Помоги проекту - поделись книгой:
В конце концов, именно он, народ, вдохнул жизнь во все гигантские порождения, которым искусство впоследствии придало форму и изящество.
Величайшие поэты, подобно дерзким архитекторам, выхватывали и подбирали уже отесанные, обработанные народом камни, из этих камней каждый в свое время, в свой век возводил пирамиду.
Колоссальные пирамиды в силах противостоять всепожирающим волнам времени и забвения; они, эти пирамиды, созерцают друг друга, любуются друг другом и в конце концов становятся вехами на пути Человечества в царство разума.
Свою чувственность, подобно своим дивным представлениям, народ преподносит по-особому.
Одной чувственной фразы, одного властного прикосновения, легкого штриха достаточно ему, народу, чтобы породить идею, описать ее, оценить и обрисовать.
В этом, именно в этом суть народной песни.
Несомненно, авторская поэзия берет свое начало в народной; в форме, избранной поэтом, так же явно угадывается происхождение, как аристократичность женщины угадывается по элегантности и величавости ее движений, в какие бы лохмотья, тряпье ни была бы упрятана ее фигурка, — изящество и грациозность скрыть нельзя, обмануться невозможно. Народная и авторская поэзия состязаются в лаконичности фраз, в простоте и некоторой наивности суждений, во властности и легкости прикосновения, в утонченной нежности, состязаются тогда, когда автор не в силах безоговорочно победить народную традицию.
Искусство оказывается всегда плотным клубком, тесным переплетением обычаев и идей той эпохи, в которой оно живет. В разные времена по-разному представляет оно свой дух, приспосабливая его к формам существования общества, его породившего; оно, искусство, на определенном этапе развития обратилось к христианским символам, переработало их и привнесло чарующее волшебство этих символов в пышность католического культа либо в суровые стансы о королях и героях. Искусство возбудило гордость и тщеславие в обществе, построенном на иерархической основе, в нем же и растворилось. И когда искусство утратило свое значение в религии как в таковой — в меньшей степени это относится к внешним проявлениям культа, — тогда оно вошло в очень трудный период, из которого так еще и не выбралось. Выход уже виден, но он направляет искусство в новое русло, где правит другая форма бытия. Таким образом, даже если полностью освободиться от строгих эстетических норм и правил, в которых время стало сущностью, в искусстве обнаруживается тенденция к обобщению, генерализации, тем более в индустриальную эпоху; искусство до бесконечности приумножает свои создания, а затем снисходит с олимпийских высот, в которых обретает, чтобы незаметно раствориться, растаять во всех без исключения слоях общества. И каждому слою, будто сигнал к восстановлению, регенерации, дарует оно понятия о хорошем вкусе и о прекрасном. До тех пор пока эта революция не придет к логическому финалу, современное искусство не обретет своего истинного значения.
Есть в искусстве некая дивная тайна, нами не разгаданная: оно облагораживает все, к чему прикасается. От сотен омерзительных и безобразных персонажей берет по единой крошке, черточке, берет от каждого из них, берет и создает тип, фигуру, без сомнения наикрасивейшую. Глядя сквозь эту призму, становится ясно: нет ничего, что не способно заинтересовать искусство, никого, кто был бы непривлекателен.
Когда я восхищаюсь великолепным женским портретом работы Ван Дейка,[13] то я не задаю вопрос: «А есть ли сходство с оригиналом?» Для меня это не важно. Образ похож на многих женщин, которых я никогда не видел, но которыми грезил, чьи любимые черты храню в своих воспоминаниях.
Хотел бы быть Гамлетом не столько для того, чтобы обладать его талантом, который на самом деле дарован ему создателем, сумевшим воплотить свое сознание в этой дивной фигуре, сколько для того, чтобы иметь возможность в критический момент, не торопясь, тихо, без суеты, извлечь записную книжку и отметить в ней все, что меня взволновало сейчас или что мне следует узнать после. Не устаю восхищаться своими соотечественниками, которые хладнокровно, как англичане посреди вселенского пожара, могут делать какие-то наброски, пометки и при этом невозмутимо взирать на мир.
Я охватил картину целиком, но описать ее скудными словами и бесцветными фразами невозможно, с горечью это понимаю, невозможно описать картину, переполненную бессмысленными и безымянными эмоциями. Мы их постоянно исследуем, перебираем, не в силах отыскать ответ: как способна та или иная вещь оказать на нас столь глубокое влияние, что она вновь и вновь захватывает нас новизной и совершенством. В те быстротечные мгновения, когда чувство оплодотворяет разум, и там, в глубине души, обретают таинственное прибежище размышления, которые память однажды исторгнет из своих заповедных пределов; но сейчас время обдумывать еще не пришло, сейчас ничему еще не найдено ни место, ни объяснение; кажется, все чувства только и заняты сбором и хранением новых впечатлений. Осмысление грядет после.
ГОЛОС В ТИШИ
(Толедская легенда)
В древний и тихий Толедо[14] я приезжаю, чтобы отдохнуть от постоянной суеты; во время одного из таких приездов и произошли эти пустяковые события, благодаря моей фантазии ставшие весьма значительными; о чем я и поведаю читателю.
Как-то раз бродил я по узким улицам города с папкой рисунков под мышкой и вдруг скорее почувствовал, чем услышал, чей-то голос, подобный долгому вздоху, произносивший где-то совсем подле меня неясные, смутные слова; я поспешно оглянулся, и каково же было мое удивление, когда оказалось: я в узком переулке — совершенно один. Однако, вне всякого сомнения, я только что слышал голос, странный голос, жалобный, бесспорно женский, прозвучавший в нескольких шагах от меня. Я устал от бесполезных поисков тех уст, которые за моей спиной пролепетали смутную жалобу, да и часы ближайшего монастыря пробили уже время вечерней молитвы, посему я и отправился в гостиницу, служившую мне приютом в бесконечные ночные часы.
Оказавшись в гостиничной комнате, я нарисовал в альбоме при свете слабого, мерцающего пламени женский силуэт.
Два дня спустя, когда я почти забыл об этом приключении, случай снова привел меня в извилистый переулок, где я услышал тот голос. День угасал, горизонт окрасился алыми и фиолетовыми пятнами, торжественно звучал в тишине бронзовый голос монастырских часов. Шаги мои были медлительны, непонятная меланхолия наложила на мое лицо печать сомнения.
И снова — голос, тот же самый голос, что и в прошлый раз, нарушил тишину переулка и мой покой. На этот раз я решил не отступать, пока не найду ключ к загадке, и вот, когда я уже отчаялся в своих поисках, я увидел старинный дом с маленьким оконцем, забранным решеткой причудливого рисунка. Из этого окна, несомненно, и доносился до меня прекрасный женский голос.
Была темная ночь, голос-вздох умолк, и я решил вернуться в гостиницу, где в комнате с побеленными стенами вытянулся на жесткой постели, и моя фантазия принялась создавать роман, который, к несчастью, никогда не сможет стать реальностью.
На следующий день один старый еврей — его лавочка скобяных изделий возле старинного дома, откуда прозвучал таинственный голос, — поведал мне, что в этом доме уже очень давно никто не живет. Некогда жила в нем одна прекрасная женщина со своим мужем, скупым торговцем, много старше ее. Однажды торговец вышел из дому, закрыв дверь на ключ, и никто ничего больше не знает ни о нем, ни о его красавице-жене. Предание гласит: с тех пор каждую ночь белый призрак женщины бродит по огромному полуразвалившемуся дому и слышатся смутные голоса, в которых смешиваются жалобы и проклятия.
И та же легенда утверждает: в белом призраке узнают прекрасную жену скупого торговца.
Женский голос, подобно небесной музыке, подобно вздоху влюбленной души, донесся до меня на крыльях дивного воздуха, полного ароматов весны. Какая же тайна кроется в твоих неясных словах, в твоих тихих жалобах, в твоих мелодичных и странных песнях?
МАЭСТРО ПЕРЕС, ОРГАНИСТ
(Севильская легенда)
Однажды, на Рождество, оказался я в Севилье,[15] и там, на паперти монастыря Святой Инессы, при входе в храм, случилось мне познакомиться с местной прихожанкой, женщиной весьма почтенного возраста, праздничная месса еще не началась, потому мы разговорились, она-то мне и поведала это старинное предание.
Рассказ ее был столь искренен и столь удивителен, что я сгорал от нетерпения в ожидании, когда же начнется служба и я сподоблюсь узреть чудо.
Увы! Ничего удивительного и даже необычного не произошло, скорее наоборот. Оргáн церкви Святой Инессы издавал глухие аккорды, казавшиеся бессвязными обрывками, клочьями, — органист просто-напросто терзал несчастный инструмент, который в ответ изливал на прихожан поток хоралов, мотетов[16] и псалмов, звучавших тягостно и омерзительно пошло.
Наконец месса закончилась, на выходе я нагнал свою собеседницу и не нашел ничего лучшего, как шутливо бросить ей:
— Отчего же это оргáн маэстро Переса звучал сегодня так отвратительно?
— Еще бы! — отозвалась старушка. — Это ведь совсем другой инструмент.
— А где же оргáн маэстро? Куда он подевался?
— По старости рассыпался в прах, да-а-авным-давно.
— А душа органиста? Что же она?
— О-о, она перестала являться с тех пор, как собрали вот этот, новый оргáн.
Достопочтенный читатель мой, если и тебе не терпится узнать ответ на вопрос, отчего в наши дни уже не встретишь подлинное чудо, не сочти за труд, прочти сию дивную историю и сам открой заповедную тайну.
— Видите вон того сеньора в красном плаще и в шляпе с белым пером? Согласитесь, кажется, будто в его тугом кошельке упрятано все золото Индий.[17] Смотрите, прежде чем занять свое место, он склонился к руке сеньоры. Видите, она протянула ему руку и направилась дальше, следом за ней неотступно следуют четыре пажа с оружием? Так вот, этот сеньор — маркиз де Москосо, фаворит вдовствующей графини де Вильяпинеда. Поговаривают, будто, прежде чем обратить свой взор на достопочтенную матрону, он просил руки дочери одного весьма богатого сеньора, но тот, по слухам, оказался весьма прижимистым и скупым… Поглядите-ка туда, вон там, у папского места, пробирается сударь, на ходу бросает пару фраз. А сейчас проходит под аркой Святого Филиппа, лицо закрывает темным плащом. Видите? За ним — слуга с фонарем в руках. Видите? Идет к алтарю.
Вы заметили, отдернул плащ, преклонил колена, приложился к образу, что сияет на его груди, заметили? Не сыщете более достойного, да и к тому же столь богатого сеньора на всей улице Кулебрас. Без сомнения, он — один из истинных отцов города. Сами поглядите, как люди тянутся к нему, всяк к нему подойдет, поклонится, поприветствует. Каждый в Севилье знает, что он — баловень фортуны. У него в сундуках золотых дукатов больше, чем у нашего короля, дона Филиппа,[18] солдат, его кораблей хватило бы на целую эскадру, и она вполне могла бы потягаться мощью и силой с самим турецким султаном.
Посмотрите-ка, видите вон там сумрачных сеньоров? Это «кавалеры двадцати четырех».[19] Смотрите, смотрите, черноволосый юноша с пылающим взором, говорят, что его никак не могут отыскать и схватить господа из «зеленого креста»,[20] и все из-за заступничества знатных мадридских вельмож… А во-о-он тот господин ходит в церковь, только чтобы послушать музыку… Нет, конечно, это вам не маэстро Перес, уж он-то даже из камня мог с первой ноты выжать слезу, кто знает, быть может, душа его до сих пор не обрела покой на том свете, мечется и горит в аду… Ах, соседка! Дело плохо, думаю, сегодня без драки не обойдется. Обожду, пока в церкви все не успокоится. Смотрю, сегодня здесь полно людей со шпагами, больше, чем простых прихожан. Поглядите-ка, люди герцога де Алкалб ушли с площади Святого Петра и двинулись по переулку Дуэний, наверное направились на Мединасидониа. Я вам ничего об этом не рассказывала?
Ага, все ясно. И те и другие уже выстроились друг напротив друга, разбились по группкам, напирают, никто уступать не хочет… Вот и все, потолкались, подрались и растворились в толпе… вон там, глядите, кавалеры, их пригласили порядок поддерживать, а их самих разогнали, им-то и досталось и от тех, и от других, тумаков надавали и друзья, и недруги… смотрите-ка, сам господин исправник, да-да, тот, что с жезлом в руке, и он тоже со всеми вместе укрылся в атриуме[21]… И после этого они говорят, что есть справедливость, где-то есть честный суд. Только для бедных…
Ох, поглядите-ка, как блещут золотые галуны и пуговицы в полумраке… Да поможет нам Господь Вседержитель! Ага, вот уже дерутся… соседка, соседка! Там… сейчас запрут ворота. Тихо! Что это? Вот так всегда: все кончилось, еще не начавшись. Ах, что за чудный блеск! Что за прелесть! Как сверкает оружие! Паланкин! О-о, сам сеньор архиепископ!
Матерь Божья, Заступница! Не успела помолиться Тебе, а Ты уже помогаешь мне… Ах! Кто бы знал, как я благодарна Пресвятой Деве! А сколько свечей я ставила по субботам, всех и не сочтешь!.. Вы только посмотрите, каков красавец святой отец, в темно-лиловой сутане, в красном берете… Да хранит его Господь, да пошлет ему долгих лет службы, уж не меньше, чем мне жизни. Если бы не он, из-за раздоров меж герцогами уже спалили бы пол-Севильи. Поглядите-ка, оба герцога — святоши! — как они ринулись к паланкину, как они льнут к предстоятелю, как целуют его руку! Только посмотрите: следуют за святым отцом, сопровождают его! Ах, какие хитрецы, как умело они втерлись в свиту святого отца! Никто бы не поверил, что эти двое, с виду друзья, полчаса назад схватились в темном переулке… Да, да. Они, голубчики! Упаси меня Господь назвать их трусами, каких только подвигов они не свершали, каких только примеров истинной храбрости не показывали они в битвах против врагов Господа нашего… Но по правде говоря, была бы на то их воля, если бы хоть пальцем шевельнули, разом бы прекратили этот долгий кровавый спор. Только представьте, никого в усобице не щадят: ни родственников, ни товарищей, ни слуг.
Но, соседка, войдем-ка лучше в храм, пока там есть еще место, а то скоро яблоку негде будет упасть, сегодня здесь людей набьется как сельдей в бочку… Слава богу, у монашек есть свой органист… Уж и не припомню, когда здесь собиралось столько прихожан и монашек, как сегодня вечером?.. Даже из других общин пришли. Скажу вам, что до маэстро Переса, то ему недавно сделали великолепное предложение. По чести говоря, ничего удивительного в этом нет, сам сеньор архиепископ сулил ему золотые горы, лишь бы маэстро перешел в кафедральный собор!.. А он, он ничего… Ничего не ответил… Он скорее с жизнью бы распрощался, но свой любимый оргáн ни за что не бросил бы… Вы не знаете, кто такой маэстро Перес? Ах, ну да, конечно, вы же не местная… О-о, истинно говорю — святой, настоящий святой. И бедный, что правда, то правда, ни гроша за душой, но не попрошайка, милостыню никогда не клянчит… Всех родственников — единственная дочь, а самый близкий, задушевный друг — оргáн. Так и течет жизнь его: блюдет чистоту и невинность одной, хранит и лелеет ветхие регистры другого… Да уж, к слову сказать, больно стар оргáн!.. Ну да ничего, маэстро Перес так ловко управляется и с ремонтом, и с клавишами, что инструмент звучит дивно, истинное чудо, говорю вам… В общем, маэстро каждую его частичку знает, чувствует на ощупь, может играть с закрытыми глазами… Уж и не знаю, говорила ли я, поверите ли, маэстро от рождения слеп… Знали бы вы, с каким смирением он переносит это свое несчастье!.. Бывало, спросят, чего бы он, не задумываясь, ни отдал, лишь бы прозреть, неизменно отвечает: «Многое, но не так много, как вы себе представляете, ведь у меня есть большее — надежда». — «Надежда на то, что прозреете?» — «Да, — при этом с истинно ангельской улыбкой неизменно добавляет: — Мне уже семьдесят шесть, и, как бы долго ни продлилась моя земная жизнь, вскоре мне суждено узреть Господа…»
Бедняжка! Если бы вы его видели… он ведь тише воды ниже травы, словно булыжник в мостовой, всяк волен наступить на него, пнуть его… А он неизменно повторяет: «Я — всего лишь скромный монастырский органист». Но при этом мог бы преподать хороший урок сольфеджио даже самому маэстро из капеллы примаса, он на службе своей все зубы стер… И отец его тоже был органистом. Я не знала его, но моя матушка, благослови ее Господь, рассказывала, что сын всегда сопровождал его к оргáну и качал мехи. После юноша обнаружил столь высокие способности, что по кончине батюшки унаследовал его место… Ах, какие руки у него! Да благословит их Господь! Он заслужил, чтобы его со всеми почестями пронесли по улице Чикаррерос, а руки его покрыли бы чистым золотом… Он всегда замечательно играет, но в такой вечер, как сегодня, будет играть особо хорошо, услышим подлинное чудо… Особо благоговеет маэстро перед Рождественской мессой, и когда действо подходит к кульминации, ближе к полуночи, в час прихода Господа нашего Иисуса Христа в юдоль земную… трубы оргáна поют ангельскими голосами…
Право слово, чего ради расхваливаю то, что вы и сами услышите сегодня? Ах, как расцвела Севилья! Сеньор архиепископ собственной персоной почтил визитом Богом забытый монастырь, все только для того, чтоб насладиться дивной музыкой. Уверена, сегодня здесь чудесной игрой насладятся не только искушенные знатоки, но и самые что ни на есть простые прихожане. Даже эта толпа неотесанных мужланов с зажженными факелами, для которых истинное счастье — горланить дурными голосами вильянсико[22] под гром бубнов, бубенцов и барабанов, наслаждение — шуметь и грохотать под сводами храма, — так даже они немеют, будто покойники, едва маэстро Перес касается клавиш… а смолкнет последний аккорд, и комар замирает… у всех глаза полны слез, лишь в тишине едва различимы тихие, кроткие, протяжные вздохи тех, кто тебя окружает и кто, затаив дыхание, слушал музыку… Однако нам стоит поторопиться и войти внутрь, колокол уже пробил к вечерне, месса сейчас начнется, идемте… Прекрасен Рождественский сочельник, а в этом храме сегодня и подавно!
Закончив пышную тираду, достопочтенная сеньора, ставшая на время своей знакомице и спутницей, и чичероне, поддерживая последнюю под локоток, решительно распихивая зазевавшихся неторопливых прихожан, вошла в придел и растворилась в людской толпе, истово напиравшей на церковные ворота.
Храм утопал в изумительном, расточительно-ярком блеске. Свет струился от алтаря, растекался по церкви, достигая самых удаленных, потаенных уголков, и там отражался, множился и устремлялся обратно разноцветным потоком искр, рожденных в строгих гранях умопомрачительно дорогих украшений коленопреклоненных дам, смиренно опустившихся на бархатные подушечки, в окружении верных пажей, цепко сжимавших хозяйские молитвенники, все они блистающим плотным кольцом окружили кафедру пресвитера.
В шаге от них, чуть поодаль, высились, подобно крепостной стене, «кавалеры двадцати четырех», призванные уберечь своих дражайших супруг, чад и домочадцев даже от самого дыхания толпы, плебеев, заполнивших весь собор. Статные рыцари, выходцы из самых что ни на есть наиблагороднейших семей Севильи, стояли плечом к плечу в плащах с золотыми галунами. В неровном свете были едва различимы красно-зеленые гербы и девизы, вышитые на спинах. Каждый из кавалеров одной рукой держал шляпу, белые пышные перья волной ниспадали с полей и, касаясь пола, мели ковры, другой рукой придерживали отполированные до блеска гарды[23] шпаг или поглаживали, словно лаская, изящно гравированные рукояти кинжалов. Толпа, заполнившая собой все свободное пространство в нефах, глухо рокотала в полумраке, словно бурное море; вдруг нестройный плеск нарушился восторженным, оглушительным возгласом, который в тот же миг утонул, захлебнувшись в рваном и резком громе бубнов и бубенцов, — толпа узрела архиепископа, тот воссел в окружении ближайших приближенных у алтаря на трон под кошенилевым балдахином и троекратно благословил прихожан.
Между тем час Рождественской мессы наступил, минута неутомимо сменяла другую, а священник все не являлся к алтарю. В толпе послышался все нарастающий глухой ропот нетерпения. Кавалеры вполголоса перебрасывались меж собой парой отрывистых фраз. Архиепископ отослал ризничего разузнать причину задержки церемонии.
— Маэстро Перес захворал, ему очень плохо, нет никакой надежды на то, что сегодня он сможет участвовать во всенощной.
Таков был ответ ризничего.
В мгновение ока новость облетела собравшихся в церкви. Словами невозможно описать, что происходило далее, но стоит заметить, едва лишь печальное известие разнеслось по храму, как все вскочили со своих мест, воцарились неимоверный шум, гул, ропот и волнение. Альгвасилы,[24] невесть откуда взявшиеся, приложили немало сил, дабы утихомирить толпу, возникли и растворились в тугих волнах людского моря.
И тут подле трона предстоятеля выросла тщедушная фигурка маленького, сухопарого человечка, к тому же изрядно косившего на оба глаза.
— Маэстро Перес захворал, — вкрадчиво пропела фигурка. — Без музыканта церемония не начнется. Если будет на то ваша воля, в отсутствие маэстро я мог бы заменить его. Знайте, ни отсутствие, ни болезнь, ни даже кончина маэстро Переса, без сомнения величайшего музыканта, не в силах заставить инструмент смолкнуть.
Архиепископ молча кивнул в знак согласия. Свита опознала в тщедушном незнакомце некоего органиста, слывшего явным недругом монастыря Святой Инессы. Глухой ропот недовольства волной прокатился среди окружавших прелата, как вдруг в атриуме послышались полные изумления вскрики:
— Маэстро Перес здесь!.. Маэстро Перес здесь!..
Все обратили свои взоры туда, откуда неслись нестройные голоса, — ко входу в храм.
Маэстро Перес, бледный и согбенный, появился на пороге храма, он восседал в кресле, за честь пронести его на своих плечах боролось немало прихожан.
Ни строгие предписания врачевателей, ни слезы единственной дочери — ничто не в силах было удержать старика в постели.
— Увы, — твердил он, — это моя последняя месса, я знаю, я знаю, потому не желаю умирать, не прикоснувшись к клавишам оргáна в последний раз, а сегодня… сегодня, в Рождественский сочельник, тем более. Идем, я требую, приказываю: идем в церковь!
Его желание исполнилось; медленно проплывая над головами прихожан, достиг он наконец цели своей, вознесенный руками почитателей на хоры, занял место у оргáна. Служба началась. Колокола пробили полночь.
Всенощная потекла своим чередом, слова Евангелия разнеслись под сводами собора, вот уже и обряд дароприношения свершился, действо достигло кульминации: священник вознес длань, дабы освятить прихожан, поднятая рука на миг застыла в торжественной неподвижности.
Облако ладана голубоватым туманом заполнило все пространство церкви, взволнованно и мерно зазвенели колокола, маэстро Перес возложил свои дрожащие от волнения руки на клавиши оргáна.
Сотней голосов отозвались трубы инструмента, разом слились в один дивный пронзительный аккорд и смолкли, постепенно затихая, словно молния или стремительный порыв ветра, отдаленным эхом, дыханием многократно отзываясь под сводами храма.
Первому аккорду, подобному голосу, вопрошающему с грешной земли горние выси, отвечал далекий и нежный глас, с каждым новым мгновением рос и креп, прежде чем превратился в мощный громоподобный поток небесной гармонии. Так поют пречистые ангелы, спускающиеся из заоблачных далей в наш мир.
Затем послышались дивные далекие гимны огненных серафимов. Тысячи тысяч гимнов соединялись в единый голос, но и он оказывался всего лишь, пусть и чýдным, аккомпанементом удивительной надмирной музыки, что растекалась океаном чудесного и таинственного эха, подобно лоскутам облаков, стелющихся над морскими волнами.
Один за другим стихали голоса. Мелодия с каждой нотой становилась все проще и невесомее. Теперь лишь два голоса перекликались и переплетались между собой. Наконец остался один-единственный, пронзительный и утонченный, словно блестящий луч солнца во тьме… Священник склонил чело, и над его седой главой, немного голубоватой в мареве курящеюся ладана, пред глазами паствы явился Агнец. И в тот же самый миг мелодия сверкнула трелью, стала расти, шириться, наливаясь силой; трель разорвала мощью гармоний незыблемый покой храма. Приделы вздрогнули, зазвенели, откликаясь на гром аккордов, им вторили витражи цветного стекла, они вздрогнули и запели в своих узких стрельчатых проемах.
Каждая крохотная искорка, стремительная и невесомая нота, слагала дивный аккорд, плела чудесную мелодию, которая исподволь, издалека рождалась из тишины небытия, наплывала, заполняла собой все свободное пространство и пела на разные голоса, будто это пела и не нота, не мелодия, не музыка вовсе, а сами воды и птицы, порывы ветра и листва, люди и ангелы, грешная земля и чистые небеса — все они, каждый на своем наречии, своим языком, слагали великий и могучий гимн во славу рождения Спасителя.
Ошеломленная и безгласная толпа внимала молча. Слеза наполнила глаза, напряженный, чистый и мощный дух стеснил грудь. Священник в алтаре почувствовал нарастающую дрожь в руках, почувствовал, как Он сошел на них, Он их коснулся — Тот, кого славили и люди, и архангелы, Тот, кого и люди, и архангелы нарекли своим Богом, Тот, кто был и его Богом, — тогда привиделось ему, будто отверзлись небеса и Агнец свершил преображение.
Оргáн все еще пел, но голос его постепенно угасал, подобно страннику, медленно и неустанно спускающемуся по несчетным ступеням бесконечной лестницы, словно возглас, тающий эхом в необозримой дали, оргáн все еще пел, как вдруг на хорах раздался душераздирающий крик, отчаянно и высоко вскрикнула женщина.
В трубах заклокотали странные, резкие ноты, похожие на сдавленные рыдания.
Толпа ринулась к лестнице, ведущей на хоры, остальные, те, что стояли поодаль, застыли в неподвижности, переполненные сладостным благоговением, с тревогой они обернули взоры на шум.
— В чем дело? Что случилось? — переспрашивали прихожане друг друга, но никто ничего толком не знал и дать ответ тоже не мог, все оставались в недоумении, беспокойство и глухой рокот нарастали, угрожая разбить благоговейное напряжение духа, нарушить и сам порядок в храме.
— Что бы это все значило? — вопрошали дамы кавалера, предводительствовавшего теми, кто поддерживал порядок в церкви. Одним из первых поднялся он на хоры, а спустившись, бледный, в глубокой грусти, твердым шагом направился к архиепископу, который пребывал в гнетущей тоске, — он, как, впрочем, и все прихожане, нетерпеливо ожидал известий, что же стало причиной столь странного происшествия.
— Что там?
— Маэстро Перес только что скончался.
Прихожане, поднявшиеся на хоры, увидели бедного органиста, упавшего лицом на клавиши старинного инструмента, а тот все еще вибрировал; подле покойного, склонившись к коленям отца, дочь маэстро с величайшим трудом сдерживала стон и рыдания.
— Добрый вечер, моя дорогая донья Бальтасара. Вы сегодня пойдете на Рождественскую службу? Что до меня, то мне не терпится поболтать с прихожанами. Такое приключилось… Куда это Висенте пошел? Куда вообще все пошли? Скажу вам по правде, что касается маэстро Переса, у меня сердце ёкнуло, когда я только-только вошла в церковь Святой Инессы… Бедняжка! Истинно святой! А еще я вам скажу, я храню, словно бесценную реликвию, лоскуток его камзола, он заслужил это… к тому же, по воле Господа, верю всей душой, ведь сам монсеньор архиепископ рукоположил маэстро, уверена, наши внуки еще увидят его среди святых… Так и будет!.. Вот ведь чудо — эта новость!.. ну, вы меня понимаете. Как?!. Вы не знаете, что случилось? Что правда, то правда, только об этом и судачат повсюду, и в доме, и в церкви, без умолку, ничего не боятся… ну а я что, нос по ветру, ушки на макушке, там словечко подхвачу, здесь словечко услышу… нет, что вы, без всякого усилия, особо и не стараюсь, все так, само по себе, просто я обычно в курсе последних событий…
О да, сеньор, судя по всему, дело решенное: тот самый органист из церкви Святого Романа, косой, который всякий раз бранится с другими музыкантами, сущее проклятие для всех прочих органистов, вечно грязный, нечесаный, оборвыш какой-то, он больше похож на мясника со скотобойни, чем на музыканта. Так вот, он будет играть на оргáне сегодня в канун Рождества вместо маэстро Переса. Угу, теперь и вы уже знаете, о чем спорят сейчас в Севилье, никто никогда бы не осмелился так поступить. Даже родная дочь маэстро, ведь она и сама учительница музыки, и та не посмела занять его место. После кончины отца пошла послушницей в монастырь.
О да, мы здесь привыкли слушать только великолепную музыку, все прочее нам кажется дурным, у нас нет ни малейшего желания кого-то сравнивать с маэстро. Наши прихожане всем миром в память об усопшем и в знак великого почтения к его памяти решили, что сегодня вечером оргáн будет безмолвствовать, и вдруг узнаем: откуда ни возьмись, явился этот никчемный человечишка, поговаривают, будто он вознамерился занять место нашего маэстро… Какая наглость! И хуже всего, что на это осмелилась полнейшая бездарность! По чести сказать, в том его вины не столь уж много, пятно ложится на тех, кто потворствует выскочкам… люди все одно придут… говорю вам… не заслужили люди того, чтоб с ними так обращались… хотя находятся некоторые, утверждают, будто из года в год одно и то же: одни и те же лица, одна и та же знать, одна и та же толчея, свалка у входа, все та же толпа… Ничего не меняется. А чего они хотят? Чтобы покойник воскрес? И опять бы преставился, лишь бы не слышать, что вытворяют эти корявые пальцы с его оргáном.
А еще, уж не знаю верить ли, да только слышала я разговоры в нашем квартале, слышала разговорчики людишек подлых, будто собираются устроить теплый прием наглецу. Сказывают, только коснется он клавиш, как тотчас шум до небес поднимется, примутся колотить в бубны да в барабаны, греметь-звонить в бубенцы и колокольчики, а шум такой воцарится, что ничего и не услышишь… Тихо! Наш герой тут как тут, уже пришел. Господи Иисусе, ну и щеголь! Что за платье! Цветастое! А воротник! Ну и вид! Идем, идем, сейчас прибудет сам монсеньор архиепископ, а там и месса начнется… Идем! Сдается мне, что о сегодняшней ночи еще долго судачить будут.
Достопочтенная сеньора, уже знакомая нашим читателям своеобразным красноречием, сеньора, чьи фразы острыми обрубками срывались с губ, резко оборвала рассказ, окончательно умолкла и ринулась в церковь Святой Инессы, привычно пробивая себе дорогу в толпе, щедро раздавая направо-налево пинки и тумаки, — колени ее и локти покоя не знали.
Служба должна была вот-вот начаться. Храм сиял, как и год назад.
Новый органист протиснулся сквозь плотную толпу прихожан, которые теснились вокруг предстоятеля, силились дотянуться и облобызать руку прелата. Органист протиснулся, поднялся на хоры, устроился за инструментом и принялся перебирать клавиши с такой притворной серьезностью, что выглядел жалким и смешным.
Среди подлого люда, теснившегося у подножия храма, пронесся смутный, глухой ропот: верный знак приближающейся бури, которая не преминула разразиться в самом скором времени.
— Да это настоящий мошенник, жулик, он ничего не может сделать правильно, он даже в глаза посмотреть прямо не может, косит на оба глаза! — горланили одни.
— Невежа! Сначала в своем приходе мучил прихожан — лучше бы взялся за трещотку, а не за оргáн, — теперь хочет надругаться над памятью о нашем дорогом маэстро Пересе, — вторили им другие.
Среди тех, кто принялся вытаскивать из-под плащей бубны, примериваясь, как бы посильней приложиться к тугой коже, и тех, кто изготовился бренчать бубенцами, решивших устроить оглушительный шум и грохот, так чтоб небесам тошно стало, среди них едва ли сыскался хотя бы один-единственный человек, который осмелился бы, пусть робко, заступиться за нелепого беднягу, чья горделивая осанка являла собой полную противоположность смирению, кротости и нежному добродушию почившего маэстро Переса.
Все с нетерпением ждали кульминации, и наконец торжественный момент настал. Священник склонился, пробормотал вполголоса какие-то священные слова и взял облатку… Послышался размеренный перезвон колоколов, им отозвались, словно дробью серебряных капель дождя, стекла стрельчатых витражей, взметнулись и поплыли тугими волнами клубы ладана, вступил оргáн.
Оглушительный грохот взорвал церковный покой, заполнил собой дальние пределы храма и поглотил первые аккорды.
Бубенцы, колокольчики, бубны и барабаны — любимые инструменты гогочущей толпы — разом грохнули, слились в громоподобную какофонию. Хаос и шум длились недолго и — о чудо! — едва набрав силу, разом смолкли. Все вдруг онемели.
Второй аккорд, сочный, мощный, величественный, восстал и полился неодолимым потоком из труб оргáна, словно неиссякаемый водопад.
Песни горних высей, мелодии которых ласкают слух в минуту высшего благоговения и экстаза; песни, которые воспринимаешь душой, но губы не в силах повторить ни звука; беглые ноты далекой мелодии, едва различимой между стихающими порывами ветра; шорох целующейся листвы, похожий на тихий шепот дождя; трели жаворонка, поющего среди цветов, трели, подобные стреле, теряющейся в облаках; оглушительный рокот, имени которому нет, рокот, внушающий ужас, подобно раскатам далекого ненастья; хор серафимов, чья песня лишена и ритма, и размера, неведомая музыка небесных сфер, постижимая лишь воображением, но не слухом; неуловимые, легкокрылые гимны, подобно огненному и звонкому смерчу, поднимающемуся в заоблачные выси, достигающему и самого престола Господа нашего, — все это изливалось тысячей голосов из труб оргáна с такой дикой, необузданной силой и страстью, изливалось напитанное столь дивной поэзией, наполненное поистине фантастическими оттенками и цветами, что человеческими, темными словами описать невозможно.
Когда органист наконец спустился с хоров, толпа, теснившаяся у подножия лестницы, ожила и приблизилась к музыканту. И каждый горел желанием дотянуться до него, взглянуть на него, восхититься им. Напор был так силен и страстен, что священник, возглавлявший службу, испугался не на шутку и приказал своим помощникам, на которых лежала почетная обязанность поддерживать порядок в храме, защитить органиста. Те принялись яростно орудовать дубинками, расчищая проход в толпе, и препроводили органиста к главному алтарю, пред светлы очи сеньора архиепископа.
Поделиться книгой: