Исповедь странного человека (СИ)

Хозяин рассмеялся.

— Ладно, по полторы. Но после того, как сделаете. Значит, так — посмотрел он на часы. — Часиков в десять подходите. Я сейчас все здесь улажу и поедем.

— Хорошо, — ответила Анька с улыбкой.

— И оденьтесь попроще, там грязновато, — добавил он.

Аня по выходу, тут же убежала в общагу. Переодеться. И я, вздохнув, двинулся до дому.

* * *

— Вот, — Виктор Олегович обвел рукой помещение.

— Надо все помыть. Окна, пол, стены. И кладовки всякие тоже, — обрисовал мужчина фронт работ. — Мусор выбросить. Его ко входу слаживайте, потом я приеду, заберу.

Аня прошлась по магазину, присматриваясь.

— Ну? Понятно? — нетерпеливо спросил хозяин.

— Да, — ответила она. — Тряпки, ведра где?

— Это я сейчас принесу, — он вышел на улицу…

… К обеду они выгребли мусор из кладовок и вымыли там все. Анька после послала меня в магазин за пайкой. Я вылетел было, но тут понял, что выгляжу как бомж. Но возвращаться было, как-то неловко. Сгорая от стыда, я почти бежал по улице, благо прохожих было немного. Почти успокоился. Пока не подошел к магазину. Я чертыхнулся. Черт возьми, а!

Натянув на лицо каменную маску, я, с трудом перебарывая себя, шагнул вперед. Мне казалось, что все смотрят на меня с осуждением. С отчаянно бьющимся сердцем я шагнул в магазин. Пока стоял в очереди, немного успокоился. Огляделся. Оказалось, что хоть люди и смотрели на меня, но в их взглядах скользило равнодушие. Лишь парень, где-то мой ровесник, одетый в белую футболку и белые же брюки, смотрел, презрительно оттопырив губу, как на насекомое какое-то. Мне в голову бросилась кровь. Я увидел толстую, золотую цепь на его шее, браслет часов на руке, тоже сверкающий тяжелым, желтым блеском. На туфли, тоже белые, замшевые.

«Вот сволочь богатенькая. Стоит, сука, как на выставке, губу топорщит» — я чуть не сплюнул от злости.

Почему-то вспомнились утренники в детском саду. Там тоже мамаши некоторые, шибко любили своих чад в белое наряжать. Зайчиками.

Во, точно, Зайчик. Еще бы ушки, и на утренник. Раздражение начало проходить. Он представил, как этого, белого, мама за ручку ведет вокруг елки, а он плаксиво выговаривает, что не хочет прыгать. Ё! А точно то как! Зайчик!

Злость окончательно сменилась весельем. Я даже чуть не заржал в голос: «Ага! Не, мама, я не хочу машинку!».

Я даже закусил губу, чтобы сдержаться.

— Молодой человек, — послышался сбоку голос.

Я не сразу понял, что это мне. И говорит это продавец.

— Покупать будете?

Я под настроение широко ей улыбнулся.

— Извините, мне два молока…

— Спасибо, — сказал он, и сгреб продукты в пакет, когда ему принесли заказанное. Тут ему в голову, как будто стукнуло.

— Ой, а дайте еще вон тех конфет.

Продавец, молодая девушка немного неодобрительно посмотрела на меня. Конфеты были довольно далеко. Но я был уже последний в очереди, и она ничего не сказала. Что меня подвигло на этот шаг, сам не знаю, но когда она принесла их, и деньги были уплачены, я протянул конфеты ей обратно.

— А это вам, — веселье в душе разыгралось не на шутку.

Девушка, удивленно на меня посмотрела, но конфеты взяла.

— Спасибо.

— Пожалуйста! — меня реально перло.

Я повернулся и пошел на выход. Блин, надо было и Аньке купить — подосадовал я. Так я вроде изначально, ей и хотел купить. Зачем тогда я их подарил?

На улице я увидел, как тот парень — зайчик, садится в черную затонированную машину. Он тоже увидел меня, и досада на его лице сменилась высокомерием. Вот надулся, сейчас лопнет!

Улыбка вновь раздвинула губы. Уже не сильно торопясь, я пошел обратно.

* * *

— Ну что, сегодня пьем? — Анька потянулась, доставая до дальнего конца рамы тряпкой.

Работали мы, не торопясь, так как остались только эти окна, а время еще обед.

Я задумался. Анька тем временем открыла раму и стал мыть стекло с той стороны. Блин, на деньги эти, он надеялся одежды к осени прикупить.

— Что молчишь то!? — она требовательно глядела на меня сквозь мыльные разводы на стекле.

— Я это…, - потянул, я было.

— Я это, — передразнила она меня — да или нет?

— Да, — выдохнул я.

— У тебя?

— Я не знаю, — она немного ошарашила меня. — У меня мама дома.

— Ну, так и что. Я что такая страшная?

Она смыла со стекла пену, и стала четко видна ее фигура в мокрой майке, обтянувшей грудь. Я судорожно выдохнул.

— Ну это… ну нет конечно. Просто…

— Просто ты боишься, что скажет мама, — ехидно улыбнулась Анька.

Я вздохнул.

Всю эту неделю мы, в отличие от предыдущих двух, не ходили в парк. Целовались прямо здесь, на рабочем месте. А если честно, я был все это время немного не в себе. Все боялся проснуться, наверно.

Анька могла запихнуть меня, когда мы шли вечером с работы, в кусты какие-нибудь и ткнуться горячими губами в мои. Я в эти мгновения вообще плохо понимал, где я и кто. А ее забавляло это. Только ощущал под руками теплое, упругое тело, ее грудь, прижатую ко мне, ее руки на своей шее. Да, и это я понимал время от времени. А она смеялась под моим остолбенением и тащила дальше по тропинке.

А здесь она могла подкрасться сзади, когда я на корточках мусор сгребал и поцеловать в шею, а то и слегка укусить. По причине жары, она надевала тонкие, вытянутые, старые футболки, которые, намокая, пока она моет, прилипали к телу, напрочь лишая меня всякого самообладания. Я просто стоял и пялился на нее. Она взглянет на меня хитро, да еще и развернется, нагнувшись, или наклонится вперед, сверкая в разрезе грудью.

Лично для меня неделя пролетела, как молния — ярко и быстро. На работу я бежал вприпрыжку. Никогда не думал, что уборка может быть такой интересной.

ГРАНЬ ТРЕТЬЯ

«Дама сердца»

С детства нам всем внушают штамп. Штамп о том, что человеком Чести быть….. не выгодно. Человек Чести — это неудачник, тот, кого выбрасывает на обочину жизни, из-за его глупых предрассудков. Совесть, честь. Рыцарство сплошное какое-то. В современной жизни такое можно применять, да и то лишь частично, только к очень близким родственникам. Или вынужденно.

Так отчего всех тянет именно к этим людям? Почему когда плохо, никто не бежит к прожженным, многое, как они думают понявшим, в жизни, циникам? Почему именно у людей Чести просят помощи в трудные моменты?

Потому что не предадут, не воспользуются слабостью, чтоб подмять под себя. А уж потом, можно, со спокойной совестью, снова отбросить этих людей от себя. Ибо они, в общем-то обуза в «современной» жизни. Слишком честные, слишком правильные…

Настоящие рыцари, в век торжества техники, они остались такими, какими и были.

Это они стояли на шканцах Варяга, в его последнем бою.

Это они шли в атаку впереди пехотных цепей под Верденом.

Это они до последнего сдерживали натиск озверевшей матросни в Петербурге, в диком семнадцатом году.

Это они бросались под танк со связкой гранат; расстреляв боезапас, таранили вражеские самолеты, закрывали собой амбразуры.

Это они остановили и погнали назад коричневые орды.

Это они забрасывали пацанов в вертушки, а сами оставались и погибали в тех проклятых афганских горах.

Это от них огребали уверенные в том, что всех купят «чехи».

Они всегда есть, рыцари, люди Чести. Они рядом с тобой, одиночки, странные люди. Они и есть стержень нашего подленького людского мирка, неудобные, слишком правильные, гонимые. Но упрямые в том, что делают все по совести, по ненаписанному кодексу, что живет в их сердцах. Не желающие славы, почестей, абсолютной власти, считающие самовосхваление недостойным себя.

Творцы, воины, поэты, художники… Они есть и будут, как их не высмеивают и не травят…

(неизвестный автор)

Картины прошлого

Аня стояла на балконе, задумчиво глядя вдаль. На столе стояла, бутылка. С вином. Аня сказала, что сегодня подходит только вино. Я замер на пороге комнаты, держа в руке бокалы. Заходящее солнце очерчивало ее фигуру, казалось, что она такая… Неземная…

Дух захватывало… По телу пробежала дрожь, я, чуть дыша, смотрел на это чудо, не в силах сдвинутся с места, завороженный и изумленный. В груди сладко заныло и голова пошла кругом. На деревянных ногах, я зашел в комнату и слова сами слетели с губ:

Ты сон, ты краткое мгновенье Ты серой жизни, яркий миг Ты мне дана, за что, творенье? За что я заслужил, твой лик? Мои уста, грязны, убоги Чтоб твое имя говорить! За что, скажите же мне боги! Я заслужил, с богиней быть! Я брошу все, цветы, сонеты… Я брошу меч, к ее ногам! Лишь за одно мгновенье это. Улыбку… Я и жизнь отдам!

Это что, я что-ли?! Вслух?! Лицо загорелось, наливаясь кровью. Аня, удивленная обернулась. Лицо ее было растерянным.

— Это чьи? — тихо сказала она.

— Мои, — как в бреду, тихо, сипло, ответил я.

Она подошла, положила руки на плечи. Ее лицо было так близко, а глаза… в них была такая теплота. Она молча смотрела на меня, а по ее щекам вдруг покатились слезы.

— Хорошие стихи, — прошептала она. — И ты хороший. Мне еще никогда такого не говорили.

Наши губы встретились, мои веки сами поползли вниз. Ее тело близко-близко прижалось к моему.

— Почитай еще? — попросила она оторвавшись.

— Я не… могу…, - с трудом ответил я. Оказывается, все это время я не дышал.

Она лишь улыбнулась, сверкая своими черными глазами. Они как провалы, куда-то утягивали меня, я не мог оторваться.

— Можешь, — ее голос, казалось, входил прямо в мозг. — Ты можешь. Ради прекрасной дамы, рыцарь может все.

Когда она погасила свет? Когда налила вино? Тот вечер остался в моей памяти какими-то урывками. Помню, как она смотрит на меня, сквозь алое вино, а ее губы шепчут: «еще».

Я читал ей свои стихи. Они были многие корявы, многие не до конца. Не знаю, почему я это делал, я никому, никогда бы не признался, что пишу стихи, это просто была моя отдушина, когда мне было плохо. Они были лишь для меня и только для меня. Но она просила, а я не в силах был ей отказать. Как мы оказались на диване? Я очнулся оттого, что она целует мой живот, а рубашка уже расстегнута. На улице уже стояла ночь, ее глаза блестели в лунном свете. Она вновь прижалась к моим губам, лежа сверху.

— Только не вздумай в меня влюбляться, — прошептала она, отрываясь.

Она встала и потянула меня следом. Рубашка полетела на пол. Звякнула пряжка брюк. Рухнул от ее толчка обратно на диван, я совершенно голый. В неверном свете я увидел, как с ее плеч, скользнуло вниз серой тенью платье. В висках застучал пульс, а сердце вообще забыло о правильной работе. Она передернула плечами и освобожденная грудь предстала моему взору. Во рту пересохло, я тяжело дышал, как после изрядной пробежки. Она переступила ногами, стягивая вниз черную, кружевную ткань и замерла на мгновение, давая полюбоваться собой…

Скользнула по мне, каким-то уверенным, хищным движением. Провела языком от пупка до подбородка и буквально впилась в губы.

— Сегодня ты мой! — шепот, сверкнула в темноте улыбка, больше напоминающая оскал. — Ты в моей власти!..

День сегодняшний

Щелкнула дверь, вырывая меня из воспоминаний. В коридоре послышались голоса. Визгливый голос тетки, заставил поморщиться. Следом запищала ее дочь. Вот две пираньи. Поминки кончились. Хотя для них это скорее было, что-то вроде торжества. Они видимо увидели мою куртку, висящую на вешалке, и громкость разговора значительно снизилась.

— Ну что, ты поговоришь? — писклявый голос Светки.

Они вошли в комнату, и нерешительно замялись, увидев меня. Я вздохнул и повернул к ним голову.

— Жень, — неуверенно начала тетка.

Понятно, Светочке, наверно, пожить надо. После того, как я четко и недвусмысленно дал понять, что квартира им никак и никоим образом не светит, они заметно растерялись. А планы-то наверно уже, какие были…

— Тут такое дело. Вот Света…

— Нет, — оборвал я ее.

Она оторопела от такого резкого отказа. До сих пор не поняла, что-ли, что я терплю-то их с трудом? Гнилые люди.

— Но, ты понимаешь…, - вновь сделала она попытку.

— Нет, — повторил я, глядя уже в глаза.

Та совсем растерялась и поспешно переглянулась с дочерью. У той на лице четко прорисовалась маска, еле сдерживаемой злости. Это вам не с мамой разговаривать.

Эти хищницы, шакалихи, привыкли все получать. Но я хищник побольше и поопытнее.

— Но что же пустовать будет? — плаксиво протянула тетка. — А Свете жить негде.

Ага, этап второй. Слезы. На многих мужчин действует этот приемчик безотказно. Сам сколько раз попадал. Ненависть полыхнула с новой силой, и мой ответ уже больше походил на рычание:

— Нет, я сказал!

Лицо Светы полыхнуло алым, но она опять сдержалась. Ничего, сейчас дожмем, скажете то, что мне надо.

— Ну, зачем ты так, — заканючила тетка. — Мы ведь не чужие. Если хочешь, можешь сдавать ее нам. Мы заплатим.

Ага. Первые два месяца. А потом: «Ты понимаешь, с деньгами трудно. Можно я потом отдам?».

— Нет. Я сдавать квартиру не буду. Мне деньги нужны. Кредит за свою платить, — отрезал я.

Их лица немного просветлели. Ну, конечно, разговор на их волне пошел. Наивные чукотские дети.

— Продавать будешь? А за сколько?

Да-да. Родственникам со скидкой. Ща-з-з, разбежались! А потом еще и в рассрочку попросят. Рано радуетесь!

— Буду, — прищурился я. — Я уже и агентство нашел. Хотите, там узнавайте. Мне некогда этим заниматься.

Те ошарашено замерли, будто узнали о дате своей смерти. Первой опомнилась Света, ее лицо, имевшее до того цвет свеклы, стало белым, как мел. Она судорожно дышала, как рыба, выкинутая на берег.