Помоги проекту - поделись книгой:
«Кит» первый: «Японские пушки стреляли лучше То есть чаще, дальше и точнее»
«Кит» второй: «Японские снаряды тяжелее, а значит, эффективнее»
«Кит» третий: «Все японские победы в действительности одержаны благодаря шимозе – крайне опасному взрывчатому веществу мощнейшего фугасного действия»
На первый взгляд здесь трудно чему-либо аргументированно возразить. К тому же народная мудрость гласит, что победителей не судят… Но в распоряжении исследователя и сто лет спустя после военных событий есть лишь одно надежное оружие – проверенные факты. Располагая некоторым их количеством, можно начинать охоту на «китов».
Во-первых, поговорим о реальной скорострельности японских и русских орудий. В бою расход боезапаса, как правило, считается: если уцелеешь, в порту придется пополнять боезапас, и не наобум: лишнего и никто не даст, и складировать негде. Отсутствуют данные о расходе боезапаса только для большинства погибших кораблей: артиллерийские записи редко попадают в спасательную шлюпку с последним выжившим офицером.
Русские на этой войне погибали чаще. И при этом, если оценить расход боеприпасов в пересчете на один орудийный ствол в течение всей войны, получается, что во всех артиллерийских схватках (и под Артуром, и под Фузаном, и в Цусимском проливе) русские сделали за равный промежуток времени больше выстрелов, чем неприятель. Иногда в два раза больше! Именно русским шестидюймовым пушкам системы Канэ принадлежит полигонный рекорд для неавтоматических артсистем данного калибра – 16 заряжаний в минуту. Рекорд, правда, установлен в условиях учений уже во время следующей войны. То есть, по сути, это шестнадцать раз «щелкнуть» поворотным замком пушки, вставляя и вынимая заранее поднесенные к казенной части снаряд и заряд. Но крейсер 1-го ранга «Аскольд», который его поставил, участвовал в обороне Порт-Артура именно с этими орудиями. И в бою у мыса Шантунг палил со скорострельностью 3–4 выстрела из каждого работающего ствола в минуту, вполне успевая и целиться. Тому свидетельство – состояние японских крейсеров после такой «обработки».
Кстати, по таблицам скорострельности, составленным по общей для всех орудий методике, русские пушки системы Канэ и японские системы Армстронга имели одинаковую скорость стрельбы.
Теперь о дальности стрельбы. Сравним типичный средний калибр крейсеров броненосного класса – ту же русскую шестидюймовку Канэ и применяемую японцами 152-миллиметровую пушку системы Армстронга. Калибр одинаковый, возьмем и одинаковый угол возвышения, скажем, предельный для той войны – 20 градусов. Русское орудие с длиной ствола в 45 калибров при этих начальных условиях стреляет на 60 кабельтовых, японско-британское длиной в 40 калибров – на 55. И между прочим, эти данные зафиксированы даже в официальных справочниках по артиллерии. А если еще учесть, например, высоту горизонта ведения огня из бортовых шестидюймовых орудий у высокобортного «Громобоя» и у приземистого «Иватэ»… Вопрос о том, у кого больше объективная предельная дальность стрельбы, просто совестно поднимать.
Теперь о точности и кучности стрельбы. На средних дистанциях боя при хорошей наводке гарантом попадания являются начальная скорость полета снаряда и устойчивость его на траектории. По начальной скорости снаряда у русских орудий было явное превосходство, особенно заметное при сравнении артсистем средних и малых калибров. На дальних дистанциях стрельбы более тяжелые японские снаряды, казалось бы, должны быть эффективнее, поскольку чем больше вес снаряда, тем лучше сохраняется его энергия в полете. Но в том-то и дело, что сверхдальние дистанции, на которых это правило баллистики способно повлиять на исход сражения, были еще не освоены артиллерией в ту войну. Зато во множестве встречаются в мемуарах очевидцев описания японской стрельбы, когда снаряды в полете были настолько неустойчивы, что «крутились, как городошные палки»…
В качестве метательного взрывчатого вещества у русских в морской артиллерии использовался пироксилиновый порох. Обеспечивающий хорошую начальную скорость снаряда и при этом в силу «спокойного» режима сгорания относительно мало сказывающийся на состоянии внутренней поверхности орудийного ствола. Японцы использовали в зарядах кордит – английский нитроглицериновый порох. От пироксилина он отличается более высоким выделением энергии при выстреле и сгорает значительно быстрее. Слишком стремительное сгорание заряда в японских пушках приводило к значительному износу ствола. В результате японской пушки «хватало» на один полный боекомплект – от 80 до 120 выстрелов. Баталии были чаще всего длительными, и к концу многочасового сражения и кучность, и точность японской стрельбы значительно снижались, что отмечается в мемуарах не только российских участников, но и, например, в отчетах британского военного специалиста офицера флота Дж. Пэкингхэма, прошедшего в качестве наблюдателя через весь Цусимский бой…
Справедливости ради было бы необходимо отметить, что во всех крупных сражениях Русско-японской войны процент попаданий у японцев несколько выше, чем у русских. Но это не свидетельствует о неумении русских комендоров хорошо стрелять. Скорее дело в том, что при стрельбе с больших дистанций японцы шире применяли оптику, чего не скажешь о русском флоте.
Сравнивать в классической манере – по весу взрывчатого вещества и материалу корпуса – русский и японский снаряды вообще затруднительно. В первую очередь потому, что эти боеприпасы предназначены для принципиально разных способов воздействия на неприятеля.
Японцы имели на вооружении фугасные и полубронебойные снаряды при отсутствии бронебойных.
У русских были распространены исключительно бронебойные и полубронебойные боеприпасы. Например, пресловутые снаряды системы Бринка ориентированы на разрыв только после проникновения сквозь броню неприятеля.
При этом вполне естественно, что в фугасном снаряде содержится гораздо больше взрывчатого вещества, чем в бронебойном и даже полубронебойном. Эффективность выстрела должна оцениваться с помощью других параметров.
Фугасный снаряд, взрываясь не за броней, а на броне, способен нанести серьезный урон противнику на больших дистанциях боя. Заметим – в основном легкобронированному противнику… Примеров, как японские фугасы калечили командно-дальномерные посты, надстройки, рангоут и палубную бесщитовую артиллерию русских кораблей, в этой войне немало. Но… взрываясь при ударе об воду и не нанося повреждений ниже ватерлинии, фугасы крайне редко бывали причиной гибели корабля. Для того чтобы добраться до жизненно важных систем и механизмов и добиться обширных затоплений внутренних отсеков, нужны хотя бы полубронебойный боезапас и более короткие дистанции стрельбы. При этом чем рациональнее защищен противник, тем больше у него шансов сохранить способность передвигаться и стрелять. И к тому же при сокращении дистанции преимущество полностью переходит к обладателю бронебойных снарядов. Не случайно один из японских флотоводцев, контр-адмирал Того-младший, в свое время сетовал, что на долю его боевой группы досталось мало трофейных русских снарядов – нельзя же с одними фугасами выходить против броненосных кораблей!
После такого признания противника нужны ли еще какие-нибудь комментарии?
Итак, первый «кит» благополучно скончался, за одно прихватив с собой на тот свет и второго. Остался один – тот, который ведет речь о «великолепной шимозе» и «негодном пироксилине». С ним тоже, как показывает анализ, далеко не все в порядке.
Зададим себе вопрос: чем определяется эффективность действия взрывчатого вещества? В основном двумя параметрами. Выделяемой при взрыве энергией и скоростью сгорания. Любой химик подтвердит, что по этим параметрам пироксилин шимозе почти не уступает. Есть этому подтверждение и в истории. Перед Первой мировой войной в Россию была поставлена серия пушек системы Арисака – с боезапасом. Были там и снаряды с шимозой, точно такие же, какие использовались в Русско-японскую войну. Принимая орудия, русские артиллеристы их испытали на полигоне и пришли к выводу… о недостаточной бризантной силе шимозных боеприпасов, особенно в сравнении с более новыми снарядами, начиненными тротилом.
В ходе боевых действий Русско-японской войны японцы применяли фугасные снаряды двух типов. В известном труде В. П. Костенко «На “Орле” в Цусиме» оба эти типа описаны с поистине инженерной точностью:
Японцы стреляли фугасными снарядами двух родов: первые взрывались при самом малом сопротивлении, вторые – только пробив легкий борт или тонкую обшивку. Снаряды первого рода, взрываясь при падении в воду и при ударе в обшивку, давали густой черный клуб дыма. Они причиняли большие наружные повреждения в незащищенных частях корпуса и служили для пристрелки, но редко вызывали пожары даже в присутствии большого количества горючих материалов. Снаряды другого рода давали при взрыве ярко-желтое пламя и несколько более крупные осколки.
Температура их разрыва была так высока, что моментально вспыхивали все воспламеняющиеся материалы. Броня накаливалась, а мягкая сталь часто плавилась. Эти снаряды наносили внутренние повреждения вблизи борта, так как взрывались непосредственно по пробитии обшивки. Снаряды шестидюймового калибра… были наполовину первого рода, а наполовину – второго. Восьмидюймовые снаряды все взорвались при ударе о наружную обшивку.
Да простит читатель столь длинную цитату, но здесь есть о чем задуматься.
Насчет снарядов «второго рода» все в принципе ясно. Это и была пресловутая шимоза. А чем, как вы думаете, начинялись снаряды, дававшие при взрыве клубы черного дыма? Кажется, для людей, сведущих в истории развития артиллерии, все очевидно: это был старый добрый дымный порох. Обычно при взрыве он дает белый дым. Но это касается сравнительно небольших количеств пороха. А если снаряд большой и порох сгорает не полностью – дым будет темным.
И снарядов с дымным порохом у противника было немало – почти половина всего боезапаса для средних калибров. А для восьмидюймовой артиллерии – даже больше…
Во всех крупных морских сражениях этой войны наблюдается комбинированное воздействие обоих типов японских фугасов на цели. Япония на тот момент – весьма небогатая держава, и использование относительно дешевого дымного пороха в качестве начинки морских снарядов нередко продолжалось и после войны. Особенно в тех подразделениях, которые основную боевую силу флота не составляли. Например, поднятые японцами со дна и восстановленные «Пересвет», «Полтава» и знаменитый «Варяг» служили у них в учебных отрядах и в береговой обороне. Когда русское правительство выкупило из плена эти корабли и они вернулись в Россию, у обоих броненосцев и у крейсера пришлось переснаряжать боекомплект, заменяя тротилом… все тот же дымный порох! Впрочем, у «Варяга» оказалось и немного шимозы.
Итак, дорогие читатели, вы еще наблюдаете на горизонте третьего «кита»?..
Кстати, к рождению распространенного мнения о низкой эффективности русских снарядов в свое время приложил руку не кто иной, как лично контр-адмирал К. П. Иессен. Это по его приказу вскоре после сражения 1 августа 1904 года во Владивостоке едва вышедшая из ремонта «Россия» провела более чем сомнительный эксперимент. Заключался он в практическом испытании различных типов русских снарядов – серийных, системы Бринка, и тех, что были изготовлены в портовых мастерских Владивостока.
На высоком скалистом берегу устроили полигон, поставили мишени, сделанные из комплекта старых водотрубных котлов, завалявшихся в порту после капитального ремонта крейсера «Дмитрий Донской» и транспортных пароходов. Была еще мишень из прохудившегося корабельного холодильника и нескольких листов обычной небронированной судостроительной стали. «Россия» встала у берега на якоря в удобной для стрельбы бортом позиции и произвела по мишеням серию залпов. Чтобы не расходовать лишний боезапас на промахах по очень небольшим по площади мишеням, дистанцию Иессен приказал выбрать минимальную. Два-три кабельтовых. Дескать, иначе опыт получится слишком дорогостоящим…
После стрельбы изучили мишени. И было обнаружено, что от бринковских снарядов в них остались аккуратненькие дыры, соответствующие калибру попавших снарядов. Без разрывов как таковых!
Результаты этих стрельб и дали в дальнейшем основание исследователям сомневаться в том, что русские могли в бою эффективно поражать неприятеля. Сквозная дырка через оба фальшборта и в лучшем случае разрыв снаряда «где-то там, на воде, со стороны нестреляющего борта» – обидно, но в принципе не опасно. В шторм – ремонта на несколько минут: достаточно приделать к пробоинам листы металла в качестве временной меры или попросту прикрыть доской…
Но одно дело – небронированная мишень на полигоне, и другое – нормальный противник в нормальном бою. У противника, знаете ли, хоть кое-какая защита, как правило, имеется. Да и дистанцию до него в два-три кабельтовых изобразить сложно.
Как могли вообще взорваться полубронебойные снаряды в этом эксперименте, если крейсер стоит в трех кабельтовых от мишени, на которой нет ничего похожего на броню? Ясное дело, взрыватель Бринка сработать не успеет. Вот если взять дистанцию кабельтовых в тридцать, а перед прогоревшим котлом смонтировать, скажем, хоть трехдюймовую плиту «гарвея» – тогда все будет как в бою. Ну, или подойти к японцам в бою на 2–3 кабельтовых. И по-иному станет выглядеть отчет адмирала столичному начальству…
Но Карлу Петровичу Иессену был не нужен реальный результат и реальный отчет. Почему – читатели узнают в десятой главе.
Глава 3
Отдельный крейсерский отряд будет состоять из трех броненосных крейсеров I ранга, одного небронированного крейсера I ранга и одного или двух вспомогательных крейсеров Добровольного флота.
База отряду – Владивосток, и цель его… крейсерская война.
Идея объединить во Владивостоке несколько крейсеров в одну бригаду, предназначенную для дальних набеговых операций, окончательно сформировалась в умах русских флотоводцев в 1902 году. Но фактически осуществлена была только год спустя, когда в сентябре 1903 года Тихоокеанская эскадра покинула Владивосток, чтобы встретить надвигающуюся войну в Порт-Артуре.
По сей день не существует единого мнения, насколько верным было решение разделить флот по месту базирования на два порта, между которыми – расстояние в 1045 морских миль и кратчайший путь лежит через узкое жерло Цусимского пролива.
Основным аргументом, заставившим русских адмиралов перевести линейные силы флота в Порт-Артур, было то, что значительная часть акватории Владивостока в зимний период покрывается льдами. И фактически перерыв в навигации составляет не менее трех с половиной месяцев, за которые бог весть что может произойти в случае открытой военной конфронтации, скажем, с той же Японией…
Как бы то ни было, а в бухте Золотой Рог, где еще недавно располагалась вся эскадра, остался только крейсерский отряд особого назначения. Основную силу его составляли уже известные читателю «Россия», «Рюрик» и «Громобой».
С недавним пополнением флота пришел на Дальний Восток крейсер 1-го ранга «Богатырь», представитель новой серии многофункциональных бронепалубных крейсеров – дальних разведчиков. Водоизмещением почти 7 тысяч тонн, вооруженный в качестве главного калибра шестидюймовой артиллерией в количестве 12 пушек. Причем носовая и кормовая пары орудий были защищены броневыми башнями. Со своими довольно выносливыми котлами германской системы Норманна он мог развить примерно 23 узла полного хода, но по характеристикам мореходности, вне сомнения, уступал более крупным и высокобортным броненосным крейсерам.
Перед самым уходом эскадры в Порт-Артур в состав отряда был зачислен пароход Добровольного флота «Херсон», получивший с подъемом военного флага имя «Лена». Трехтрубный, довольно элегантный для транспорта грузопассажирский трансокеанский пакетбот. Выпускание на неприятельские коммуникации мирных на вид пароходов после установки на них минимального комплекта вооружения было в те годы весьма распространенным явлением. Как только не именовали их во флотских списках – «иррегулярные рейдеры», «вспомогательные крейсера» и даже по-старинному «каперы». Назначение таких кораблей вполне понятно из этих «титулов» – экономическая война в классической форме охоты на транспорты, разведывательные операции, исключая, пожалуй, разведку боем, изредка минные постановки и иные диверсионные акции. Но для участия в открытом артиллерийском бою эти корабли совершенно не предназначены. К сожалению, второй «доброволец», назначенный в отряд, не успел прибыть во Владивосток до начала войны.
Кроме того, в распоряжении начальника Владивостокского порта состояло несколько номерных миноносцев, небольших и немореходных, но вполне применимых для торпедных атак в прибрежной зоне.
В зимнее время содействие всем военно-морским силам в пределах акватории Владивостока должен был оказывать ледокол «Надежный».
Итак, по-настоящему полноценные боевые единицы представляли собой только четыре крейсера. Но это была сила, которая в нужный момент могла
К тому времени «Рюрик» уже считался ветераном эскадры. Он намотал на лаге более ста тысяч миль, прошел в сложных условиях недооборудованной дальневосточной базы полугодовую модернизацию. А после летней учебной кампании 1903 года в самом конце осени крейсер встал на плановый ремонт в доке. К слову, сухой док Владивостока был в этом регионе единственным, способным принять даже самый крупный корабль из числа базирующихся на оба главных русских порта. В нем совершенно свободно мог расположиться и «Громобой» со своей длиной корпуса по ватерлинии за 146 метров, и, скажем, «Цесаревич», у которого более 23 метров ширины по миделю. Ремонтные средства Порт-Артура были значительно слабее из-за неудачной конструкции доковых шлюзов и хронической нехватки квалифицированных рабочих. Накануне войны в Артуре были проблемы и со снабжением портовых мастерских запасными частями и расходными материалами.
Когда «Рюрик» в конце ноября вошел во владивостокский док, остальной состав отряда спустил вымпелы и стал числиться «в вооруженном резерве». Предстояло три с половиной месяца традиционной спокойной зимовки во льдах Золотого Рога. Но угроза военного конфликта с Японией заставила на сей раз отступить от давней традиции: штаб отряда остался «в кампании», и «Россия» не спустила адмиральского флага.
Согласно правилам резервной службы, любой из состоящих в резерве кораблей должен быть готов покинуть порт через 12 часов после приказа о выходе в море. 18 декабря 1903 года Штакельберг устроил проверку своим крейсерам. По выбору адмирала один из них должен был подготовиться к походу и совершить учебный рейд в корейский город Гензан. Жребий выпал «Громобою», и, опровергая миф о полной неподготовленности русского флота к войне, крейсер рапортовал о готовности к выходу в море уже через пять часов после приказа.
Недолог был этот поход. Утром 21 декабря «Громобой» вернулся и занял привычное место на якорной «бочке» в Золотом Роге. Кто знал тогда, что этот выход станет последней учебной операцией перед приближающейся войной?..
Вскоре возвратился в строй и «Рюрик». Январские события 1904 года отряд Штакельберга встретил в полном составе и, как писали в рапортах тех лет,
Наместник – Рейценштейну. Крейсерам начать военные действия, стараясь нанести возможно чувствительный удар и вред сообщениям Японии с Кореей и торговле, действуя с должной смелостью и осторожностью, оставаясь в крейсерстве сообразно обстоятельствам не более 10 дней…
Эта телеграмма легла на стол исполняющего обязанности начальника Владивостокского отряда капитана 1-го ранга Николая Карловича Рейценштейна в ночь на 27 января 1904 года. А в половине десятого утра на мачте «России» взлетел сигнальный флаг – шлюпочный «С». Призыв всем уволенным на берег возвращаться на свои корабли. И три холостых выстрела отрядного флагмана возвестили о начале войны.
Лишь накануне «Россия» сменила флаг контрадмирала на скромный брейд-вымпел капитана 1-го ранга. Эвальд Штакельберг вынужден был оставить корабль из-за болезни, и командование отрядом временно принял Н. К. Рейценштейн. Бывший представитель русского МТК в Германии и командир знаменитого «Аскольда». Судьбе было угодно распорядиться так, что первым приказом по отряду стал приказ о первом боевом походе новой войны.
В зимнее время бухта Золотой Рог заполняется льдами. Без помощи ледокола не обойтись, и в полдень «Надежный» начал обкалывать лед у бортов боевых кораблей и по узкому расчищенному фарватеру по очереди выводить крейсера в Уссурийский залив. Владивосток провожал их традиционным салютом береговых батарей. Толпы горожан наблюдали выход отряда, стоя на набережной и даже на ледовом припае у берега.
Около 16 часов, когда крейсера миновали плавающие льды у острова Аскольд, экипажам была объявлена цель похода. Война, до сих пор пребывавшая в статусе пусть недалекого, но не вполне определенного будущего, стала жестокой явью текущего момента.
Ветер крепчал. В кильватерном строю, покачиваясь на пологой волне, четыре русских крейсера уверенно продвигались к северо-западным берегам японского острова Хонсю. Готовились к бою. Команды убрали лишние деревянные предметы, обмотали тросами шлюпки, чтобы не летела от них острая щепа при попаданиях. Проверили системы подачи боеприпасов и, хотя море было в эти часы пустынно, зарядили по приказу командующего всю артиллерию.
В полночь пробили первую тревогу. Но сколько ни обшаривали мощные крейсерские прожектора тяжелые волны, обнаружить противника так и не удалось. По всей видимости, сигнальщики «России» приняли за вражеский огонь далекую звезду над самым горизонтом.
Наутро Рейценштейн устроил всему отряду проверку на фактический максимальный ход. Выяснилось, что по показаниям тахометров «Россия» свободно может дать 18,5 узла, «Громобой» – около 19, «Рюрик» – 17,5 и «Богатырь» – 19.
Кажется странным, что трехтрубный красавец «Богатырь», построенный в Штеттине с традиционной германской тщательностью и принадлежащий к самому быстроходному среди русских крейсеров 1-го ранга классу дальних разведчиков, показал на пробеге столь скромный для себя результат. Возможно, сказалась большая, чем у броненосных крейсеров, потеря скорости на засвежевшей волне. Или начальник отряда вовсе не требовал от него непременно продемонстрировать максимум возможностей, желая лишь проверить способность корабля ровно держаться в одном строю с крейсерами принципиально другого типа.
Неизменно требовательный к выучке машинных команд Рейценштейн добивался от своих кораблей по возможности наилучшего состояния двигательных систем. А как же иначе, если, согласно старинным уставам,
Впрочем, цифры, полученные на походных испытаниях, – это всегда некая условность. Ведь зимний поход по штормовому океану – не гонки на мерной линии в Кронштадте!
Лишь на третий день похода, когда открылись впереди японские берега, предупредительным холостым выстрелом с флагманской «России» был остановлен небольшой каботажный пароход, поднявший при подходе крейсеров японский флаг.
Погода продолжала портиться. Видимость становилась все хуже. А потому Рейценштейн распорядился не посылать призовую партию для проверки груза парохода. «Громобой» получил приказ снять с каботажника команду, а «Рюрик» – топить пароход артогнем.
«Рюрик», однако, стрелять отказался. Нет, не от избытка милосердия по отношению к захваченному представителю вражеской страны, а скорее по соображениям безопасности жизни своих же боевых товарищей. Дело в том, что, преграждая неприятелю путь к бегству, крейсера оказались в невыгодной позиции друг относительно друга и перелеты снарядов «Рюрика» могли теперь задеть отрядного флагмана. Удивительно, что, поднимая сигнал к артиллерийской атаке транспорта, «Россия» как-то ухитрилась не принять в расчет, что при этом бывают перелеты!
Поэтому «разбираться» с пароходом было поручено тому же «Громобою». Тот, развернувшись бортом, начал спокойную, размеренную стрельбу шестидюймовыми снарядами…
Имя первой жертвы Владивостокского отряда – «Наканоура-Мару» – некоторые историки особенно часто вспоминают, когда хотят подчеркнуть слабость русской техники и плохую подготовку артиллеристов. «Громобой», тщательно целясь, всаживал в борт каботажника снаряд за снарядом, но тот, хотя и с явным креном, продолжал упорно держаться на воде и на тот свет не спешил. Словно заговоренный!
Лишь когда огонь открыла «Россия», в котельном отделении «Наканоура-Мару» разорвался крупный снаряд и в одночасье покончил с японским кораблем. На всю операцию было затрачено около двух часов и полтора десятка снарядов среднего калибра.
Да, возможно, сказалось отсутствие реального боевого опыта у русских комендоров. Но давайте уж вспомним и то, что стрельба велась на короткой дистанции по тонкому борту корабля, имевшего всего около тысячи тонн водоизмещения. Рассчитанный на более серьезное препятствие, русский снаряд просто пронизывал цель насквозь, не успевая разорваться. А вот когда на пути снаряда оказались не только легкая металлическая обшивка и деревянные переборки, но еще и корабельный котел, взрыватель уже сработал нормально.
Покуда ликвидировали одного каботажника, «Богатырь» обнаружил и кинулся преследовать второго. Как только разглядел свою жертву в заверти начинающейся пурги! Это был совсем маленький пароход, почти катер, пробиравшийся под завесой непогоды вдоль самого берега. На сигнал ратьером по международному своду: «Требую остановиться для досмотра!» он не отреагировал и, вероятно, не понял, что ему говорят, ведь не каждый местный рыболов или почтовоз владеет простой, но изобретенной в Европе морзянкой. Для них это иностранный язык!
Если преследуемый транспорт не хочет останавливаться, законы предписывают угрожать ему артиллерией. Но на злосчастный пароходишко не возымели действия и несколько холостых выстрелов «Богатыря». Напротив, он лишь прибавил ходу, с завидной прытью устремившись вон – поближе к черной береговой полосе. А когда крейсер громыхнул вдогонку боевым, пароход уже успел шмыгнуть в мелководный прибрежный заливчик, куда ни один более крупный корабль не мог бы войти из-за большей осадки.
Поиск несостоявшегося «трофея» показался командиру «Богатыря» капитану 1-го ранга Стемману слишком рискованным в условиях плохой видимости, и вскоре крейсер ни с чем вернулся к отряду.
Упущенный пароход этот был «Зеншо-Мару» водоизмещением всего 320 тонн. Но ведь как обидно, что ушел! И мало того – наутро его моряки, отошедшие от стресса, дали интервью британским и японским газетчикам. В результате враждебно настроенная к России пресса по всему миру пошла трезвонить о
«Может ли быть что-нибудь более варварским, когда четыре громадных боевых корабля преследуют и уничтожают маленький мирный пароход?» – писала газета «Токио Асахи» в феврале 1904 года.
От Сангарского пролива крейсера взяли курс к берегам Кореи, к порту Шестакова (Симпо). Но разыгравшийся шторм с пургой и девятибалльным ветром заставил японские корабли отстаиваться в гаванях, и больше трофеев у отряда в этом походе не было.
К тому же неожиданно выяснилось, что продолжать рейд вообще не имеет никакого смысла: после двух суток непогоды отряд оказался… полностью небоеспособен! По приказу своего командующего крейсера шли по бурному морю в готовности к бою – с заряженными орудиями. Несмотря на высокие борта крейсеров, штормовые валы подчас обрушивали на бортовые казематы сплошную стену брызг, а если попасть лагом к волне, то недолго было и слегка черпнуть бортом. В пушечные дула попала вода, и досланные по-боевому, «до нарезов», снаряды попросту примерзли к металлу внутри стволов. Разрядить пушку выстрелом в таких условиях нельзя – запросто получишь разрыв ствола. А вытащить снаряд вручную оказалось невозможно.
Убедившись, что с такими «промороженными» орудиями толку от дальнейшего блуждания в холодном штормовом пространстве между корейскими и японскими берегами уже не будет, Рейценштейн приказал возвращаться…
Пришедшие встречать крейсера из похода горожане могли наблюдать редкостное зрелище: комендоры тянули к пушкам шланги из котельных отделений, от патрубков паропроводов, чтобы паром отогреть стволы и прибойниками выколотить снаряды. Из некоторых шестидюймовых пушек были извлечены целые сосульки-«отливки», в точности копирующие внутреннюю форму ствола с нарезами. Нетрудно представить, что случилось бы с этими замерзшими орудиями при первой же попытке стрелять!
Рейценштейн – Наместнику: Обстоятельства погоды не позволили идти далее вдоль берега, почему взяли курс на Шестаков, чтобы выдержать шторм в море. Мог держаться против зыби только 5 узлами… Причем сильно заливало, и при 9 градусах мороза крейсера обмерзли… Опыт показал, что более пяти дней в зимнее время отряд ходить не должен.
Шторм, действительно, был жесток. А у команд практически не было опыта зимних рейдов. Но как подтвердили дальнейшие события, осторожный Рейценштейн несколько недооценил свой отряд. Русские крейсера выдерживали впоследствии и худшие условия плавания.
Для многих моряков возвращение домой вообще явилось неожиданностью. После войны мичман Г. Колоколов с «России», укрывшись от дотошного читателя за инициалами Г. К., опубликовал свой военный дневник, в котором были такие строки.
«1 февраля. Черт знает что такое! Шли к Корее, а в шесть часов утра, когда мы находились на меридиане Владивостока, вдруг приказано было повернуть и идти в свой порт!»
Другой участник событий, В. Е. Егорьев, бывший в войну тоже мичманом, написал впоследствии единственную подробную монографию о действиях Владивостокского отряда. И тоже отмечал, что Николай Карлович Рейценштейн в своих «реляциях» склонен был подчас преувеличивать силу обстоятельств. Что же касается льда в орудийных стволах, так стоило позаботиться о предотвращении подобных «неожиданностей» еще до похода при составлении боевых инструкций. Есть старый, довольно примитивный, но действенный метод уберечь орудия от попадания воды – «штормовые пробки», полагающиеся по штату любому артиллерийскому кораблю. Это действительно пробки – деревянные, часто отделанные металлом и даже украшенные всевозможными резными или чеканными геральдическими знаками. Последние в наши дни являются предметом коллекционирования. Как они выглядят, можно посмотреть во многих морских музеях.
Делаются пробки где угодно: и в художественных мастерских при верфях, и прямо на борту силами бригады корабельных плотников. Был бы подходящий кусок крепкого дерева! А при появлении противника легко и быстро извлекаются из орудий.
И только после этого пушки было положено заряжать. Отряд, возможно, упустил бы приоритет первого выстрела, в большинстве случаев ничего не решающий в бою, но зато боеспособность вполне могла быть сохранена.
Второй рейд к корейскому берегу, начавшийся 11 февраля, также не нанес никакого «ощутимого удара» японским военным и торговым перевозкам. Ни в Гензане, ни в Симпо не оказалось транспортов, достойных внимания отряда. Лишь корейские рыбачьи парусники ставили свои сети в прибрежных водах…
Крейсера фактически смогли только исполнить некоторые разведывательные задания. Но отряд снова заявил о себе и заставил вражеское командование серьезно подумать о том, чтобы выделить специальное подразделение флота для «нейтрализации» русских рейдеров.
Глава 4
Отряду адмирала Камимуры, смотря по обстоятельствам, дать бой или угрожать неприятельской эскадре, а затем, появившись в заливах Америка и Посьет, произвести демонстрацию для отвлечения войск неприятеля.
…Они пришли в Уссурийский залив ранним утром, за полчаса до рассвета. Пять броненосных крейсеров: «Идзумо», «Адзума», «Якумо», «Токива» и «Иватэ». Два разведчика – бронепалубные крейсера «Касаги» и «Иосино».
Пришли из Желтого моря, уверенно пробрались через плавающие льды, расталкивая желтую влажную шугу форштевнями, и к 12 часам, оставив разведчиков у острова Скрыплева, вышли кильватерным строем к восточному берегу полуострова Муравьев-Амурский. Степенно заняли показавшуюся им удобной позицию, сбросили ход до самого малого. На виду у всего города расчехлили орудия и в 13 часов 35 минут открыли огонь. С предельных дистанций, словно вызывая на бой засевший в Золотом Роге русский отряд.
Впрочем, западного угла бухты, где базировались наши крейсера, вражеские снаряды не достигали. Пострадало только несколько строений в восточной части города, в том числе здание военного госпиталя. Среди мирных горожан и выздоравливающих бойцов было несколько раненых, у хозяина продовольственной лавки Кондакова погибла молодая беременная жена…
Выпустив около двух сотен снарядов, по счастью причинивших городу весьма мало разрушений, японцы быстренько удалились. «Неприятель так и не вышел из бухты», – рапортовал командующий японским отрядом Хойконодзэ Камимура своему начальству.
На самом деле японский адмирал несколько погрешил против истины. Известие о приближении его эскадры было получено на «России» от береговых наблюдателей еще тогда, когда лишь дымы на горизонте отмечали путь вражеских кораблей. Все четыре русских крейсера начали немедленно разводить пары и уже через 10 минут после начала обстрела доложили о готовности выйти в море и сражаться. Но при съемке с якорей «Громобой» попал в ледовую «пробку» и едва не был прижат торосящимися подвижными льдами к борту флагманской «России». Его пришлось вызволять с помощью ледокола, на что потребовалось некоторое время.
Комендант Владивостокской крепости просил Рейценштейна нарочно задержать выход отряда – авось японцы, обнаружив низкую эффективность своего обстрела, рискнут подобраться поближе. Тогда откроют огонь береговые батареи города. А когда враги под огнем начнут отступать, пусть выходят крейсера и добивают их во время погони…
Однако эти японцы уже побывали в Желтом море в боях. Ходили и к Ляотешаню. И многие из них на собственном опыте оценили, что такое русская береговая артиллерия, которой, кстати, во Владивостоке было даже больше, чем в Порт-Артуре. Естественно, что «заглядывать в русские дула» Камимура просто не полез, приказав эскадре все время держаться на предельных для стрельбы дистанциях, пусть даже в ущерб эффективности обстрела города.
Поманеврировав в отдалении, к четырем часам пополудни японские корабли вообще ушли из залива. Как раз к этому моменту из Золотого Рога, наконец, выбрались русские крейсера.
Противник уже успел скрыться за горизонтом, оставив за собой лишь длинные шлейфы дыма на светлом зимнем небосводе. После часа погони начало смеркаться, и Рейценштейн приказал прекратить преследование неприятеля.
Крейсерам велено было вернуться на якорные стоянки в Золотой Рог. Не исключено, что на решение адмирала повлиял случай, который чудом не стоил флагманской «России» многих жертв. На скорости погони при встречной волне в ее носовом торпедном аппарате начало «болтать» подготовленную к выстрелу торпеду. К этому времени стало ясно, что до ближнего боя, когда можно стрелять и торпедами, дело, очевидно, не дойдет, и аппарат решили разрядить. Но как только минеры попытались это сделать, торпеду вышвырнуло на палубу отсека через заднюю крышку аппарата.
Капсюль «самоходной мины» был согнут, и игла ударника пронзила насквозь боковую стенку капсюльной трубки. «Страшно подумать, чем обернулся бы взрыв мины Уайтхэда в аппарате, расположенном над самой ватерлинией!» – писал впоследствии старший минер крейсера.
Вскоре эскадра Камимуры вновь явилась к Владивостоку. Крейсера зачем-то тщательно прочесали заливы Стрелок и Америка, а потом собрались в кильватер и ушли. Без единого выстрела! Правда, концевой в неприятельской колонне, как доносили береговые наблюдатели, периодически останавливался, держа особый сигнальный флаг, и «кидал что-то в море»… Мины?
Рейценштейн не исключал такой возможности. Но в традициях японской тактики было ставить мины с миноносцев, а технология устройства заграждений с больших броненосных крейсеров у них еще практически не разрабатывалась.
Поделиться книгой: