмеченным маршрутом.
— Следи за дорогой, а я подремлю, — сказал он. Еще минута — и старший лейтенант, свернувшись калачиком, заснул.
Разгорается утро, свежее, прохладное. Повернувшись спиной к кабине, рассматриваю город, над которым всходит солнце. Отсюда, с высоты Садовая, Сталинград виден как на ладони.
Я только один раз был в Сталинграде и не успел как следует познакомиться с ним. По сейчас он мне кажется самым красивым городом в мире. Вдоль холмистого правого берега прямые улицы, а высокие стройные корпуса, прижавшись к Волге, смотрят на нее как в зеркало. От южной до северной окраины за целый день не пройти пешком — сорок километров. Это самый крупный город на Волге. Его кварталы утонули в зелени рослых и густых тополей, кленов, лип и яблонь.
Озаренные утренним солнцем, на северной окраине мирно курятся заводские трубы. Сталинградцы знают об опасности, надвинувшейся на город, но продолжают работать.
Минут через десять наша машина перевалила высоту, покатилась по степному тракту, и город скрылся. Едем по знакомым местам. Вот Воропоново, вот роща, в которой мы останавливались вчера, вот Карповка.
Повернули на север, к Большой Россошке. За совхозным поселком спустились в овраг. Здесь машину остановил регулировщик — пожилой сержант с красной повязкой на рукаве.
— За перевалом, в Россошках, фашисты, — сообщил он нам.
Регулировщик свернул флажки, а закрытый шлагбаум закрепил болтом. Мы с Семиковым, оставив машину у шлагбаума, поднялись на противоположный берег оврага и прошли пешком километра два к пустым окопам. Полк уже снялся.
С небольшого степного курганчика хорошо просматривается местность. Наших войск не видно. Они будто растворились в степном мареве. Кругом степь, степь… Такая широкая, необозримая. И не хочется верить, что по этому родному простору уже рыскает враг.
Семиков с биноклем. Он смотрит только в одну сторону — на запад. Смотрит долго, внимательно, не отрываясь.
— Что там?
— Погляди, — говорит он, передавая бинокль.
С некоторым удивлением замечаю вдали какие-то строгие ряды черных точек. Их так много, что едва вмещаются в окуляры.
— Что это?
— Танки, машины, — отвечает Семиков.
Да, это действительно танки и машины. Они расставлены в несколько рядов, причем с такой аккуратностью, что напоминают городок с прямыми улицами. Размечены входы и выходы. Все приготовлено для быстрого развертывания и броска. Вдоль этих «улиц» снуют мотоциклы. Кое-где дымятся походные кухни. Людей разглядеть трудно — далеко. Смотрю на это скопление и чувствую: от злости сохнет во рту. Не могу шелохнуться, как в гипсе.
— Вот, гады, выстроились, точно перед парадом. Посмотрим, каким строем начнете драпать, — зло процедил Семиков, скрипнув зубами.
Еще несколько минут, и «городок» приходит в движение. Над колоннами танков и автомашин поднялась пыль, копоть. А в небе косяк за косяком идут сотни фашистских бомбардировщиков.
Во второй половине дня, 23 августа, мы вернулись на высоту Садовая.
Над Сталинградом уже кружат стаи фашистских самолетов. Они вываливают на город сотни фугасных и зажигательных бомб. Грохочут зенитки, клубится дым, вздрагивает земля. На реке, вокруг стоящих на причале пароходов, поднимаются столбы воды.
В штабе меня встречает начальник политотдела бригадный комиссар Васильев. Его полное лицо покрыто пылью. Умываться некогда. Он напряженно о чем-то думает. Седые брови сдвинуты к переносью.
— Иди сейчас же к переправе, — приказал он. — Там наша полуторка с людьми и сейф с партийными документами. Пять человек ранено. Остались одни машинистки. Им надо помочь переправить раненых и сейф за Волгу. Ясно?
— Ясно.
Выхожу от Васильева и направляюсь в город с тревогой на душе: партийные документы и раненых за Волгу…
Кругом со свистом падают осколки. Город окутан дымом. Огромные языки пламени вихрятся над зданиями. Никак не могу разглядеть, где же лучше пройти к переправе. Часто пригибаюсь, втягиваю голову в плечи. Я, кажется, чуть струсил. Да, струсил и растерялся.
Останавливаюсь. Поправляю гимнастерку, подымаю голову повыше, дескать, вот я какой — ничего не боюсь, и решаю пробраться сначала к железнодорожной линии.
Внизу, у подножия насыпи, меня остановил высокий седой старик. В руках у него толстая с обгоревшим концом палка. Преградив этой палкой мне путь, он сердито посмотрел на мои знаки отличия на петлицах, на кобуру пистолета и укоризненно произнес:
— Эх вы, отступатели…
Я не нашелся, что ему ответить. Махнув рукой, старик пошел дальше. Смотрю ему вслед: серая окровавленная рубаха прикипела к спине.
Старик, видно, ранен.
Над городом появился новый косяк самолетов. Старик остановился, погрозил задымленному небу кулаком, упал, поднялся, еще раз упал…
И снова забилась и будто застонала земля под ногами. На этот раз бомбы рвутся в южной части города, и взметнувшиеся там очаги пожаров, сливаясь, катятся сюда, к Дар-горе, как бы вытесняя людей в поле, под открытое небо.
Вот уже весь косогор Дар-горы запестрел белыми, синими, голубыми, зелеными, сиреневыми платками, кофточками. Женщины, дети, старики, озираясь, бегут мимо меня от своих домов, как при потопе. Но почему они все, как нарочно, нарядились в цветастые платья? Да ведь сегодня выходной день — воскресенье.
Когда первая волна бегущих людей удалилась, я поднялся на полотно железной дороги и тут же встретил девочку лет десяти. Она бежала по шпалам, вся в крови.
— Мама! Мама!
Подхватываю ее на руки. Горячее тельце вздрагивает, маленькие руки липкими пальчиками крепко сжимают мою шею.
В трубе железнодорожной насыпи сдаю девочку санитарам и быстро выбегаю оттуда — там мне казалось страшнее, чем под открытым небом.
У переезда столкнулся с женщиной, вид которой заставил меня содрогнуться. Распущенные волосы, изорванная юбка, кровоточащая ссадина на плече. Широко открытые глаза неподвижны. На руках ребенок. Она прижимает его к груди. Ребенок мертв.
В больших черных глазах этой женщины нет ни страха, ни жалости. Она смотрит на меня прямо и, кажется, просит о помощи. Обидно и досадно: ведь я не могу, не имею права возвращаться с ней к той же трубе под железнодорожной насыпью, потому что мне надо быть на переправе.
Тут же встречаю группу девушек в белых халатах. У каждой на рукаве повязка Красного Креста. Они подошли сюда в строю, будто не замечая опасности. Это комсомольская санитарная дружина. Увидев женщину, две девушки оказывают ей помощь, остальные направляются дальше. Вдруг недалеко от строя санитарок разорвалась бомба. Осела пыль, и девушки снова построились. Их, видно, послали тоже на задание, и они идут, не считаясь ни с чем.
Стиснув до боли зубы, вхожу в город. Он неузнаваем. Дома превращены в груды развалин. То тут, то там из окон вырываются языки пламени. Огонь делает свое дело с такой беспощадностью, что, кажется, никакая сила не сможет удержать его. На помощь пожарным командам спешат группы рабочих. А небо все гудит и гудит. Там сотни фашистских самолетов.
Площадь Павших борцов, где особенно много разрушений, я пересек перебежками и ползком, как в бою, всем телом прижимаясь к мягкому от жары асфальту. Не думал, что удастся добраться до переправы.
На пристани продолжается эвакуация жителей. Работает несколько переправ. Но наплыв людей очень велик. Вдоль берега на километры в длину колышется море человеческих голов. Фашистские летчики сбрасывают сюда свой груз. Они знают, что ни одна бомба не упадет мимо цели. При очередном налете бомбардировщиков это море расплескивается по улицам горящего города, а потом снова торопливыми ручьями стекается к Волге.
Здесь же тысячи автомашин, повозок, домашние животные, велосипеды, коляски с детьми…
Начальники переправ, уполномоченные горкома партии, рискуя жизнью, сажают на баржи и плашкоуты детей и женщин.
Недалеко от центральной переправы, под берегом, нахожу нашу политотдельскую полуторку с ранеными товарищами и плачущими машинистками. Шофер и машинистки, боясь расстаться с полуторкой, так как в ней находится сейф с партдокументами, несколько раз пытались пробиться к парому, но их оттирали. Пришлось оставить машину под берегом, а людей и сейф переправить на лодке. Так же поступили сотрудники городского банка. Им нужно переправить машину с крупной суммой денег. Не получилось. Люди дороже денег. Когда один мешок разорвался и мимо лодки повалились связки пачек тридцатирублевых красноватых купюр, то никто из посторонних не бросился их спасать, будто деньги потеряли свое значение. Да и до денег ли в такой обстановке…
На обратном пути в штаб я заглянул в редакцию газеты «Сталинградская правда». Здание редакции и типографии разрушено, прямым попаданием бомбы.
В уцелевшем подвальчике соседнего дома собрались сотрудники. Они готовят выпуск очередного номера газеты.
Возле стола дежурного — мужчина в рабочем комбинезоне. Низкий потолок подвальчика не позволяет ему выпрямиться. Это ополченец с тракторного завода — фрезеровщик Григорий Иванов. Он только что из боя.
Один из корреспондентов записывает его рассказ У Иванова перевязана голова. Повязка сползает на глаза. Иванов, придерживая бинт рукой, рассказывает, как он вместе со своим восемнадцатилетним сыном Алексеем принимал участие в отражении атаки фашистских танков, прорвавшихся на северную окраину заводского поселка Сталинградского тракторного завода.
Вернувшись в штаб, я зашел в блиндаж оперативного отдела к Семикову. Освещая аккумуляторной лампочкой карту, он рассматривал разведдонесения о танках противника, прорвавшихся на северную окраину города.
— Понимаешь, это те самые, что были под Россошкой, — сказал он мне. И вдруг встревоженно: — Ты ранен?
— Нет, — ответил я.
— Как нет? Смотри, на груди вся гимнастерка в крови.
В самом деле, на гимнастерке подсохшая кровь. Откуда? Почему именно на груди? Вспомнил: это кровь девочки, которую занес в трубу железнодорожной насыпи.
Но как идти к начальнику политотдела в окровавленной гимнастерке? Семиков выручил. Он предложил мне свою габардиновую, которую получил в день окончания училища. Она была сшита на него, а на мне повисла мешком. Семиков ниже ростом, но плечистый, шея как у борца, а моя — чуть толще гусиной.
Едва успел доложить Васильеву о выполнении задания, как получил новое поручение: убит старший инструктор по информации капитан Клюев, и мне предстоит выполнять его работу.
Клюев редко и мало писал семье. А сегодня он исписал три страницы, да так и не докончил. Я держу его письмо в руках.
«Дорогая дочка, ты не волнуйся. На войне не так уж страшно и опасно, как тебе кажется… Кончится война, и я расскажу тебе, как было».
У меня не хватает сил читать дальше.
Выхожу на воздух, но и здесь не легче. Огромные, будто смоченные кровью, полотна пламени колышатся над городом и метут своими концами его раскаленные площади. Временами огонь поднимается высоко вверх и лижет небо…
Я очень устал. Надо хоть часок отдохнуть.
Нахожу свою ямку, на дно которой еще вчера набросал веток и травы- Сваливаюсь в нее уже с закрытыми глазами. И вдруг чувствую: под моей спиной кто-то шевелится. Выскакиваю, как подброшенный, включаю фонарик и вижу: моя ямка занята. В ней лежит, укрывшись плащ-палаткой, небольшого роста щуплый человек.
— Кто это?
Человек, не отвечая, подвинулся к стенке, дескать, уступаю тебе половину дна этой ямки, ложись рядом. Это меня не устраивает. Мне хочется поднять его, дать ему в руки лопату и научить строить себе фронтовой дом своими руками. Но в эту минуту ко мне подбегает начальник отдела пропаганды Ступов и, схватив меня за шиворот, отводит в сторону.
— Это лектор Главпура, — шепчет он, — профессор Константинов, из Москвы.
— Профессор? Какой чудак послал сюда профессора и зачем?
— Не твое дело. Если очень устал, ложись рядом и спи.
Пришлось смириться. В самом деле, чем плохо поспать рядом с профессором, да еще из Москвы! Утром узнаю, из какого он института. После войны обязательно поеду учиться в Москву.
С такими мыслями я так быстро и крепко уснул, что не слышал, как мой сосед встал, распечатал банку консервов, добыл где-то котелок чаю, и, разбудив меня, пригласил к завтраку.
В петлицах у него четыре прямоугольника, или, как мы привыкли говорить, четыре «шпалы», на рукаве — красная звездочка: полковой комиссар — большой военный начальник.
— Федор Васильевич, — обращаюсь к нему так же, как он ко мне, — по имени и отчеству. — Сколько дней вы будете у нас в армии?
— Обстановка на этом участке фронта усложняется. Мне надо быть здесь. Сегодня дам телеграмму, буду просить о продлении командировки еще на один месяц.
— Зачем, что вы тут будете делать? Ведь вы профессор…
— Берите выше: я агитатор-пропагандист партии, и мне есть что тут делать.
К нам подбегает связной и сообщает, что полкового комиссара вызывает член Военного совета армии.
Мой собеседник встал, ушел вслед за связным.
Я смотрю ему в спину, затем на небо.
С неба медленно, как туман, оседает пепел. Садовая, где расположился наш штаб, ее зеленая вершина стала белой, будто поседела.
Над городом вновь появились немецкие бомбардировщики. Они совсем обнаглели: наш зенитный огонь значительно ослаб, аэростаты воздушного заграждения все сгорели в воздухе — их расстреляли фашистские истребители зажигательными пулями.
В оперативном отделе узнаю обстановку. В сводке записано: «Отряды вооруженных рабочих и части народного ополчения остановили продвижение танков и мотопехоты врага, прорывавшихся на северную окраину города — к тракторному заводу».
Там два дня шли кровопролитные бои. Рабочие ходили в контратаки, бросались с гранатами под танки, вынуждали врага отступать и этим обеспечили главным силам армии выход на новые оборонительные рубежи.
Мы оставили высоту Садовая. Командный пункт армии теперь на Мамаевом кургане. В тактическом отношении эта высота неоценима. Она находится севернее центра города, над рекой, и дает возможность просматривать местность во все стороны на несколько километров.
Голубой лентой вьется Волга. На крутом западном берегу и в самому городе то и дело вырастают огромные столбы огня; сливаясь в сплошную стену, огонь не дает разглядеть оставленные рубежи.
На восточном берегу, над дубовыми рощами, стоит сизая дымка. Временами там кое-где поднимаются облака пыли да тускло сверкают желтыми клиньями взрывы. Это немецкая дальнобойная артиллерия бьет по нашим тылам, нарушая строгую и напряженную тишину прибрежных лесов, где накапливаются фронтовые резервы.
Вершина Мамаева кургана напоминает двойной верблюжий горб. Там, под толстым слоем земли, стоят два водонапорных бака. В седловине между ними поставлена зенитка, на баках устроены наблюдательные пункты, а на юго-восточных скатах — блиндажи. Перекрытие блиндажей спасает только от осколков и небольших мин, так что при очередном налете бомбардировщиков придется прятаться в щелях. Но фашисты пока еще не бомбят курган. У подножия кургана стоят большие резервуары с бензином и нефтью, и противник, видимо, рассчитывает захватить их в сохранности.
Сижу в своем блиндаже. Это обыкновенная яма: два метра в глубину и три в ширину, столько же в длину. Надо мной два наката бревен и слой земли. Неширокая траншея, прорытая из-под горы в блиндаж, служит окном и дверью.
Два часа тому назад вот тут, на полу, рядом со мной, дымя толстой махорочной самокруткой, сидел плечистый, с прямым и пристальным взглядом чернобровый воин. В петлицах у него четыре зеленоватых треугольника, на правом рукаве, чуть повыше локтя, звездочка, вышитая красными и желтыми нитками. Это заместитель политрука Леонид Ковалев, чье имя значится в списке-тридцати трех героев, отразивших атаку семидесяти танков, из которых двадцать семь было уничтожено, остальные повернули обратно.
Когда об этом подвиге пришло донесение из дивизии, я не сразу поверил: «Как могли тридцать три пехотинца отразить атаку семидесяти танков без артиллерии? Причем все герои остались живы. Не сказка ли это?» Но когда авиационная разведка доставила в штаб армии фотопленку, на которой было ясно видно, что в районе Малых Россошек горят двадцать семь бронированных машин, мои сомнения рассеялись. Теперь осталось только выяснить, кто это сделал, и как.
И вот мне удалось побеседовать с участником этого неравного боя.
— Это было так, — начал рассказывать Ковалев. — В ночь на двадцать четвертое августа нашей группе под командованием младшего лейтенанта Стрелкова, его звали Георгий Андреевич, и младшего политрука Ефтифеева Алексея Григорьевича было приказано занять оборону на высоте, вроде плоского кургана, с отметкой 77,6. Это недалеко от хутора Малые Россошки. Мы должны были прикрыть отход нашей части на новый оборонительный рубеж. Без прикрытия-то от фашистов не уйдешь. Они на колесах, а мы пешком. Разве их так измотаешь?
Ну вот, поняли мы, что прикрываем спину своих однополчан, и решили укрепиться попрочнее.
Поделиться книгой: