Одинокий друг одиноких

Без меня жизнь будет не совсем той, что со мной, но почти никто этого не узнает, ибо я ускользающе мал в этой Одинокой Вселенной, и осиротевшие с уходом моим, помучавшись недолго, исчезнут во тьме вслед за мною.

Вот поэтому-то я так упорствую в позывных, вот зачем пишу: чтобы одолеть малость, мгновенность свою и твою, мой Друг; чтобы собрать нас, чтобы слиться, продлиться и возрасти…

Страницы эти растут, как трава, идут, как дожди, появляются то в толпе, то за столом, то в поезде, то в постели…

Рождаются, расползаются, как котята, распрыгиваются, жмутся друг к дружке..

Долго пытался совместить тебя, внутреннего моего Друга (только с таким существом, все равно пола какого и возраста, умею в себе разговаривать и мыслить пытаюсь лишь ради этой немыслимой встречи…), с читателем (рыночная химера, многоголовый фантом).

Не получалось. Послал читателя на все буквы — и возымел внерыночный успех: внутренний Друг — к нему и обращаюсь вот так, на «ты» — да, Ты открываешь мне свое живое лицо, являешься извне во множестве обликов, пишешь разными словами, на разных языках, разными почерками…

Зная мое дело, кто-то понадеется найти и здесь прописи, рецептуру жизни, советы, поддержку, помощь.

Если понимать помощь не узко, не убого — найдет, и много. (Уже!..) Энергия, текущая по проводам, не ведает, в каком доме ей зажигать свет, а в каком кормить холодильник.

Спасательный круг тиражом в эн экземпляров, брошенный в море тонущих, спасет, конечно, не всех, но найдет своего спасаемого, и не одного — убедился.

В пути опыт каждого путника драгоценен.

Как иной раз воскресительно, когда кто-то оставляет тебе карту своих блужданий или хотя бы нечаянные следы, которые можно попытаться прочесть…

Страницы, меняющие настроение, меняют и жизнь. Кто-то спасется строчкой стиха, бывало так и со мной — и Пушкин не раз спасал, и Рильке, и Мандельштам, и Блок, и Цветаева, и Пастернак, и Волошин, и Окуджава, и Бродский, и еще многие-многие, да и я сам себя же подчас откроешь нечаянно вдруг — на тебе, будто кто-то нарочно подсунул: вот, понимал все и чувствовал в приобщенном состоянии души — вспомни, вернись к Себе!..

Вполне ясно в такие мгновения, что помощь от книги или письма — передача не только информации, но и живого дыхания, передача души — приобщение к жизни.

Речь письменная — общение, к которому прибавляется возможность бессмертия.

Тот неизвестный гений, который некогда начертал первые письменные знаки на песке, а потом на кости, на камне, на бересте, на пергаменте — догадывался ли, что начинает великий путь человечества в вечную и живую Вселенскую Библиотеку, где может встретиться и поговорить каждый с каждым?..

Естественный поток жизни в письме впервые перешел в закрепленный вид, объявивший войну Времени, — в воспроизводимую память, противопоставившую себя одиночеству.

Когда тебе подают знак — это еще не выход из твоего одиночества, но уже начало возможного выхода. Знак, первый знак был и началом жизни. Знак, средство действия живых существ друг на друга, стал и средством развития, преображения жизни — ибо этот театр, который есть жизнь, при каждом воспроизведении знака опять оживает, и всякий раз по-другому…

Когда мне признавались, что общаются с моими книгами подподушечным способом — не читая, а лишь помещая на сон грядущий под голову, например, «Искусство быть собой» — я иронически улыбался, но внутренне ликовал — меня ведь тоже исцеляет и держит на плаву малый кружок моих книжных человекобогов.

Прикасаюсь к ним редко, как к талисманам, но их присутствие в близлежащем пространстве выстраивает ось моего самочувствия, освежает глаза, чистит воздух.

Голодная душа питается и через кожу.

…Одно из первых авторских потрясений.

На улице возле метро увидал свою книгу — она свистнула мне скверненькой, дико родной обложкой — фюи-ить! — это я! — и после краткого столбняка оказалась находящейся в руках незнакомого рослого молодого мужчины, лицо которого я тут же навек запомнил.

Кого-то, наверное, дожидается. Стоит и читает. Боже мой, он читает меня — вдруг дошло, сердце ухнуло… Он меня читает, и я это вижу.

А он не знает, что это я…

Да, кажется, это и была первая встреча — вот так, живьем — со своим читателем.

Я еще не знал, что вероятность такой встречи достаточно велика. Впившись в него взглядом, едва сдерживая дыхание, с громким пульсом в висках… Через плечо подсматриваю, на какой строке…

Нисколько не замечая меня, читает.

Завороженно читает… Лицо меняется…

Улыбается, Бог ты мой, улыбается, шевелит губами… Посерьезнел, кивнул странице как доброму собеседнику… Еще улыбнулся..

— Извините меня, пожалуйста, за неуместное любопытство. Что-то интересное, да?..

— А?..

Словно очнувшись, человек оборотился ко мне, закрыл книгу, страницу заложив большим пальцем, — и вмиг мне стало не по себе, как на краю обрыва.

Передо мной стоял незнакомец с мягко-строгим смуглым лицом хорошо воспитанного офицера, курсанта или выпускника академии.

Я вломился в его личное пространство без спросу. Я ни к нему, ни к читаемой им книге ни какого отношения не имею. Я просто стою здесь, ни жив ни мертв, и пристаю к человеку с какой-то непонятной корыстью.

— Простите, помешал… Я просто хотел… Насчет автора спросить хотел… Я его тоже искал, вы извините меня, пожалуйста… Хотел только…

Всего лишь спросить..

— Что вас интересует?

Тон отстраняющий, взгляд нейтрально-благожелательный. Книгу держит как коробку конфет. Смуглые пальцы с аккуратными ногтевыми лунками прикрывают мою обложечную физиономию. Ни намека на узнавание.

— Стоит ли… Читать это… Что за автор?..

— Психиатр Леви (как и каждый второй, с неправильным ударением на первом слоге…)

Рекомендую прочесть. Пишет живо.

Странное; очень странное ощущение исчезновения времени, исчезновения себя…

Словно уже из потустороннего мира, где ты и предельно одинок, и вместе с тем вхож во все, и всему причастен…

— Как, как сказали?.. Живо?..

— Живо. О человеке пишет. Все понятно почти. Настроение поднимается.

— Как, как вы сказали?.. Понятно?.. Почти все?!.. Улучшается, да?!.. Спасибо большое!..

— Не за что…

Человек посмотрел на меня с виноватой и чуть брезгливой полуулыбкой, как смотрят на приставучих пьяненьких. Открыл снова книгу.

Я ощущал себя счастливейшим из идиотов.

…Попозже вспомнилось из Олеши: да здравствует мир без меня! — итоговая здравица его приобщения к жизни.

Я, как и ты, из малости возник, из отзвука мелодии весенней — твой спутник и собрат, твой собеседник, твой тайный неопознанный двойник. Нам вместе хорошо и вместе больно. Покамест наше дикое житье кривляется диез но и бемольно, я слушаю дыхание твое, оно моим становится невольно… Зачем мы здесь?.. Какую милость ведет комок тепла среди вселенской стужи?.. Как старый друг, мой стих тебя найдет в тот самый миг, когда он будет нужен.

Одиночество и детство

знаю что будет со мною заранее знаю сделают идолом уши и нос обкарнают но в Запределье в мире высоком и тонком вечным Ребенком останусь я вечным Ребенком
Я был ребенком, как и вы… Дитя войны, дитя Москвы шальной, морозной, чистопрудной. В неукротимости подспудной со мною, как и с вами, рос несвоевременный вопрос. О мостовая, мостовая моя московская, живая, булыжная!.. (Ты помнишь пляс лихих калош и крик «атас»?..) Страна мальчишеских сокровищ (патронов, камушков, монет…), ты тайны больше не сокроешь, тебя уже в помине нет. Дыхание земли съедает апостол серости асфальт, и время, в почву оседая, С души моей снимает скальп… Мне детство медленное снится, мне юность бешеная мнится, а взрослость пальцами хрустит… Душа моя — ночная птица, душа моя меня боится, но все поймет и все простит.

Я хочу, Друг мой, чтобы каждая моя строчка сообщала тебе, что мы вместе приобщаемся к жизни… И вот напомню: то, что есть ты, пришло из Океана Времен и было Другим Существом — единым в несметном множестве.

Каждый из предков в себе нес тебя. А незадолго перед зачатием то, что должно было стать тобой, точнее, твоим организмом, домом твоей души, — было двумя клетками, жившими в разных людях. Двумя раздельными половинками, которые могли и не встретиться.

Мне всегда казалось ужасной ошибкой, что я не знаю всей своей жизни-до-себя и после-себя, что разобщен с Собой Целым — и разобщенность эта, чуется мне, и есть мое самое большое, самое главное одиночество.

Оглядываясь на освещенные тусклым светом отрывочных сведений ближайшие из родовых коридоров, ко мне идущих, замечаю (или выискиваю?.. притягиваю?..) знаки некоей неслучайности, намеки судьбы.

Вот предок по прозванью Клячко. (Мальчику из «Нестандартного ребенка», во многом похожему на меня, я недаром дал эту фамилию.)

Пришлый поляк, принявший иудаизм. Все российские и украинские Клячко и Кличко (и братья-боксеры) — его потомки.

Согласно историческим хроникам, был приближенным Ивана Грозного и по его приказу казнен в Москве на Лобном месте. Голову отрубили за то, что будто бы соблазнил одну из царских жен. Так ли было взаправду, Бог ведает, но всякий раз, как бываю на Красной площади, возле Лобного места начинает ныть шея, слегка уплывает сознание..

Потомок незадачливого соблазнителя, прадед Клячко в Конотонской округе известен был, как предсказатель и маг, к фамилии прибавляли, прозвище «Ворожба».

Другой прадед, Вольф Цирлин был музыкантом, пьяницей и гулякой, плодил детей в разных местах, я чем-то пошел в него.

Еще один прадед был, вероятно, немцем, белокурой бестией, донжуаном местного разлива из смешанной еврейско-немецкой колонии в селе Новополтавка под Николаевом. Прабабушка-еврейка с ним согрешила, но так ли было в действительности или только по подозрению, нельзя сказать точно.

Дед Израиль, родившийся от этого предполагаемого греха, был громадным светловолосым человеком с нордической внешностью. Невероятно мощный физически, первый силач Николаевской губернии. Играючи подбрасывал и ловил шестипудовые тюки.

Внушал страх: несколько раз, когда на него нападали в драке сразу по нескольку человек, хватал их по паре за шкирки, поднимал в воздух, ударял друг о дружку лбами и штабелями складывал на земле у ног.

По характеру был молчалив, угрюм, замкнут, суров. Честный трудяга, хороший слесарь. В многодетной семье отца — то ли прадеда моего, то ли нет? — был изгоем, с десяти лет выгнали учиться ремеслу и больше не допускали в дом, и детей его, и моего папу — тоже.

В первые послереволюционные годы большевистская партия направила деда, как достойного представителя рабочего класса, на работу парторгом, и не куда-нибудь, а в знаменитую московскую психиатрическую лечебницу имени Кащенко, куда и внучек спустя 30 с лишним лет пожаловал доктором.

Недолго музыка играла, на первом же врачебном обходе в буйном отделении, где дедушка в качестве партначальства сопровождал заведующего отделением, какой-то идейно возбужденный больной вылил ему на голову ведро горячего киселя, и дед с партработой завязал.

Подался опять в слесаря.

Но психиатрия настигла изнутри: 54 лет от роду, в конце войны, здоровяк-дед покончил с собой: отравился.

Произошло это в городе Кирове (Вятке), где дедушка работал на военном заводе. Дети — папа мой и сестра его Рая были далеко, на фронтах. Рядом была только бабушка Анна, простодушная, милая, добрая, но недогадливая..

Я был еще маленький, ни о чем не знал; бабушка и папа неохотно об этом рассказывали мне, даже взрослому. Какие-то столкновения на работе, в чем-то обвиняли без вины, как тогда всех… Чувствовал себя несправедливо гонимым, затравленным, одиноким, ну вот и все.

Наверное, сомкнулись внутри и образовали провал в черную дыру изгойство по жизни и тягостная обстановка. По скупым письмам чувствуется, как маялся, тосковал… Выдержал бы — до победы дожил бы, до радостной встречи. Мог бы еще увидать и меня подросшего, и другим внукам порадоваться, и любовь их принять и свою отдать.

А в начале войны погибла мамина мама, бабка Мария — Бабушка Солнышка, душегрейка нашей семьи, и не только нашей.

Вот ее лучистое лицо…

Была детским доктором. Перед войной — главным врачом московской детской Красно-советской инфекционной больницы в Сокольниках, там ее до сих пор помнят.

Ясный ум, дар врачебной любви к людям, проникновенное понимание, легкая твердость характера, сострадательность, юмор. Бабушка Солнышка делала неодиноким каждого, и в нашей семье тоже, особенно тяжелого характером деда Аркадия. С уходом ее все расползлось…

Во время войны лечила раненых от инфекций и сама заразилась сыпным тифом, сердце не выдержало..

Дед Аркадий Клячко, мамин папа, тоже высокий, могутный, с тяжелым шагом командора, с громовым басом, в 56 лет пошел на Великую Отечественную добровольцем, артиллеристом прослужил в званиях от рядового до майора, вернулся с контузиями и ранами, овдовевший.

Этого дедушку я хорошо помню, успел полюбить. Он научил меня играть в шахматы. Со мной и по сей день его трубка, я ее тоже курил, сейчас только нюхаю иногда…

Как и другой дед, был суров, добр и очень внутренне одинок… Об этом одиночестве, о жизни и характере деда Аркадия расскажу отдельно — повесть особая, связанная с историей всей страны…

Получив опыт работы со множеством одиночеств, в том числе собственным, могу теперь, наконец, выразить то, что в детстве лишь ощущал мучительно, бессловесно…

Каждый из нас, за редкими исключениями светлых личностей, вроде Бабушки Солнышки, впадает в одну и ту же ошибку: чувствует себя более одиноким, чем окружающие.

Иллюзия детской эгоистической слепоты.

Ждем от других сочувствия и понимания и, обманываясь в своих ожиданиях, отчаиваемся, глохнем-слепнем, ожесточаемся.

Разобщенность и равнодушие, непонимание и жестокость — встречный ветер бытия, и его можно использовать для движения вперед, если правильно поставить парус души.

Каждый, кто как одинокий звереныш-детеныш, больше озабочен получением, чем отдачей, оказывается за это наказанным.

Одиночество и есть это наказание.

Я не был от рождения замкнутым и недоверчивым — наоборот, сама открытость, само стремление к другим, и занудой не числюсь.

Одиночество при всем том цвело пышным цветом. Проистекало, как теперь понимию, (по-раньше бы!) из притязаний на невозможное, из неблагодарности сущему, пусть и малому.

С любящими родителями чувствовал себя невыносимо одиноко лишь потому что они не понимали меня, не умели проникнуть в мой внутренний мир. Особо сложный одаренный ребенок — не просекли, академиев не кончали, психологиев не изучали.

Но ведь и я, шибкий вундер, не понимал их одиночеств, не знал о них очень многого.

А о себе не мог внятно — для них — рассказать, не умел открыться, психологиев наизучал слишком много… и слишком поздно.