Помоги проекту - поделись книгой:
Предисловие. Голос и чудо Ульяны Меньшиковой
Чудо идёт страшными дорогами. Они кривые, ни одной прямой. На них не леший, не русалка, сидящая на ветвях, нет — там мёртвая медвежья лапа из русских сказок. «Скырлы, скырлы, скырлы...»
Я с детства боялся этого звука. Которого в жизни никогда, кстати, не слышал. Скырлы, скырлы, скырлы. Кто так ходит? Смерть и чудо. Они всегда рядом идут.
Я всего четыре раза разговаривал с Ульяной Меньшиковой. Один раз, случайно встретившись в метро, один раз, когда сказали друг другу три-четыре слова на премьерном показе фильма Авдотьи Смирновой, и два раза по телефону. Но меня поразило, как она напевно говорит: как будто поёт. Даже когда разговор о тревожном. Видимо, это в ней сказывается её регентское настоящее. Но писатель — это всегда только голос, всегда только речь: не чирканье по бумаге, не стук по клавишам. Литература вырастет всегда из голоса.
«Абсолютное счастье, когда те, кого мы любим, возвращаются. Пусть даже и чуть задержавшись, можно и подождать, главное, что они, твои родненькие, придут, поцелуют и пожалеют тебя. Хворого, лысого, страшного, но от этого не менее любимого своего дитёнка. Счастье, когда мама молодая, весёлая, ещё учится и шлёт тебе посылки с апельсинами и книжками, и, вообще, она скоро-скоро приедет».
Ульяна Меньшикова пишет про людей. Там, в книге, её самой очень мало. Я в своё время запомнил, как умные две женщине дали совет одной молодой поэтессе: «Постарайтесь думать о других. Про них рассказывайте. Поверьте: во всех нас (в нас, в вас, в старых, в молодых) нет ничего интересного. А в них — есть!»
Ульяне этот совет не давали, но она ему следует.
«Наш район был совсем новый, без асфальтированных дорог и дорожек на тот момент. Всю осень мы месили глину и землю резиновыми сапогами, а к зиме вся эта жижа застыла комками, клубками и как придётся. И юные нелюбители меня, смеха ради, начали кидать мне в спину мёрзлые глиняно-земляные комья. Сначала это было не очень больно. Только приходилось каждый день чистить пальто и мыть голову, потому что коса на тот момент была ниже пояса и в неё постоянно забивалась грязь. А потом мальчики вошли в раж, и мёрзлые комья летели снарядами туда, куда попадут, оставляя большущие синяки и кровоподтёки».
Удивительное дело. Рассказывая, как её в детстве травили, автор рассказывает больше не о себе, а о них, травящих. Причём местоимения «я» не становится меньше, особых портретов своих мучителей автор не оставляет, но фокус наведён на них. Крупный план, внимательная камера. Мы почему-то видим именно их — глупых, скучных, сбившихся в стаю для унижения слабого, злых, погибающих в этом коллективном падении, но людей. И их жалко. Даже больше, чем героиню, которая объект погони. Потому что она победитель, а они нет. Тут и происходит этот фокус (фокус тут и в значении маленького чуда, и в значении наведения резкости): они тоже люди. У одного из них оторван воротник. Он плачет. Ему обидно и гадко. От самого себя. «Мы с мамой их простили». Так говорит не героиня текста, так говорит сам текст. Нет смысла писать текст, который не простит. И это тоже один из уроков кривых путей настоящего чуда.
«Я хочу признаться в любви», — в одном месте своей книги пишет Ульяна. Я тоже хочу признаться в одной вещи. Я атеист. И текст, пронизанный реалиями церковной жизни, упоминаниями Бога, должен как будто быть мне чужд, непонятен, не нужен. Но это не так. Он, этот текст, мой. Потому что любовь не имеет имени, она имеет только вектор и усилие.
...Я очень люблю одну историю (я о ней рассказывал уже, но не жаль и повторить). Эта история произошла в Японии. Начну издалека.
Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует... всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит.
Мы все знаем эти слова. Они из Первого послания святого апостола Павла к Коринфянам и говорят о любви высшей, божественной, осознанной и христианской. Разные девочки, ни разу не христианки (что бы они про себя ни придумывали) любят перепечатывать эту цитату; наберите её в поисковике — на вас вывалятся тысяча ссылок: причём половина из них действительно будет из девичьих дневничков. Но иногда девочки на самом деле становятся сильнее и святого апостола Павла, и Первого послания, и любой божественной любви. Они закрывают своим телом (своими действиями, своим желанием спасти) того, кого любят — и спасают. Девочки всего лишь девочки. Они глупые. Иногда они даже не читали никакой Библии. Но они спасают того, кого любят ценой собственной жизни. Просто потому, что иначе не могут.
В Японии часто бывают землетрясения, ну вот и ещё одно произошло. После него почти весь город оказался в развалинах. Когда всё улеглось, в разрушенный почти полностью город приехала команда спасателей. Дело живых — хоронить своих мертвецов. Но ещё больше — откапывать уцелевших. Под одним из сильных завалов живые и нашли одну погребенную обвалом женщину.
«Её поза была очень странной: она как будто опустилась на колени, как при молитве, а её руки что-то обхватывали. Рухнувшее здание повредило ей спину и голову. Женщина была мертва. Между досок и камнем можно было просунуть руку и почувствовать, что она холодная».
Руководитель спасательной операции сразу понял, что тут уже ничем не помочь, и поэтому скомандовал всем идти дальше. Но то ли интуиция, то ли какой-то божий знак упрямо вернул его к руинам. Спасатель снова встал на колени и ещё раз просунул руку к женщине. И вдруг закричал: «Ребёнок! Тут ребёнок!»
Вся спасательная команда бросилась обратно к дому и стала разгребать завалы и груды обломков вокруг тела умершей женщины. Когда они наконец откопали её полностью, они поняли, что она не одна. Под ней, странно скрючившийся, как будто молящийся, лежал трёхмесячный мальчик. Ребёнок был завёрнут в цветастое одеяло, но был жив. Младенец даже не проснулся, когда руководитель экспедиции взял его на руки.
Быстро прибывший врач стал обследовать мальчика, развернул цветастое одеяло и нашёл сотовый телефон. На экране горело только одно текстовое сообщение: «Если ты выживешь — помни, что я люблю тебя».
«Если ты выживешь — помни, что я люблю тебя». Эти слова царапают, как иголкой. От них хочется плакать. Но мы все знаем, когда и кому мы бы могли эти слова сказать.
Я эту историю уже рассказывал, но, когда читаю книгу Ульяны Меньшиковой, заново вспоминаю её. И мне спокойно и за Ульяну, и за сына её, и за нас всех, кому когда-то понадобится помощь и защита. Может, это и призрачное спокойствие, но чудо оно на то и чудо, чтоб ходить по призрачным дорогам, которые вдруг — может быть, и напрасно — перестали быть страшными.
«Никогда ни у кого, кроме Бога, ничего не просите. Делайте своё. Не обращая внимания ни на кого. Пусть никто в вас не верит. Пусть не любят. Это ерунда. Пашите. Трудитесь до кровавых мозолей. И просите Бога, чтобы дал вам сил. Душевных и телесных. И всё получится. И всё получите, не сразу, и не совсем так, как хотелось бы, но это будет именно то, что вам нужно. И к вам уже все придут сами. И всё дадут. Пашите и дано вам будет. Торопитесь медленно.
Очередное чудо случилось. И я рада, что кроме Бога никого не нужно за него благодарить».
Так и есть.
Скырлы, скырлы, скырлы. Нет никаких скырлы. Есть только близкий рассвет и победа.
УЛЬЯНА МЕНЬШИКОВА. БЕЗ ЗЛА
Сибирская Нарния
У меня есть очень яркое религиозное впечатление из детства, которое связано с волшебным шкафом, точно как в «Хрониках Нарнии». Когда я с сыном впервые посмотрела этот фильм, детские воспоминания нахлынули с такой силой, что всю ночь не могла уснуть, всё вспоминая тот вечер, когда увидела сказочный шкаф из своего детства. Нет, меня не встретили ни огнегривый лев, ни вол, исполненный очей, но встреча с теми, кого я тогда увидела, была не менее завораживающей и удивительной, чем знакомство со сказочными героями.
Родители мои, будучи молодыми и очень энергичными людьми, постоянно подбрасывали меня бабушкам, как, впрочем, и все молодые папы и мамы, у которых учёба, командировки, экспедиции, — ничего нового. Теперь уже и я, приняв эстафетную палочку поколений, регулярно командирую сына к маме, закружившись в делах. Дело житейское и обычное во все времена.
Был ноябрь, самое его начало, когда меня привезли к бабуле на побывку. Время малопригодное для уличных забав: холодно и сыро. Снег ещё не лёг, несколько раз посыпал землю, но рано было, всё таяло и становилось серо-чёрным, неприветливым и смурным. Слава Богу, я тогда уже умела читать, и всегда находилось мне занятие на тёплой печке.
Через пару дней после приезда бабушка чуть пораньше пришла с работы, нарядилась сама, надела на меня лучшее, из привезённых, платье, укутала в козью шаль поверх пальтишка, и мы отправились в гости. К кому — мне не доложили. Родни полдеревни, уточнять не с руки. К кому ни приди — везде хорошо. Будут пельмени, будет чай, будут разговоры обо всём, а если подходящее настроение, то и споют мои бабушки. А пели они знатно. Особенно я любила грустную песню «Зозуля кувала», где бабули мои выдавали такое мощное многоголосие, что никакому хору имени Пятницкого и не снилось. У меня, маленькой ещё девочки, душа разрывалась от жалости к несчастной женщине и её судьбе, неприкаянной, как та птица зозуля... Сила таланта, что тут скажешь.
Мы очень долго шли по тёмным улицам деревни и, наконец, дошли до совершенно незнакомого мне дома, где по двору метался на длинной цепи огромный и страшный пёс.
— Мальвина! Мальвина! Це я, Клавдия, открывай! — кричит бабушка.
Мальвина? Мы пришли в гости к настоящей Мальвине? Моё воображение тут же подсовывает образ красивой девочки с голубыми волосами, и я воображаю, как мы сейчас познакомимся с ней, и даже станем подругами, и я буду бегать к ней в гости пить чай из красивых золотых чашек.
— Warte. Ich werde jetzt öffnen[1]! — доносится с крыльца.
Через несколько минут во двор выходит бабуся, совершенно непохожая на Мальвину, обычная такая сельская бабушка, в платке и тёмном штапельном платье в мелкий цветочек. То, что она отвечает бабушке по-немецки, меня нисколько не смущает, потому что в деревне к тому времени давно и основательно жили две мощные диаспоры — украинская и немецкая. Давно, ещё до и во время войны, всех перемешало-перебросило: кого депортацией, кого эвакуацией, кого ссылкой из Львовщины, с Поволжья... А кого Целина привела в эти края. Судьба каждого — частица мозаики трагической истории страны и его народа. И чисто русской речи я не слышала в наших палестинах с самого рождения. Всё смешалось — мова, немецкий язык, все друг друга прекрасно понимали и совершенно свободно пользовались ими, нисколько не смущаясь.
Бабушка Мальвина крепко держит своего пса, а мы с бабулей тем временем поднимаемся на высокое крыльцо, проходим в холодные сени, потом тёплые и оказываемся в доме, где горница уже полна таких же гостей, которые чинно сидят на стульях и лавках.
Меня смущает одно — стол не накрыт. Такого просто быть не может у нас в Сибири, где законы гостеприимства ломают даже самые скаредные души. Пришёл гость — накорми, напои, а если странник, то и спать уложи на всё чистое. Закон. Непопираемый.
А тут — ничего. Чайника и того на печи нет. Что за беда? Вроде бы никто не умер, гроба не видать, значит, не по покойнику читать собрались старушки мои... Что за чудеса? Непонятно. Но вопросов взрослым не принято задавать, сижу молча, сгорая от любопытства.
Наконец, возвращается со двора бабушка Мальвина, моет руки, меняет платок с тёмного на светлый.
— Mit Gott. Anfangen[2].
Все бабуси, а их человек тридцать, и украинских, и немецких, торжественно встают и проходят во вторую, большую, комнату.
А там... Там ничего примечательного, в моём детском понимании. Ну, кровать, с аккуратно взбитыми подушками и кружевами «ришелье», выглядывающими из-под покрывала. Ну, вышивки, где на немецком красиво, крестом, вышиты цитаты из Нового Завета, — всё это уже привычно и мало интересно.
И тут все бабули берут в руки свечи, зажигают их одна от другой, а бабушка Мальвина подходит к шкафу, открывает его, отдёргивает какие-то занавесочки внутри, а там... Там Церковь. Потому что задняя стенка шкафа не из фанерки, как у всех, а из двух больших, иконостасных икон — «Казанской» и «Благовещения». Два большущих, невероятно красивых образа, на одном из которых юная Девочка, принимающая благовестие от архангела Гавриила, а на втором уже Мать с Богомладенцем.
А на створках шкафа, с внутренней же стороны, за самодельными занавесочками — маленькие иконы. Бабушка-лютеранка Мальвина ставит на дно шкафа две самодельные лампадки, всё озаряется волшебным, каким-то неземным светом. А бабулечки наши, как священники на Пасху в алтаре, очень тихо начинают петь тропарь Казанской иконе Божией Матери, начав в один голос, потом расходятся на два, а потом и на четыре голоса... А потом «Совет превечный», и «Царицу», после — величание.
Свечи дают тот неровный свет, который оживляет добрые лики на иконах, и я маленьким своим умом пытаюсь понять, как в обычном шкафу может жить и быть Церковь? Там именно Церковь, а не просто спрятанные от злого глаза иконы. Там живая и очень трогательная Богородица — Девочка справа, и очень серьёзная, печальная Божия Матерь — Мама слева.
Бабульки мои поют и поют, времени нет, меня нет, есть только волшебный, очень красивый и гармоничный божественный мир, который прячет в своём шкафу немецкая бабушка Мальвина. И нет деревни, нет шкафа, есть только Небо, которое и далеко, и близко одновременно. Моя маленькая деревенская Нарния в Сибирской глуши... И тропарь, который я с первого раза запомнила наизусть. «Заступнице усердная, Мати Господа вышняго, за всех молиши Сына Твоего, Христа Бога нашего...»
Потом, когда уже всё было спето и прочитаны все молитвы, появился и самовар с ароматным травяным чаем, и мёд, и карамельки, но я, под детским своим впечатлением, потерявшая аппетит от избытка эмоций, уже не запомнила всего этого.
А запомнила я нашу с бабушкой дорогу домой, когда она мне рассказала, как подруга её, немка, лютеранка Мальвина, спасла из поругаемого где-то в Поволжье православного храма эти иконы. Как заставила мужа своего Фридриха заменить стенки шкафа на иконы из храмового иконостаса... Как чудом смогли довезти его — единственную вещь из всего, что удалось спасти и сохранить из той, прошлой жизни на Волге. И привезти его в целости и сохранности на новое место жительства, определённого им тираном.
И с тех пор, два раза в год, на «Казанскую» и Благовещение, баба Мальвина собирала православных подруг своих, отворяла двери удивительного шкафа, чтобы они могли молиться «как у церкви», у самых настоящих храмовых образов.
Где она теперь, та, моя волшебная, Нарния? Где эти образы? Бог весть. В храм их так и не передали, его построили гораздо позже, после смерти бабушки Мальвины. Но я знаю точно, что где-то они есть. И два раза в год открываются со скрипом дверцы старого шкафа, и кто-то поёт «Царицу» и «Заступницу». Иначе просто не может быть.
Страшная сказка
Давным-давно в далёком-далёком, где-то на границе Алтая и Казахстана, селе тёмным-тёмным зимним вечером у окна сидела девочка. Совсем маленькая девочка, лет пяти. Золотушная до страсти, бритая наголо, чтобы корки на её вечно расчёсанной в кровь голове было удобно смазывать целебной мазью. Худющая той некрасивой худобой, когда нет изящества и все кругом острое, неказистое — локти, коленки, вечно сбитые до костей и добротно смазанные зелёнкой. С огромными синяками под глазами. Не ребёнок, а «страх Божий», как ласково называла её бабушка.
Страшненькая девочка ждала свою ласковую бабушку с работы. Одна, в маленьком и невозможно тёплом и уютном домике на краю села. Домик был последним в деревне и стоял чуть на отшибе. Хотя... Почему последним? Если ехать из Казахстана на Алтай, то первым, а если с Алтая в Казахстан, то последним. С одной стороны вьётся реликтовый ленточный бор, с другой, за шоссейкой, подо льдом прячется речка, а за огромным огородом — дубрава берёзовая. Сугробы кругом, как барханы, волнами поднимаются чуть ли не выше крыши маленького домика. Зима. На улице холодно, а дома тепло, бабушка перед уходом истопила печку. Дрова почти прогорели, но одна, самая толстая дровина ещё «шает» и светит красными огоньками-мигунами.
В домике темно, зимой рано темнеет и можно бы включить свет, но девочка боится отойти от окна к выключателю. Нет, она не трусишка совсем, она смело остаётся дома одна. Почти всегда. Страшно было только два раза — первый, когда девочка прочитала у Герберта Уэллса про человека-невидимку и потом долго боялась шкафа. В нём жили пальто и костюмы на плечиках, и девочке казалось, что они могут ожить и выйти из шкафа. Но обошлось.
А второй раз было очень страшно, когда бабушка рассказала историю, как злые люди умучили очень доброго Иисуса Христа, который всем помогал, и девочка боялась, что её бабушку за доброту и за помощь ближним тоже умучают. Но и тут обошлось. Бабушку никто не тронул.
В этот раз было ещё страшнее, чем в те, предыдущие. По радио читали сказку. Детскую сказку «Медведь на липовой ноге». И читали так, что не нужно было никакого телевизора, чтобы смотреть. Голоса из динамика рисовали такие образы, что девочка стояла столбом и боялась пошевелиться.
Вот они, бабка с дедом, пожалевшие репы для медведя, сидят, договариваются, как от репного вора избавиться, вот дед берёт топор, вот медведь сидит на грядке, репу таскает. А дед — хвать его топором по ноге, да и отрубил! Хвать эту ногу и к бабке бегом! А бабка-хозяюшка ногу общипала, кожу содрала (Господи, да кто ж эти живодёрские сказки насочинял?!), шерсть прядёт, а мясо мишкино в чугунке варит...
А медведю ногу свою жалко, ему больно-пребольно, кровь хлещет! И он, бедненький, какую-то палку липовую схватил, приделал себе деревянную ножку, берёзовую палку вместо костылика-батожка схватил и идёт стариков жадных убивать... И страшным таким голосом причитает:
Скырлы, скырлы, скырлы,
На липовой ноге,
На берёзовой клюке.
Все по сёлам спят,
По деревням спят,
Одна баба не спит —
На моей коже сидит,
Мою шерсть прядёт,
Моё мясо варит.
А там, в радио, там же не только голоса! Там же ещё музыка, скрип этот страшный, нога-то скрипит, клюка потрескивает! Бабке страшно, деду ещё страшнее! (А девочка та и вовсе от страха умирает уже...)
Скырлы, скырлы, скырлы,
На липовой ноге,
На берёзовой клюке.
Все по сёлам спят,
По деревням спят,
Одна баба не спит —
На моей коже сидит,
Мою шерсть прядёт,
Моё мясо варит.
Во дворе маленького домика, на длинный, из двух палок, шест прикручен фонарь, который освещает двор. Палки плохо скреплены и даже при самом тихом ветре скрипят так, что в доме всё слышно: «Скырлы, скырлы, скырлы...»
Девочка стоит у окна, смотрит на дорогу, по которой с работы должна прийти бабушка, и боится, боится тем детским вселенским страхом, ужаснее которого ничего нет на белом свете. Одна-одинёшенька в тёмном домике на отшибе, где вокруг только бор, речка, дубрава да горбатые сугробы. А бабушки нет и нет. За спиной, в печи трещит несгораемое полено, на улице скрипит фонарь, и весь дом наполнен этими живыми голосами, жуткой музыкой и медведем, идущим мстить на кровавой культе...
Плакать нельзя. Из-за слёз будет не виден краешек дороги, откуда появится любимая, родненькая, единственная спасительница — бабушка.
«Скырлы, скырлы, скырлы... Все по сёлам спят, по деревням спят...»
— Гуля! Доню моя! Ты где, детка?! Гуля! Господи, да что ж ты на голом-то полу спишь?! Ты плакала?! Ну что ты, маленькая моя, я ж ненадолго задержалась! Господи, кости все ледяные, когда же ты у нас поправишься, хвороба ты моя жалкая?! Ну, всё-всё, не плачь, баба твоя пришла... какой медведь?! Где?! В подполе?! Да нет там никого, дурочка ты моя маленькая...
Бабушка в пальто, не раздеваясь, обнимает и качает свою лысую исплаканную внучку, целует, тоже плачет. Жалко.
— Хвороба моя, смотри, что я привезла. Мы ж с тёть Валей на коне за посылкой ездили! Мама из Москвы тебе прислала, айда смотреть, что там!
На полу в сенях стоит огромная коробка из-под телевизора «Изумруд», бабушка затаскивает, волоча её по полу в дом, открывает. А вы помните габариты коробки телевизора «Изумруд»? В коробищу эту можно было уложить четверых шестилеток и сверху еще трёхлеткой утрамбовать. Всем бы хватило места.
И в этой волшебной коробке из самой Москвы к лысой девочке приехали апельсины, пастила «Сластёна», «Мишки на севере», «Маска», «Вдохновение», шоколадные батончики, бананы (бабушка их потом курям скормила — не смогли мы их оценить) и книжки! Крапивин, Драгунский, Гайдар... Богатство! Счастье!
Абсолютное счастье, когда те, кого мы любим, возвращаются. Пусть даже и чуть задержавшись, можно и подождать, главное, что они, твои родненькие, придут, поцелуют и пожалеют тебя. Хворого, лысого, страшного, но от этого не менее любимого своего дитёнка. Счастье, когда мама молодая, весёлая, ещё учится и шлёт тебе посылки с апельсинами и книжками, и вообще она скоро-скоро приедет.
Счастье — это тёплый, маленький домик на краю села и все, все ещё живы и здоровы.
Ждите всех, как в последний раз, шлите посылки с апельсинами, любите ближних и дальних, пока они ещё живы, говорите о том, как вы их любите. И вас пусть всегда ждут и любят в вашем тёплом доме.
Без зла
Мои деды жили на улице Дубровской. Дом, если считать от Барнаула в сторону Казахстана, был последний в деревне. У околицы, аккурат под шоссейкой, было вкопано колесо от КамАЗа, которое служило «залом ожидания» для транзитных пассажиров, следующих через Новичиху в Мельниково, Волчиху, Михайловское и Усть-Каменогорск.
Четкого расписания в те времена автобусы не имели. Режим их движения больше напоминал гаррипоттеровский автобус-призрак для проштрафившихся волшебников. Когда он подберёт страждущих странников, никому доподлинно не было известно.
А люди, которые, как известно, всегда полны надежд, ждали. Ждали всегда. И в зной, и в стужу. И под дождём, и в снегопад. Потому что «обстоятельства всегда сильнее нас». То кто-то родился, то умер, то приболел, то из отпуска нужно скорее успеть на работу, кто-то с обследования из города приехал, — причин масса.
И за бабушкиной околицей каждый день колготилось много народу в ожидании проходящего автобуса. А он, бывало, либо не приходил вообще, либо пролетал мимо страждущих в него попасть, в силу своей переполненности. Люди ждали. Под палящим степным солнцем, во время суховея, под дождём, во время вьюги. Потому что надо. Очень надо.
Человек — существо, зависимое от своей физиологии. Он хочет пить, хочет есть, хочет в туалет и спать он тоже хочет. А из всех «условий» — только колесо от КамАЗа, где можно сидеть по очереди.
Каждый день бабушка выносила воду странникам. Каждый день звала их за стол. Если отказывались, приносила еду к колесу. Если не приходил автобус, она стелила чистую постель и принудительно приглашала странников на ночлег. Бесплатно, естественно. Если топилась баня, все мылись и парились. За стол садились все вместе. И многие из тех «колесных странников» навсегда становились друзьями семьи. Приезжали на праздники, писали письма, знакомили со вторыми половинами.
Зачем бабушка это делала? Ни за чем. Это такое устройство личности и воспитание церковно-приходской школы, в которой бабушка проучилась четыре года. «Странника приими».
Это не нужно анализировать. Это нужно просто принять. Что бывают вот такие люди «не от мира сего». Они не жертвы. Они жертвенны от природы. Так бывает.
Как закалялась сталь
Недавно приличные люди в приличном месте вдруг взяли у меня интервью, где задали сразивший меня новизной вопрос из серии «как закалялась сталь»: «Какие важные события в вашей жизни повлияли на формирование вас как личности?»
Издание, которое представляли вопрошающие, настолько приличное, что пришлось (наврать) рассказать что-то гладко прилизанное, но чего шило в мешке таскать... Расскажу-ка я правду.
В одиннадцать лет случились со мной два судьбоносных события.
Я резко, во время летних каникул, растолстела, превратившись из ходячего пособия для гельминтологов и фтизиатров в крепенький такой грибочек, мечту всех бабушек мира. Причём я не стала жирной. Глядя на фото той поры, вижу плотно сбитую девочку со «шчёчками» и круглыми коленками, а не то, что мне пытались внушить люди некоторые. И второе: наша семья, получив квартиру, переехала из Центрального района в Индустриальный (по названию уже было понятно, что начнутся проблемы), и мне пришлось поменять школу. В новую школу я пришла с новым телом. Размер моего туловища сразу не понравился новым одноклассникам-мальчишкам. Тут же мне дано было ёмкое прозвище Туча («я тучка, тучка, тучка, я вовсе не медведь», — ну вы все помните, откуда это), которое веселило мальчиков невероятно.
Каждый день они впятером (а нелюбовь — она быстро сплачивает) поджидали меня у школы после занятий и начинали развлекаться. Поначалу они просто кричали свои обзывалки, хохотали, упражнялись в придумывании новых прозвищ, всё более обидных. А потом, не стерпев моего молчания и отсутствия слёз, придумали новую забаву.
Наш район был совсем новый, без асфальтированных дорог и дорожек на тот момент. Всю осень мы месили глину и землю резиновыми сапогами, а к зиме вся эта жижа застыла комками, клубками и как придётся. И юные нелюбители меня, смеха ради, начали кидать мне в спину мёрзлые глиняно-земляные комья. Сначала это было не очень больно. Только приходилось каждый день чистить пальто и мыть голову, потому что коса на тот момент была ниже пояса и в неё постоянно забивалась грязь. А потом мальчики вошли в раж, и мёрзлые комья летели снарядами туда, куда попадут, оставляя большущие синяки и кровоподтёки.
Жаловаться было некому. Папа что-то строил в Монголии, дома его не было по три месяца, а маму настолько выматывал вечно неспящий и криком кричащий больной младший брат, что соваться к ней с вопросами угнетения меня одноклассниками было просто неприлично.
Отсутствие каких-либо реакций с моей стороны и полная безнаказанность довели моих гонителей до степени уже частичного озверения. Они совершенно перестали понимать, что перед ними живая девочка, и изощрялись всё больше и больше. Теперь они нападали уже не со спины, а забегали вперёд, плевались и кидали в меня всё, что могли подобрать с земли. И, точно уже не вспомню, кто-то из них кинул мне в лицо камень, который чудом не выбил мне глаз, рассёк глубоко кожу, и кровь в секунду залила мне лицо.
Что было дальше, помню с трудом. Схватив первого попавшегося мне истязателя за воротник, я начала лупить его кулаком по лицу с таким, видимо, остервенением, что его подельники тут же дали дёру, а тот, кого я била, не оказывал никакого сопротивления. Остановилась только тогда, когда он начал реветь и плеваться кровью.
Бежал он от меня очень быстро, оставив в качестве трофея свой воротник. На этот раз пришлось маме сознаться во всём, потому что кожу у глаза требовалось срочно зашить и обработать, грязи и земли в этот день и в голову, и в рану набилось больше обычного, а умирать от гангрены глаза мне совсем не хотелось.
В травмпункте мы столкнулись с «потерпевшим». У него был сломан нос и немного оторвано ухо. Вечером родители мальчика пришли к нам домой с огромным желанием отправить меня в колонию строгого режима или в психушку, как буйно помешанную. Правды сынок, конечно, не сказал. Выслушав мою версию случившегося, папа «потерпевшего» сказал, что если бы у его сына был второй нос, то он ему его тотчас бы сломал. А так как второго носа нет, то придётся всей семьёй слёзно просить не предавать дело огласке, чтобы не позорить всю семью, где папа и мама военнослужащие при чинах и званиях, да ещё и партийные.
Мы с мамой их простили. И с тех пор никто и никогда ни в школе, ни «на районе» меня не обижал, а наоборот, был всяческий почёт и уважение. Так закалялась сталь.
«Посетил Господь...»
Поделиться книгой: