Помоги проекту - поделись книгой:
А вот когда пожил немного, повзрослел водолаз, — провожают его в армию, собираются всем селом, не то чтобы горюют, но как-то кручинятся — надолго уходит водолаз из семьи, куда именно, точно не знают, куда-то на запад, где стоит глинобитная Крепость, форпост страны Водолазов, от стен которой простирается бесконечная пустыня, растворённая в мареве тёплого воздуха до полной неразличимости, до боли в глазах.
Этот форпост для водолазов — что обсерватория для людей. Сидят водолазы у маленьких окон и смотрят вдаль, напрягают зрение, изучают мерцание песка и пыли, завихрения тёплых струй то ли воздуха, то ли воды, поднимающихся над горизонтом. Силятся водолазы различить, обозначить силуэты существ вдалеке, зарисовывают грифельком всяческие артефакты, описывают непонятные явления. Каждый месяц посылают водолазы отчёты, что они видели, реально всё то, что они наблюдали, или это лишь знаки и символы бесконечности, а не воображаемый противник водолазов. А так как противник воображаемый, сама армия водолазов вооружена воображаемым оружием, — каждый водолаз представляет себе, что есть у него пушка или автомат, кто-то мечтает о сабле или кортике, кто-то о самурайском мече. В центре форпоста стоит длинная казарма с нарами, длинной в двести метров, на них лежат водолазы и мечтают. Основное занятие солдат — возлежание на полатях и мечтание, после сон, а по пробуждении — наблюдение, вахта у окон крепости. После вахты — сон и мечта. О чём только не мечтают водолазы! Ну, вы можете себе представить, если когда-нибудь сами мечтали. Не зря говорят, что армия — это школа жизни. После армии водолаз не нуждается в суетном, чём-то мелком, всё у него перед глазами, как только он включает силу своего воображения. Цветным, как экран телевизора, становится его наблюдательное окошко, шлем наполняется звуками, голосами и пением. Иногда можно слышать тихую музыку, шорох прибоя, шёпот звёзд, шелест шёлка, запах фиалок.
Что осталось от отца? Коричневое большое пальто, чехословацкий тёмно-синий плащ, полосатый галстук, шляпа из синтетической сеточки, пустой картонный чемодан, обтянутый чёрным ледерином, в углу которого я нашёл маленькую металлическую пуговицу от гимнастёрки. Эта почерневшая от времени, пришедшая с войны пуговица со звездой и серпом и молотом единственная «награда», которую оставил мне вместо боевых наград, которых не получил, мой отец. И начинает расти эта пуговица, становится огромной, заполняя комнату, оставаясь со мной надолго. Кто может изменить что уже совершилось, как изменить совершённое время, да и нужно ли? Для меня самого и для настоящего я копаюсь в прошлом, вытягивая новые и новые факты, которые превращают маленькую пуговицу с гимнастёрки отца в огромную сферу, в ней отражается моя судьба, на которую натягивается моё существование, как худой носок, и я сажусь с тонкой иглой, чтобы штопать множественные дырки прошлого.
Совсем недавно я нашёл в Интернете справку НКВД, касающуюся военной судьбы моего отца, которого нет на свете уже более тридцати лет. В ней было указано, что командир взвода политрук Александр Иванович Тишков, 1912 г. р., попал в немецкий плен 10 августа 1941 года у села Подвысокое. И тогда я узнал, что это место в Кировоградской области вошло в историю как Уманский котёл, в котором были окружены 6-я, 12-я и 26-я армии Южного и Юго-Западного фронта, погибли десятки тысяч, а сотни тысяч советских солдат и офицеров были пленены наступающими немецкими войсками. Все, кто выжил в этом аду и вернулся из плена, были обязаны не рассказывать о тех событиях.
Отец был тогда командиром взвода, на фотографии у него три «кубаря» на петлице, вверху звезда и пушки крест-накрест. Окружение началось 1 августа, в плен мой отец попал 10 августа, значит, в течение десяти дней он со своим взводом и тремя пушками пытался обороняться и прорвать окружение. Окружённые войска сконцентрировались в Зелёной браме, обширной дубовой роще, куда были загнаны остатки советских армий, а когда кончились боеприпасы, еда и вода, они выходили из леса в поля, уничтожив технику и документы, сорвав отличительные знаки, пытались пройти через немецкие кордоны в тыл, но тыла не было, везде были враги. Отовсюду: из дубрав, глубоких оврагов, сёл и неубранных полей медленно выходили небольшие группы и брели к просёлочным дорогам. Оторванные от своих частей, брошенные командованием, голодные и зачастую раненые, они поднимали руки вверх, когда их окружали немецкие войска. Среди них шёл и мой отец.
«Захваченные в плен наши товарищи томятся в загонах, в колхозных конюшнях, на скотных дворах. Постепенно свою добычу — раненых и обессиленных бойцов — конвойные команды гонят в Умань, в то страшное место, которое останется в истории под именем Уманьской ямы. В воздухе стоял смрад, с полей ветер приносил запах смерти, вокруг Зелёной брамы, на берегах Ятрани и Синюхи, действительно выросли холмы трупов. Для сбора погибших советских военнослужащих немцы и местные полицаи сгоняли женщин с грубыми домоткаными ряднами. Трупы не считали, не опознавали, а сбрасывали в воронки от разрывов бомб и снарядов или в окопы и ровняли их с землёй». Это из книги поэта, тогда военного журналиста Долматовского, бывшего среди военнопленных.
Я нашёл фотографию этого лагеря. Несметное количество людей (в докладах немецкого командования фигурировала цифра 103 тысячи советских пленных), скученное, спрессованное в глиняном карьере недалеко от Умани, серая безликая масса, без конца и края, снятая немецким фотографом с немым безразличием, как пейзаж. На ней написано: «Негатив № 1. 13/22. Умань, Украина, страна — Россия. Дата съёмки 14 августа 1941 г. 50 тыс. русских собрано в лагере военнослужащих в Умани».
Я всматриваюсь в эту фотографию, увеличиваю на экране компьютера каждого человека, пытаюсь разглядеть лицо, вдруг я увижу своего отца среди пленных, я наверняка узнаю его, я видел фотографии его в военной форме ещё до войны, но нет, это другие люди, его никак не могу найти. Я хочу разыскать этот негатив и увеличить фотографию до такой степени, чтобы люди на нём стали в рост наш, чтобы этот документ вырос до небес, окружил меня, и я бы оказался внутри него. И тогда я бы ходил от человека к человеку, заглядывал бы им в лицо и нашёл бы своего отца, хотя вряд ли смог бы ему помочь и забрать его оттуда.
Сколько времени немцы продержали там отца, я не знаю, полгода, год, есть факты, что эта Уманьская яма была полная людьми ещё два года. Пленных не кормили, а просто сбрасывали им трупы лошадей, и они варили в ржавых консервных банках конину, пили дождевую воду из луж, жевали глину, копали норы, чтобы спастись от холода. Каждое утро конвой заставлял выносить трупы умерших из ямы, и так много дней. Немцы были не готовы принять столько пленных, поэтому эвакуация из Умани шла медленно, может, они ждали, что все просто-напросто умрут от холода и голода.
Позднее из лагеря под Уманью отец был перемещён в колонне, пешим порядком, без пищи, без воды, то изнывая от жары, то коченея от холода, на станцию, потом в товарных вагонах в кандалах несколько дней везли на место заточения, в «Шталаг 326» (Stalag-326 VI-K или Stalag Kriegsgefangenen Mannschatsstammlager), Германия, Форелькруг-Зенне Штукенброк. Про этот лагерь я буду ещё долго помнить, отец почти ничего не рассказывал, но мне стало известно, что когда пленных привезли в землю Северный Рейн-Вестфалия, рядом с городком Штукенброк, то выгнали всех в чистое поле и заставили рыть землянки, потому что лагерные бараки ещё не были построены. Эта земля была более щедра, чем глина Умани, в ней пленные находили червей и ели их, чтобы утолить голод. Там им пришлось работать на угольных шахтах под окрики и избиения конвойными, несколько лет, пока шла война. Отец рассказывал, что носили они деревянные башмаки, колодки, что иногда немки приходили к изгороди с хлебом и давали им. Когда 4 апреля 1945 года их освободили американские войска, открыв ворота, все пленные, исхудалые, немощные, вышли в ближайший городок и стали забирать продукты из лавок, консервы, шнапс и другую пищу, а потом возвращались в свои бараки, ведь это был их единственный дом. К вечеру некоторые умерли от водянки, почки и печень не выдержали обилия пищи после нескольких лет голода. Через три дня пришли советские войска, всех загнали обратно в лагерь и постепенно вывезли бывших пленных на проверку. Сейчас этого лагеря нет, но осталось кладбище на его месте, на котором покоятся больше 60 тысяч советских солдат и офицеров, умерших в «Шталаге 326».
Домой на Урал он вернулся в декабре 1945-го из спецлагеря НКВД «Борисенко» во Франкфурте-на-Одере, где проходил «фильтрацию» и дал подписку о неразглашении Уманьской трагедии. Долгое время после окончания войны его не звали на торжественные собрания в честь Победы. Я помню, что только в начале 60-х годов он получил первую памятную медаль за победу над Германией, для него это было огромное счастье. Всю свою послевоенную жизнь он работал в Нижне-Сергинской школе № 2 учителем географии, военного дела и физкультуры, не восстановился в партии, вырастил с матерью, тоже учительницей, троих сыновей и умер от инфаркта, прожив семьдесят лет. На вопросы о войне ничего не отвечал, но словно тени падали на его лицо. Теперь я понимаю, что это были тени Уманьской ямы, призраки неволи и вечное присутствие страха и боли, долгое ожидание смерти, которая была всегда рядом.
Тени эти преследуют и меня, ведь я сын своего отца, я всегда знал, что что-то со мной не в порядке, что-то прячется неявленное внутри моей памяти. Думаю, это было то, от чего берёг меня мой отец, не рассказывая нам все ужасы, которые настигли его во время войны, — что ворошить былое, угли ещё тлеют под золой. Видимо, это всё передаётся с кровью. Вот я, уже рождённый после войны, через семь лет после возвращения отца, всё продолжаю нести эту страшную ношу памяти, ношу своего отца через его поле, хотя руки мои, вздернутые к небу, пусты, я только немного сутулюсь, как будто что-то висит у меня за спиной. А на левом предплечье проявились синие цифры 128479, номер военнопленного Тишкова Александра Ивановича.
Леонтий поднял один из камней и увидел дождевых червей, они вздрогнули от света и поторопились скрыться в мягкой чёрной земле, но мальчик схватил одного и ловко вытянул на поверхность. Через полчаса он собрал целую жестяную банку червей, вышел на окраину огорода, открыл калитку и спустился к пруду. Здесь, на кромке берега, он сделал из песка небольшую площадку, утоптал её, из глины построил заборчик, который быстро затвердел на солнце. Справа в углу из палочек возвёл сторожевую башню с крышей из щепок. Потом высыпал червей в утрамбованный песок. Черви расползлись по периметру площадки. Они не могли спрятаться в землю, если один из них пытался перелезть через преграду, то Леонтий сбрасывал его палочкой внутрь огороженного пространства. Это был «концлагерь» для червей, здесь они должны томиться и умереть. Полуденное солнце грело вовсю, черви сворачивались, соединяясь в кубки, потом тихо ползли вдоль ограды и замирали, высушенные жарой. Мальчик собрал их в банку и выбросил в пруд. Они медленно тонули, белые, неживые, как верёвки, падая на илистое дно, пропадая из виду. Леонтий растоптал площадку, разломал вышку, сровнял с землёй остатки своего «концлагеря», сел на мягкую прибрежную траву и долго смотрел на тёмную воду, которая то становилась зелёной, то синей, то вдруг серебрилась от порыва ветра. Что-то заскрежетало, ухнуло за плотиной, из красной заводской трубы пошёл чёрный дым, рваная тень набежала на воду, на маленького мальчика, одиноко сидящего на берегу, потом побежала дальше, на Изволок, за Дунай, в сторону Атига.
Я приехал осенью в деревню Уваровка на западе Московской области в наш деревенский дом, купленный много лет назад моей тёщей у жительницы Можайска, мать которой прожила в деревне, в этом доме на улице 2-я Ленинградская всю жизнь. Мы оставили все её вещи, табуретки, шкафчики, скамейки, занавески и икону с тремя святыми мучениками Гурием, Самоном и Авивом. За окном рос яблоневый сад. Под одной из яблонь, самой старой и покалеченной, с забинтованным стволом, но всё ещё с полными «антоновкой» ветвями, я обнаружил в земле заржавевшую немецкую каску с пулевым отверстием, пуля задела край железа, и, видимо, этот выстрел стал смертельным для солдата. Вокруг на траве лежали упавшие с ветвей яблоки, огромные, яркие, жёлто-зелёные, они наполняли яблочным запахом весь сад. Я набрал в каску яблоки, принёс в дом и положил на кровать. Яблок было так много, что я ходил в сад и долго собирал их, складывая на покрывало. Под вечер в избе стемнело, и мне показалось, что на кровати кто-то лежит. Да это же яблочный человек, как я не узнал его сразу.Имя его, наверно, нет, точно — Apfelmensch. Во время войны в этом саду или где-то рядом проходила линия фронта, и погиб какой-то немецкий солдат, его похоронили неглубоко под этой яблоней. Теперь частичка плоти, ставшая землёй сада, питает дерево и яблоки уже много лет. И в каждом антоновском яблоке есть что-то от этого человека. Я собрал яблоки в корзину, переложив каждое сухим мхом, и стал ждать, когда можно будет увезти яблочного человека на его родину. Пусть хотя бы малая частица, маленькое яблочное семя вернётся на землю, где он родился человеком, вырос, но началась война, его призвали в Вермахт, отправили в Россию, где он нашёл свою смерть. Когда-нибудь я повезу яблоки от своей уваровской яблони в Германию или может быть в Пруссию, раздам случайным посетителям моей выставки ароматную жёлто-зелёную «антоновку». И каждый съест яблоко, в котором живут атомы безымянного немецкого солдата. Так вернётся на родину солдат Apfelmensch и, может быть, мы все на нашей и на той земле забудем ту войну, которая была так безжалостна к нашим отцам.
Прошлым летом в июле, никак на Троицу не попадаю, я навестил наше кладбище, рядом с моими родителями появилась свежая могилка. Здесь покоится Полина Алексеевна Тягунова, 96 лет, по метрике — Пелагея Алексеевна, пусть земля будет ей пухом. Прожила длинную-длинную жизнь, родилась в Нижних Сергах, здесь же и умерла. На жестяном столе Тягуновых красной скатертью лежат иголки стройной сосны, что выросла из могильной земли. И у Александра Ивановича с Ираидой Александровной повсюду лежат иголки, выросла пижма, зеленеют кустики земляники. Я сорвал красную ароматную ягодку, вкус её был такой же, как в детстве. Только печальней, какой-то предвечный незабываемый вкус.
В один из холодных дней декабря, катаясь на лыжах возле разрушенной церкви села Дьяково, Леонтий увидел помороженного ангела. Он лежал с закрытыми глазами у деревянного поваленного забора, припорошённый снегом, еле шевеля заиндевелыми крыльями. Одет он был бедно, в какую-то старую рваную хламиду, ноги босые, с длинными чёрными ногтями. Вокруг не было ни души, и Леонтию пришлось самому отнести его на дорогу, взвалив на плечи, как мешок с картошкой. Хотя ангел был пожилым и крупным, его тело казалось невесомым. Когда Леонтий нёс ангела, он прошептал ему: «Возьми мой желудок». Показалось, подумал Леонтий. На проспекте Андропова он увидел «скорую помощь» и передал помороженного ангела врачам.
Через три дня в институте, где учился Леонтий, в Абрикосовском переулке проходило очередное занятие по патологической анатомии. Как всегда в аудиторию на каталке привезли умершего, — и какое было удивление и печаль — на мраморный стол положили того самого ангела. Вскрытие показало, что многие органы ангела были отморожены, а умер он от сильного переохлаждения. Когда собрались зашивать труп, бросил внутренности в полость ангелова тела и хотел положить туда же для наполненности крылья, Леонтий остановил, попросив крылья отдать ему. И тут вспомнил, что ангел сказал ему тогда, у забора, когда он нёс его: «Возьми мой желудок». Леонтий отыскал среди внутренностей желудок ангела, завернул в кусок марли вместе с крыльями и унёс органы помороженного ангела домой. Дома он завернул крылья в старую газету и спрятал на дне чемодана. Когда же Леонтий обмыл желудок под струёй тёплой воды в ванной, то увидел, что он был из хрусталя. Весь хрустальный, желудок ангела излучал небесный свет. Где-то в глубине гранёной слизистой мерцала голубая душа, освещая вокруг предметы. Леонтий аккуратно положил желудок рядом с крыльями, прикрыл старой фланелевой рубашкой, закрыл чемодан и лёг спать.
Иногда, когда дома никого нет, Леонтий достаёт хрустальный желудок и крылья ангела и смотрит в прозрачную глубь хрусталя, и ему кажется, что он видит тень души ангела, заключённой внутри желудка. Леонтий знал: если привязать крылья к спине и разбить хрустальный желудок, то можно будет увидеть очертания самого ангела в хрустальных осколках, и душа ангела вселится в него. Тогда он прицепит свои деревянные лыжи к ботинкам, откроет окно, оторвав уже ненужные бумажные ленты, которыми обклеили когда-то рамы, оттолкнётся палками от подоконника и прыгнет в небесную даль. Люди внизу поднимут головы и скажут: «Смотри, небесный лыжник! Смотри скорей, там над крышами!». «Где? — спросит зазевавшийся. — Не вижу…». Только две белые полоски останутся на голубом небе на короткое время, а после медленно исчезнут, размытые весенним ветром.
Чёрный дым поднимался над Больничной и Кабацкой горами. Это разжигали домну. Или мартеновскую печь. В чём их различие, я не знал. Детей не водили на завод, не пускали в «горячий» цех. Это опасно, повсюду горит металл, шихта, шлак, грязь и копоть, говорили взрослые. Днём и ночью шумели печи, грохотало железо, из кирпичной трубы время от времени вырывались клубы дыма, который рассеивался над городком, прудом и горами. Плотный запах сажи стоял в воздухе, такой родной, сладкий запах моего детства. Сейчас, приезжая, я не чувствую его в воздухе, давно не топят доменные печи углём, да и самих этих печей уже нет. Чёрные деревянные дома на улице Федотова хранят в срубах стен и досках ворот столетнюю копоть, ту самую, что летела годами из труб завода. Всё покрывалось ею — и дома, и дороги, и сами люди. Зимой выходишь на улицу, а снег весь в чёрной пудре! Если разрежешь лопатой сугроб — будет тебе обгорелый слоеный торт. Весной, когда стаивал снег, эта сажа покрывала землю плотным чёрным ковром, пока дожди не смывали, не уносили её в пруд. Может быть, поэтому гора Кукан над моей улицей стояла двести лет лысой, покрытая лишь травяной шалью. Тихо рос один маленький кривоватый еловый лесок на склоне, да серые в пятнах лишайников камни-валуны то тут, то там. Мать рассказывала, что она ещё девочкой играла с подружками в этом леске. И мы с братьями любили подниматься на Кукан, валяться в сухой тёплой траве среди колокольчиков под куполом голубого неба, обрамлённого кудрявыми облаками.
А сейчас за последние несколько лет вдруг стал Кукан зарастать ёлками, рябинками, берёзками, иргой и боярышником. Теперь зимой в Сергах белым-бело, воздух чист и прозрачен, пахнет морозной хвоей, а я всё вспоминаю дым из красной кирпичной трубы, от которого снег становился чёрным. И тоскую о сладком, родном запахе моего детства, который исчез навсегда.
Леонтий причалил лодку к берегу недалеко от Плоского камня, затащил нос на песочек, вёсла спрятал в кустах малины. Поднялся по сухому склону, покрытому бесчисленным количеством сосновых иголок, пересёк тропу и пошёл сквозь заросли иван-чая на верхушку горы, где стояли серые, поросшие мхом скалы, одна из них выделялась своей мощью, целенаправленностью в небо, на макушке этого огромного камня росли маленькие берёзы и сосенки. Леонтий карабкался по скале, преодолевая небольшие зазоры между каменистыми уступами, долго искал путь наверх, он был скрыт еловыми ветвями, поднырнул под них и, наконец, взошёл на самую верхушку скалы. Это был округлый, с углублением посередине, могучий камень, заросший с одной стороны мхом, камень был тёплый, прогретый солнцем, серо-синий, в пятнах серого лишайника с красной каймой. На камне за многие годы образовался островок почвы, на нём росли нежная берёзка, небольшая рябина, трава-мурава. Камень возвышался над другими камнями, казалось, он парил над лесом, с него можно было видеть красные верхушки сосен, сквозь которые просвечивало огромное зеркало пруда. Пруд раскинулся крыльями, местами ветер взъерошивал перьями гладь воды, рябь то застывала, то бежала куда-то, замирая в зарослях водорослей. На выглаженной ветром поверхности пруда размеренно плыли отражения облаков, бокастых, окрылённых завитушками, плотных, как сугробы залежалого снега, вода окрашивала их в зеленоватый цвет, хотя сами они были белые до рези в глазах, на фоне синего неба они казались ещё белее, чем были на самом деле.
Леонтий стоял на камне, укрытый верхушкой огромной сосны, слева от ветра его заслоняла рябина, впереди, ухватившись корешком, росла берёза, искривлённая ветром, она не сдавалась, тянулась ввысь, питаясь мягкой землёй из каменной горсти, которую держала высоко над прудом серая могучая скала-камень. Солнце скользило по ярко-зелёным берёзовым листьям, по ветвям рябины, падало на серый камень, на мох, на тёплую траву, разбиваясь на сотни осколков. Леонтий почувствовал, как внутри живота загорается солнечный свет, солнечное сплетение вдруг распустилось огненными лепестками, вверх, вниз, окутал пах, наполнил кровью его фаллос. Горячая волна приподнялась вверх, толчками стала рваться в небо, в облака. Леонтий расстегнул брюки, и яркий столб вырвался из темноты и устремился вверх, как бы продолжая движение скалы. Ослепительная вспышка нового солнца озарила Леонтия, волна радости захлестнула его, дрожь пронеслась по телу, и вверх вырвалась матово-янтарная жидкость, прямо в облака, оросив скалу, мох, горсть земли на скале. И камень принял её, легко, просто, впитав огненные капли, которые вышли из его тела. Мир замер вокруг, ветер стих, облако нашло на солнце, голубая чаша неба опрокинулась, Леонтий стал лёгкий, как лист, опустился на мягкий тёплый мох, закрыл глаза и замер. Земля поглотила его дар, сотни тысяч жизненных искр, исторгнутых Леонтием, вошли в неё. И земля ответила ему любовью, той самой любовью, которая потом вырастет цветами, деревьями, грибами, мхом, бабочками, кузнечиками, ящерицами и всем живым, что исходило всегда из земли. И ещё она одарит Леонтия своей силой, той самой родной силой, из которой он сам произрос, откуда он появился со всеми своими живыми и мёртвыми.
Есть среди водолазов те, кто хранит в себе кроме тепла свет. Внутренний свет водолазов обитает внутри скафандра, пронизывая органы водолаза вдоль и поперёк, умножаясь в бесчисленных отражениях от внутренней оболочки водолаза. Почти всегда он вырывается наружу, как свет солнца, если бы вы спрятали солнце за пазуху своего тяжёлого драпового пальто. Обладающие светом водолазы излучают его через голову, освещая мир, который у них перед глазами. Этот свет, льющийся из наблюдательного оконца, преображает тёмный и одноцветный мир. Куда ни повернёт светоносный водолаз свою голову, куда ни посмотрит, — всё там другое, камни начинают отражать свет, искриться и переливаться всеми цветами радуги, веточки и пылинки становятся драгоценностями, встречные водолазы отливать красной медью голов и поражать красотой бархата своей кожи. Даже во время осеннего серого дождя такой водолаз может создать саму радугу перед собой, такую маленькую личную радугу, которая будет сопровождать его на прогулке. Обычно радужные водолазы не одиноки, вокруг них собираются другие водолазы, лишённые возможности светиться, кто-то из праздного любопытства, а кто-то из искреннего желания увидеть радужный мир хотя бы краешком глаза, со стороны, чтобы почувствовать красоту мира и, может быть, когда-нибудь научиться выращивать световое существо внутри своего существа.
Водолаз, который хоть однажды начал светиться, не останавливается. Чем сильнее свет выходит из его сердца — тем ярче и прекрасней мир вокруг, тем могущественней радуги, окружающие водолаза. А само тело водолаза, производящее свет, становится тенью своего света. Сам свет становится объёмным и густым, в нём начинают образовываться световые органы — немного похожие на те, что были когда-то в теле водолаза. Последней в световое тело перемещается душа, она легко покидает тело водолаза, ставшее тенью, которая плавно падает на землю. И вот уже стоит световой столб с очертаниями водолаза, а рядом с ним на земле лежит его чёрная оболочка — тень, похожая на тонкий скафандр, который когда-то был водолазом, ходил в тяжёлых башмаках, тянул за собой длинный шланг, вертел медным шлемом в разные стороны. В общем, жил, как все.
Иногда водолазы видят, как где-то вдалеке, вдруг образуется комета, но не падающая, как обычно, а возносящаяся вверх, от тёмной земли куда-то в небеса, за облака. Она становится высокой башней, столбом белого света, вершина которого теряется в космосе. Не пропадая, не уменьшая свечение, не колеблясь, стоит во множестве этот свет на земле водолазов, освещая всё вокруг, как небесный лес огромных лучезарных сосен, манящий водолазов миллионами радуг, приглашающий к преображению.
Пейзаж за окном замедлился, дёрнулся и замер. Поезд остановился, можно сходить, но я так и сижу на скамье, не выхожу, смотрю в окно, за которым видны край облезлого станционного здания, чёрные голые деревья, за ними огромная скала с крошечным силуэтом безрогого оленя. Все пассажиры уже вышли, а я, похоже, не выйду из поезда, а дождусь, когда свистнет паровоз, пустит пары и поедет обратно. Потому что того города, где я родился и вырос, уже нет, он провалился в гигантскую яму, которую вырыли экскаваторы на Кабацкой горе. Они рыли её многие годы, бессмысленно и страшно уродуя тело горы, как белые медведи, отрывающие куски мяса со спины мёртвого кита, лежащего на берегу арктического острова. Со временем котлован приобрёл ужасающие размеры, подкопанные края его рушились, увлекая деревья и кусты, за ними сползала внутрь ямы зелёная кожа горы вместе с колокольчиками, ромашками, луговой травой, всё поглощала эта красная дыра, похожая на вход в Аид.
Но когда люди дорыли до настоящего входа в преисподнюю, они не сразу поняли, почему земля под их ногами дрогнула и разверзлась, недоумевая, они рухнули в яму вместе со своими грейдерами, бульдозерами и экскаваторами, посыпались, как горох, побиваемые камнями. Глина забивала им рты и уши, сланцевые камни давили на грудь, они обречённо смотрели на синий лоскуток неба, который становился всё меньше и меньше, потому что они падали вниз, туда, где черти готовили для них огромные чёрные сковородки, смазывая перьями ворон, пропитанных подсолнечным маслом.
Дыра всё росла и росла, захватывая в свою воронку окрестности. Камни, которые вытащили из неё за много лет, посыпались с улиц назад, да и сами улицы устремились вниз, увлекая прохожих с тяжёлыми сумками, набитые картошкой и макаронами. Вот и центральная улица Ленина с бетонными урнами и фонарными столбами поползла в яму, топорщась кусками старого асфальта, таща за корни, сросшиеся с асфальтом, гнилые пни спиленных когда-то тополей, полетели туда и авто, разнообразные иномарки, лады приоры, всякие колымаги, купленные на грабительские кредиты Сбербанка. Да и само здание Сбербанка тихо крякнуло, сложилось, как карточный домик, и посыпалось туда же вместе с банкоматами для выдачи денег и пенсионерами, стоящими в очереди для оплаты коммунальных повинностей.
За Сбербанком пришла очередь кинотеатра «Авангард», превращённого ушлыми коммерсантами в кафе, он рассыпался в труху, только и осталась целой вывеска, и она канула в вечность, за ним разрушилась заводская столовая «Сказка». Кто половчее, помоложе — успел выбежать из столовой, но там их накрыла огромная стена Завода, стан «250» рухнул, подняв клубы цементной пыли, огромная кирпичная труба повалилась набок, кусок трубы с цифрами 1975 упал на крышу Первой школы, проломив три этажных перекрытия.
Дыра стала такой огромной, что занимала уже полгорода. Трещины в земле с грохотом разбегались в разные стороны, одна прошла под Домом культуры металлургов, разломив его, как пирог с капустой, облезлые колонны повалились, как пьяные, сшибая пивные ларьки и щиты с афишей футбольного матча команд «Металлург» — «Арти» и объявлением о покупке волос. Другая трещина подошла близко к берегу пруда, к мостику у самого края плотины, с которого когда-то стартовали лодки на День металлургов, в советские времена здесь соревновались гребцы, кто быстрее пересечёт пруд и получит премию: сапоги, фуфайку или утюг. Трещина ткнулась в камешек, на котором сидел одинокий задумчивый рыбак, камень кувыркнулся и провалился вместе с рыбаком внутрь земли. И сразу вода хлынула туда же, загудев, закрутившись, как будто Левиафан схватил из-под земли синюю скатерть водохранилища и потянул с чудовищной силой вниз.
Лодки, стоявшие на приколе, плотики, колышки, осока и прибрежные ивы-берёзы были затянуты вмиг потоком воды и грязи в яму, поплыли избы, стоявшие на улице 22-го Партсъезда, разлетаясь по брёвнышкам, всё, что было вокруг пруда, было смыто безжалостной водой. Некоторое время какой-то отчаянный лодочник обречённо боролся с потоком, высоко вскидывая вёсла, направляя судно по направлению Вверх пруда, но увлекаемый водой сдался, упал на дно лодки, свернувшись в горошек, и канул в трещину.
К вечеру весь пруд ушёл под землю, оголив илистое дно, заваленное мёртвыми сучковатыми деревьями, ржавым железом, ещё живыми лещами, окунями и дохлой плотвой. Небольшая группа разнополых и разновозрастных людей, которым удалось спастись на горе Кукан, стояли на огромном сером ледниковом камне с бледными лицами, искажёнными страхом, печалью и отвращением. Они молча смотрели вниз на циклопическую яму, занимавшую почти всё пространство, где когда-то был их город. Всё, что составляло их жизнь, было в одночасье поглощено землёй, уничтожено беспощадной стихией, сметено, вырвано с корнями, навсегда умерло, превратилось в каменный прах и никогда не вернётся.
Среди этих людей, но немного с краю, стоял Леонтий, до этого локального Армагеддона он был здесь на Кукане, валялся в сухой траве, считал колокольчики, любовался причудливыми формами пробегающих облаков, ждал появления радуги после краткого дождика. Каждый день он поднимался на верхушку горы, чтобы гулять здесь до вечера. И в этот трагический день он был здесь. Леонтий видел разверзающуюся яму, поглощающую город, исчезающий пруд, видел, как карабкались вверх убегающие от гибели люди, помогал детям подняться на камень. На верхушке горы стало многолюдно, человек тридцать–сорок, те, кто успел покинуть рушащиеся дома и улицы, они молча смотрели вниз, где разворачивалась страшная картина гибели города.
Леонтий отвернулся от людей, вышел на край камня, раскрыл рюкзак и достал свои крылья. Бросил под камень ненужные вещи: курточку, заплечный мешок, айфон, кроссовки, так легче подняться в воздух, и закинул крылья за плечи. Крылья тут же вцепились маленькими острыми зубами в спину, напряглись, широко развернулись, наружная часть их изогнулась волной, перья раздвинулись и затрепетали. Леонтий оттолкнулся от замшелого края камня и прыгнул. Крылья налегли на воздух, зашлепали быстро и широко, как вёсла того самого лодочника, что пытался избежать гибели. У самых верхушек елей северо-западный ветер мягко подхватил летуна, раздувая рубашку, легко поднял под самые облака, и крылья плоско легли на воздух, ухватив волну. Сверху Леонтию открылась долина с чёрной бездной, она простиралась от Шолома до Больничной горы, шла по краю высокого берега реки до высоких скал курорта. На одной из них он увидел маленький силуэт безрогого оленя. И улыбнулся ему, как своему другу. В голове Леонтия зазвучала песня:
Этой зимой я закончил писать эту книгу. Вышел прогуляться под звёздами, снег хрустел под ногами, как яблоко. Вернулся домой и поставил валенки на батарею. На тёплых чёрных шерстяных волосках зажигались капельки чистой воды. В капельках отражались окно, герань на подоконнике, я сам, сидящий на табуретке. Я склонился к одной из капель и увидел лицо Леонтия, смотревшего на меня внимательно и отрешённо одновременно. Похоже, он не узнал меня, да и как он мог меня узнать, когда мы были незнакомы. Он жил в другие дни-ночи, он был ковёр и гортензия, я же всего лишь приблизительный человек, опустошённый временем и беспамятством, случай свёл нас на несколько минут, пока капля не высохнет, вот она высохла, и я остался один. Зима, как бы длинна и сурова она ни была, закончилась. Снежный покров сошёл, только в прохладных низинках ещё лежали голубые кристаллические островки снега, рядом с ними на мокрой чёрной земле белыми огоньками зажглись подснежники.
Нас там не было, уже не будет, но когда-нибудь придут туда другие люди. Возможно, придёт Леонтий, приду я, но мы этого никогда не узнаем, потому что свет — это река, которая течёт всегда в одну сторону.
Поделиться книгой: