Самая неслучайная встреча

Он не двигался, но молчал, и это молчание сводило ее с ума.

На самом деле было глупо меряться силами с этим мужчиной. Держать его на расстоянии тоже вряд ли получится.

Эта мысль была настолько возмутительной, что Калли только и смогла сделать, что выпалить:

— Я жду вас у машины.

Она ушла в дом, где быстро переложила мусаку, которую только что закончила готовить, в контейнер и поставила его в холодильник. Когда она искала свои ключи и кошелек, она почувствовала, что ее руки дрожат.

На улице она обнаружила, что он заблокировал ее машину ящиком с новой кафельной плиткой и бочкой с осколками старой. Нет, она могла повредить автомобиль. Калли бросила взгляд на его самодельную перевязку. Должно быть, он испытывал адскую боль, но переносил ее стоически.

— Нам придется взять скутер. — Она направилась к гаражу и взяла свой шлем. Ему она протянула шлем Офелии. Оба шлема были розового цвета, как и мопед «Веспа».

— Он слишком маленький, — сухо сказал Ставрос.

— Я уверена, вы правы. На вашу большую голову трудно найти подходящий шлем, — сказала она и сразу же одернула себя: «Заткнись, Калли!» Она отложила в сторону его шлем и не стала застегивать свой. — Вы доберетесь сами?

— Да я не знаю, где клиника! Я могу истечь кровью, до того как ее найду. Нет, как бы то ни было, отвезите меня.

В его голосе слышался сарказм, но последние слова прозвучали мягко, как бархат. Калли почувствовала слабость. В ее воображении возникли картинки, которые она никогда не решилась бы описать словами. Она вывела мопед с места стоянки и завела его.

Ставрос занял вдвое больше места, чем Офелия. Он, не смущаясь, обхватил ее руками и поплотнее уселся, зажав ее между своих бедер.

Она напряглась и наклонилась вперед, но из-за этого ее копчик оказался еще ближе к его паху. Она не могла увильнуть от жара, исходящего от его обнаженного влажного торса и крепких бедер. На ней были шорты и майка-борцовка. Их тела имели слишком много точек соприкосновения. Он опустил свои руки ей на бедра, слегка вдавив кончики пальцев в ее тело.

Она перестала дышать. Ей показалось, что по ней пробежал электрический ток, стимулируя все ее эрогенные зоны.

Его щетина царапала ее обнаженное плечо, а его дыхание обжигало чувствительную кожу в том месте, где шея переходит в ключицу.

— Может, нам стоит поторопиться, чтобы успеть спасти мою жизнь?

— Я как раз раздумываю, стоит ли она того, чтобы ее спасать.

Он рывком придвинулся вперед и прижался к ней еще плотнее, зажав ее ягодицы между своих ног.

Она в отчаянии тронулась с места, испытывая некое облегчение от того, что шлем был снабжен звукоизоляцией, а мотор ревел достаточно громко, и поэтому она не услышала его смех за своей спиной, хотя и почувствовала, что он смеется.

Она чувствовала, как он смотрит по сторонам, в то время как они проезжали по наиболее живописным уголкам острова, мимо экстравагантных вилл на вершине холма. Затем, когда они спустились с холма, дорога начала петлять по побережью и подобралась к крутому утесу. Со стороны горы над их головами каменная изгородь не давала пасущимся овцам выйти на дорогу. Но Калли все же на всякий случай снизила скорость. Запах плодов лимонных деревьев наполнял утренний воздух, и она невольно расслабилась, когда прохладный бриз скользнул по ее коже.

Большие пальцы его рук переместились на ее теле, и она вновь почувствовала растущее напряжение. Трепет предвкушения пронесся по ее груди, заставляя ее желать, чтобы он поднял руки, накрыл и успокоил ее ноющие груди и теснее прижал бы ее к себе.

Откуда она могла знать, какие ощущения она испытала бы, если бы все это произошло в действительности? Ее сексуальность угасла, еще не успев расцвести. Она не хотела желать прикосновений этого мужчины. Это было безумие.

Они спускались вниз по крутым поворотам. Входя в поворот, она невольно ближе прижималась к нему и практически теряла голову. Она выбрала этот маршрут, потому что он был короче, но обычно она выбирала другие пути для поездок в город. Это место было слишком оживленным, толпы туристов досаждали ей.

К сожалению, эта дорога вывела ее напрямую к кафе, где сидели местные мужчины и наблюдали за проходящими мимо людьми. Ее отец часто сидел в том кафе, и Калли, подъезжая к заведению, взяла себя в руки и стала смотреть строго перед собой.

Скорее всего, он не признал бы ее, особенно из-за мужчины, который сидел за ее спиной. Он просто проигнорировал бы ее появление точно так же, как она бы проигнорировала его.

Они выехали на деревенскую улицу, и она была рада, что они поехали на скутере. Скутер позволял ей объезжать дорожные пробки по дороге в клинику. Наконец они прибыли, и она припарковала мопед на заднем дворе клиники, где стояли машины персонала.

— Кто такая Офелия? — спросил он, когда они слезли с мопеда.

— Как… — Она проследила за его взглядом и увидела шлем, который она повесила на руль мопеда. — Ах да, я забыла про шлем.

Она стерла выцветшие слова на задней части своего шлема, которые она написала после того, как Такис купил мопед: «Офелия, прекрати!»

Калли была всего на девять лет старше девочки. У самой Калли не было братьев и сестер, поэтому она воспринимала Офелию как свою младшую сестренку. Но чаще Калли испытывала к ней глубокие материнские чувства. Она любила Офелию и ужасно скучала по ней, несмотря на то что иногда девочка становилась совершенно невыносимой.

— Офелия — дочь Такиса. Я присматриваю за ней. Такис много времени проводит в поездках, а ей только что исполнилось четырнадцать, и она смогла убедить его отправить ее в школу-интернат. Сейчас она со своими бабушкой и дедушкой, они покупают все, что необходимо для школы. Она выросла из этого острова много лет назад!

Но Такис не хотел признавать этого. Потеряв свою жену, он хотел как можно дольше держать при себе свою дочь. К сожалению, это привело к тому, что девочка начала бунтовать и устраивать истерики.

И Такис наконец-то разрешил девочке расправить крылья. Это ослабило узел, сплетенный из благодарности и подлинной любви, который удерживал Калли на этом месте, заставляя заниматься воспитанием девочки в то время, когда она тосковала по собственному ребенку.

— Значит, вы няня. — Он произнес это так, как будто не мог поверить, что Калли могла быть няней.

— Да, я няня, экономка, организатор мероприятий. Я делаю то, что требуется Такису. — Она направилась к клинике. — За исключением того, что вы предположили.

— Хорошо, — он шел быстрее, чем она, и открыл дверь в клинику, пропустив ее первой. При этом она не смогла отвести глаз от его рельефной груди, поросшей мягкими черными волосами, его загорелой бронзовой кожи, его темно-коричневых сосков. — Я рад, что вы ни с кем не встречаетесь.

— И я не собираюсь что-либо менять в своей жизни, — хрипло заявила она, хотя пыталась произнести эту фразу убийственно надменным тоном.

— Так даже лучше будет.

Это было как удар под дых. Калли тряхнула головой, проходя мимо Ставроса.

— Я должна была дать вам одну из старых рубашек Такиса. Я куплю вам что-нибудь в магазине через дорогу. После того, как мне выпишут счет.

* * *

Ставрос вышел на улицу, пряча в карман рецепт на антибиотики. Лечение в клинике оказалось на редкость примитивным. Он мог бы сообщить врачам название гораздо более эффективных лекарств, недавно разрешенных к применению, но тогда он рисковал бы раскрыть свою личность.

Еще когда он бинтовал свою рану, он понял, что не сможет воспользоваться своей международной медицинской страховкой, которая была выписана на имя Стива Михаэлса, наследника международной фармацевтической корпорации. Но указывать свое греческое имя в анкете клиники было тоже рискованно. Медсестра, женщина предпенсионного возраста, начала внимательно разглядывать его, когда увидела его имя на анкете, и в результате заявила, что ходила в школу с одной женщиной, которая впоследствии вышла замуж за Ставроса Ксенакиса. Не родственники ли они, случайно?

Очевидно, что последствия будут хуже, чем ноющая боль в его голени. Кроме того, Антонио прожил две недели под чужим именем, так и не дав себя разоблачить. Ставрос не мог позволить себе проиграть в игре, из которой его друг вышел победителем.

Он увидел Калли, стоящую в тени рядом с мопедом. Когда он подошел к ней, он заметил ее восхищенный взгляд, скользнувший по его обнаженному торсу. Этот взгляд выдал, что пренебрежительное отношение Калли к нему было притворством. Калли развернула и протянула Ставросу футболку. На ее лице застыло выражение обиженной матери семейства.

На футболке был изображен греческий флаг: белые полосы флага развевались по голубой ткани. Надо сказать, что этот дизайн понравился Ставросу, он мог бы и сам выбрать себе именно эту футболку, если бы носил футболки с логотипами.

— Я думал, на ней будет написано «Греция».

— Я практически уже купила футболку с надписью «Сделано на Олимпе», но, знаете, зачем заявлять об очевидных вещах?

— Осторожно, Калли. Это звучит так, как будто вы считаете меня привлекательным! — Он пожал плечами, глядя на футболку, и сказал себе, что это его бунтарская натура заставляла его провоцировать Калли. Боже мой, она была няней! И эта та, которая так надменно разговаривала с мастером по ремонту бассейнов! Она была для него забавным развлечением, но не той, из-за которой стоило потерять голову.

— Можете и дальше убеждать себя в этом, — Калли отвернулась, чтобы взять шлем.

— Да это вы убеждаете меня в моей привлекательности. — Он схватил ее за руку и дождался, пока она взглянет на него. — Каждый раз, когда смотрите на меня.

Он схватил ее за вторую руку и оттянул ее локти назад. У нее была возможность отпрянуть, но она этого не сделала даже тогда, когда ее груди слегка прижались к его торсу.

Она затаила дыхание и уперлась руками в его грудную клетку, задрала подборок, демонстрируя сопротивление, но не сказала ни слова, чтобы он остановился. Ее ресницы слегка подрагивали. На шее билась жилка, но она не была испугана. Она была возбуждена.

Она бросала ему вызов.

Вот почему он потерял голову. Примитивное, мощное желание нарастало в нем, как ответ на ее манящую песню сирены.

— Я распознаю знаки, которые подает женщина. — Он посмотрел вниз и увидел, что ее соски затвердели под мягкими чашечками бюстгальтера. Он захотел прикусить их зубами прямо через ткань. — Эти знаки везде на вашем теле. Так же как и вы чувствовали мое возбуждение всю дорогу, пока мы ехали сюда. Это наша реакция друг на друга. Зачем отрицать это?

В его паху снова возникло мощное возбуждение, особенно в тот момент, когда он увидел, как она разомкнула свои губы. Он ожидал ее слов, но она только шумно дышала.

Импульсивное желание впиться в ее губы накрыло его. Но сначала он попробовал на вкус кожу ее шеи, с удовольствием услышав тоненький вскрик удивления, который она издала, почувствовав его горячий язык на своей коже, пахнущей кокосом и лавандой. Она таяла под его губами.

Когда он добрался до ее губ, она беспомощно вскрикнула и прижалась к нему всем телом, прижимая свои мягкие груди к его груди. Ее губы были самыми мягкими и отзывчивыми из всех, целованных им раньше. Он буквально изнывал от желания. Она сводила его с ума, она снилась ему каждую ночь, и вот, наконец, она принадлежала ему.

Ставрос отпустил ее руки и скользнул своей рукой вниз, чтобы обхватить ее ягодицы и прижать ее мягкий живот ближе к пульсирующему очагу желания между своих ног. Другую руку он запустил ей в волосы, заставил ее откинуть голову и снова впился губами в ее шею, наслаждаясь осознанием того, что ее колени слабели, и она была вынуждена обхватить его шею руками и беспомощно повиснуть на нем, прижав свой холмик к его возбужденному члену.

Он хотел спрятаться с ней в тени и взять ее там, у стены клиники, но услышал звук машины, паркующейся на гравии за их спинами. Он заставил себя поднять голову и дождаться, пока она поднимет тяжелые веки и посмотрит на него своими золотисто-карими, медовыми глазами.

— Может, ты отпустишь еще один комментарий о моем финансовом положении, чтобы поставить меня на место? — Его голос был невозмутим, но он не позволял никому, оскорбившему его, уйти безнаказанно. Не важно, какая роль полагалась ему в сценарии Себастьена. Он по-прежнему был мужчиной, а не слабаком.

Она побледнела и оттолкнула его, опуская глаза от стыда.

— Это было наказание? Не тебе меня учить!

Горечь в ее голосе, как хищная птица, схватила его за внутренности. Она натянула шлем на свои черные блестящие волосы, избегая его взгляда, но он видел, как дрожали ее густые ресницы.

Он привык к утонченным женщинам, которые без лишнего смущения предлагали себя ему. А когда стало известно, что его дед пожелал женить его, вокруг Ставроса стали косяками кружить прекрасные пираньи, обещая ему любое плотское удовольствие за кольцо на пальце.

А эта женщина стояла перед ним с выражением смятения на лице и губами, распухшими от поцелуев, в невзрачной одежде на теле, которое было здоровым и подтянутым от физических нагрузок, а не от изнурительных диет и вмешательства пластических хирургов. Когда она ответила на его поцелуй, это не было уловкой женщины, пытающейся завлечь мужчину своим телом. Она была горячей и изнывающей от желания, полностью потерявшей контроль над собой, почти как и он сам.

Он положил руки на ее плоский живот, заставляя ее замолчать и посмотреть на него.

— Я поцеловал тебя, потому что хотел этого.

— Ты поцеловал меня, потому что думал, что имеешь право на это. — Она схватилась за застежку шлема на подбородке. — Я поняла в первый же день, когда увидела тебя, что ты за человек.

Она схватила его пальцы и с презрением сбросила его руку со своего живота.

— Я забылась, но больше не допущу такой ошибки.

— Это потому, что я американец? То есть недостаточно грек для тебя?

Презрительная ухмылка на ее лице, как нож, вошла в его тело.

— Потому что ты как мартовский кот. Для приятного времяпрепровождения, но ненадолго.

Калли увидела машину. Не машину ее матери, приближавшуюся к ним. Из-за этого она решила поехать по другому маршруту, чтобы еще раз не проезжать мимо убежища ее отца.

Кроме того, южный берег острова казался ей наиболее тихим. Рыбаки отчаливали отсюда на своих маленьких лодках, а виноградари добывали себе средства на жизнь из сухой скалистой почвы. Это было очень уединенное и совершенно типичное для Греции место. Это был ее дом.

Она любила этот остров. Она осталась здесь после того, как ее отец выгнал ее из дома, по многим причинам, прежде всего из-за денег. У нее не было средств, чтобы покинуть остров, не говоря уже о том, чтобы уехать в Нью-Йорк. Да она и не хотела быть изгнанной отсюда и разорвать все нити, соединяющие ее с домом.

Она не хотела уезжать, пока она не смогла бы отправиться в Америку, но, несмотря на все ее старания, отъезд постоянно откладывался. Такис даже пытался ей помочь, но безуспешно. Тем временем он смог предложить ей работу, на которую она с ее знаниями и не могла рассчитывать. Чем дольше она оставалась, тем сильнее она привязывалась к Такису и Офелии.

Остаться на острове было проявлением неповиновения, но и отсутствием других возможностей. Ее отец считал, что она опозорила его? Пусть так. Она осталась и жила, как всем казалось, в ужасном грехе, с мужчиной старше себя, и продолжала позорить имя своего отца. Он заслужил это. Она никогда не забудет, что он сделал с ней и ее сыном. Она хотела, чтобы ее отец знал об этом.

Но скоро ей придется попрощаться и отправиться в Нью-Йорк. Калли решила уехать, как только Офелия отправится в интернат.

— Он в лучшем месте, — сказала ее мать через два дня после исчезновения Дориана, когда Калли разыскала ее на одном из ее рабочих мест. Мать Калли трудилась уборщицей.

— Прекрати! Он не умер!

Ее отец мог кричать о смерти ребенка до посинения, но Калли знала: родители Брэндона предложили ей деньги, чтобы она отдала ребенка. Они заявили, что знают очень милую семью, которая воспитает его в соответствии с их жизненными стандартами, но она должна была отказаться от всех прав на ребенка. Калли отказалась.

Потом внезапно Дориан исчез, и она знала, что ее отец взял у них деньги и отдал им ребенка. Знала, хотя у нее не было доказательств.

— Зачем ты это делаешь? — кричала она на свою мать. — Почему ты позволяешь ему оставаться безнаказанным?

В этот момент они были предельно откровенны друг с другом, как никогда не были ранее.

— Посмотри на себя! — воскликнула ее мать с нетипичной для себя резкостью. — Ты еще ребенок! Упрямый и дикий! Какая ты мать! И ты хочешь воспитывать своего ребенка в таких обстоятельствах?

Она безжалостно указала на распухший глаз и лопнувшую губу, синяки на ее плечах и спине, грязь, прилипшую к ее одежде и волосам из-за того, что она спала на пляже.

Это была правда, она не хотела воспитывать ребенка в доме, где господствовал ее отец, тяжелый и злой человек. Она узнала, что он был способен на гораздо худшие поступки, чем она могла предположить.

— Я найду его, — заявила Калли.

— Нет. Это очень влиятельные люди, Калли. Они могут много предложить, но они могут многого лишить. Он в лучшем месте. Смирись с этим.

— Какая ты мать, если можешь говорить мне все это? — Калли увернулась от летящей в ее сторону метлы и выбежала из дома, чтобы избежать новых синяков и кровоподтеков.

Онемев от горя, она бродила по побережью и продолжала вести в голове диалог со своей матерью. Калли была хорошей матерью в тот короткий период, когда они позволили ей это.

Но она была слишком молодой и продолжала придавать слишком много значения словам тех, кто был старше и опытнее ее. Она была вынуждена принимать отчаянные решения просто для того, чтобы выжить. Тогда она начала размышлять о том, что ее мать, вероятно, была права. Она была ужасным человеком, не подходящим на роль матери.

С того времени прошло уже шесть лет. Калли много раз пыталась найти своего сына, но постоянно происходили какие-то вещи, мешающие ей обнаружить место нахождения ребенка. Каждая маленькая неудача, казалось, подтверждала, что Калли не была предназначена для роли матери этого мальчика.

Он был в лучшем месте без нее.

Но она никогда не успокоится, пока она не убедится в этом.

А сейчас в ее жизни возник Ставрос. «Вспомни Брэндона», — сказала она себе. Она пыталась убедить себя в том, что ее соски затвердели и бедра сжимались из-за вибрации мопеда. Что ей было жарко из-за зноя на улице. Она покраснела, увидев его тело, потому что солнце светило ей прямо в лицо.

Это единственное, что она могла сделать, чтобы удержаться на месте и не прижаться к твердой выпуклости за своей спиной. Она знала, что это, и поэтому у нее возникла зудящая боль в груди, животе и паху.