Сонька Золотая Ручка

С той поры прошел год. Соня тихонько богатела. У нее были бриллиантовые серьги, подаренные покровительницей, пара браслет и неизвестно откуда взявшиеся золотые часики. Юлия недоумевала, откуда у Сони такие дорогие вещи? Блювштейн вынуждена была придумывать разные фантастические истории о добрых миллионерах и таинственных дамах в масках, которые делали ей неожиданные подарки.

Простодушная Юлия верила. Она и представить себе не могла, что значительная часть ее доходов оседает в ридикюле компаньонки. Но Софья Владиславовна не удовлетворялась уже таким медленным обогащением. Она мечтала скорее, скорее завладеть крупным состоянием и более всего интересовал ее роковой железный сундучок.

Похитить содержимое не представляло для нее большой трудности, но она учла возможность крупного скандала, ареста, обыска. Главное — у нее не было сообщника, которому она могла бы доверить краденое богатство.

По природе своей Софья Владиславовна была крайне недоверчива. Это свойство она унаследовала от отца. Где найти верного сообщника?

И тут судьба снова столкнула ее с Масальским, но уже в Варшаве. И сразу же при встрече мелькнула у нее первым делом мысль: этот человек не выдаст.

Она знала, что штабс-капитан Масальский любит кутить, проводить время в веселой компании среди женщин сомнительного поведения. Об этом ей было известно еще в Шклове.

Теперь, когда ей уже исполнилось восемнадцать, юная здоровая девушка почувствовала смутные желания. Все ее мечтания сосредоточились на одном образе в лице Масальского.

Встретив его однажды в Саксонском саду, Софья Владиславовна не скрыла своей необычайной радости. Обрадовался и Масальский, перед которым теперь уже предстал не бутон, а пышная, расцветшая роза. Юный вешний день с ярким солнцем был свидетелем взаимных ласк и сердечных излияний. Пылкая и страстная натура еврейки сказалась с полной силой. Она отдалась Масальскому с той беззаветностью, с какой отдается девушка, вполне проникнутая безграничным доверием к любимому человеку. Сам Масальский чувствовал себя на седьмом небе. Еще никогда не был он обладателем такой роскошной женщины.

Соня тщательно скрывала от благодетельницы всю свою эпоху первой любви. Юлия Пастрана была девственницей и по странной игре природы вовсе не тяготела к мужским ласкам. Врачи утверждали, будто Юлия является носительницей допотопных аномалий гермафродитизма.

Насколько верна эта гипотеза людей науки, выяснить трудно.

Одно бесспорно: Юлия Пастрана никого из мужчин к себе не подпускала. В своей нелюбви к мужчинам она заходила так далеко, что даже рекомендовала Софье Владиславовне никогда не отдаваться ласкам самца.

Но вместе с тем Юлия очень интересовалась половой жизнью. У нее была громадная коллекция запрещенных цензурой фотографических карточек, которые нашли уже после ее смерти в секретной шкатулке, о существовании которой не знала даже Софья Владиславовна.

Таким образом, между Юлией Пастрана и Софьей Блювштейн лежала идейная пропасть, которая отдаляла эти две натуры и препятствовала их нравственному сближению.

Свидания с Масальским происходили всегда у него на квартире. Однажды Софья Владиславовна осталась там ночевать, так как у нее не хватило силы воли, чтобы оторваться от безумных ласк любимого человека. Юлия всю ночь не спала, а когда утром заявилась домой Сонька, встретила ее рыданиями.

Та рассказала, вопя и стеная, громадную историю о нападении на нее каких-то замаскированных личностей, которые увезли ее за десять верст от города в какой-то замок.

— Это были мужчины! — с ужасом воскликнула Юлия Пастрана. — Они тебя обесчестили!

Софья Владиславовна молчала, потупясь, но когда Юлия заявила, что поедет к губернатору и попросит его разыскать злодеев, плутовка стала умолять ее этого не делать. Она указывала на свой девственный стыд и на страх перед необходимым освидетельствованием того, что совершили над ней сластолюбивые насильники.

Юлия Пастрана и тут поверила Софье Владиславовне и не стала подавать жалобу. Но когда Сонька и во второй раз пропала на всю ночь, Юлия, как ни была доверчива, почувствовала что-то неладное. Она стала увещевать девушку сказать всю правду, и Софья Владиславовна созналась.

Юлия очень рассердилась. Отношения двух дам еще больше ухудшились, когда Юлия узнала о беременности Соньки.

Тем не менее, добрая женщина пригласила акушера, а когда подошел срок, отправила Софью Владиславовну в госпиталь Марии Магдалины.

Родилась девочка. Софья Владиславовна заикнулась было, что не желает расставиться с ребенком, но Юлия высказала неожиданную твердость:

— Выбирай, либо я, либо ребенок!

Сонька выбрала ее, хорошо сознавая, что возле Юлии она может поживиться значительным образом.

Но с тех пор их отношения еще больше ухудшились. Софья Владиславовна теперь без особых угрызений совести обворовывала богатую покровительницу.

Юлия Пастрана держала все деньги при себе, так как по мнительности боялась доверить их какому-либо банку.

И вот однажды, когда случился с несчастной женщиной очередной припадок, Сонька ловко вытянула у нее ключ от железного сундучка и записку со словом-кодом.

Секретное слово было «Магдалина». Так звали покойную мать Юлии.

Звякнул замок, перед жадными глазами Блювштейн лежали груды банковских билетов большой ценности. Быстрым движением спрятала она несколько пачек за корсаж. А потом побежала к Масальскому — вот когда пригодился верный помощник — и попросила его спрятать деньги на сутки.

Но неожиданно повеса штабс-капитан испугался: слишком громадной была сумма — тридцать тысяч франков! Он потребовал, чтобы Софья Владиславовна вернула деньги на место.

— Ты пойми, мы с тобой будем счастливы и ни в чем не станем нуждаться, — убеждала его юная воровка.

Но Масальский был непреклонен. Он твердил: «Отнеси деньги обратно и положи туда, откуда ты их взяла».

Сонька сделала вид, что вняла доводам возлюбленного, хотя в душе кляла и ругала его, на чем свет стоит. Она поняла, что надеяться ей надо теперь только на саму себя. Обратного пути для нее нет. Она заказала у искусного мастера чемодан с секретным двойным дном. Уложила в него деньги и поставила этот скромный с виду дорожный чемодан у себя в комнате. Скандал не заставил себя ждать. Юлия Пастрана вздумала однажды пересчитать наличные деньги и, обнаружив пропажу, пришла в ужас.

С места в карьер бросилась она к губернатору и заявила об украденных деньгах.

Явилась полиция и произвела тщательный обыск вещей Софьи Владиславовны. Но секретное убежище пропавших капиталов обнаружено не было.

Несколько раз Софью Владиславовну допрашивали в полиции, но молодая женщина стояла на своем, выражая крайнее негодование по поводу подозрения, павшего на нее. Юлия чувствовала себя виноватой, решив, что ее, видимо, обсчитали в одном из банков, где она обменивала деньги.

Она слезно просила Соньку простить ее и с той поры обнаруживала к ней большую ласку.

Но Софья Владиславовна обид не прощала: обвинили в воровстве, отняли ребенка! Маленькая Маргарита пристроена была в монастырский приют.

Случайно это или нет, а здоровье Юлии Пастрана с той поры резко пошатнулось. Накануне отъезда из Варшавы случился у нее сильнейший припадок астмы. Разрыв сердца прикончил существование этой оригинальной женщины.

Глава III

ЛЮБОВЬ И РАЗОЧАРОВАНИЕ

Похоронами распоряжалась Софья Блювштейн. В последнюю минуту она все же воспользовалась удобным моментом и присвоила себе все драгоценные вещи, лежавшие в ридикюле Юлии Пастрана и ящиках туалетного столика.

Между прочими ювелирными шедеврами был здесь и медальон, украшенный громадными бриллиантами. Открыть медальон не удалось. Блювштейн не знала секрета замка. Она и не особенно старалась. Важны были бриллианты, а не содержимое медальона.

На похоронах по просьбе Софьи Владиславовны присутствовал Масальский. Он явился в парадном мундире и при орденах. Под руку он вел красивую Софью Владиславовну, которая в трауре приобрела страдальческий и угнетенный вид.

Она симулировала необычайную грусть, время от времени прикладывала батистовый платок к своим ланитам и глубоко вздыхала.

Когда судебный пристав опечатал имущество покойной и по настоянию австрийского консула взял железный сундучок и все сколько-нибудь ценное в распоряжение консульской канцелярии, Софья Владиславовна, распродав остальные предметы, покинула гостиницу и сняла квартиру на Новом Святе.

Теперь Масальский мог беспрепятственно навещать свою возлюбленную в любое время дня и ночи.

Как-то Масальский пожаловался Софье Владиславовне на то, что ее отец, разбогатевший старик Блювштейн, угрожает предъявить ко взысканию вексель на тысячу рублей, хотя штабс-капитан исправно выплачивал ему ежегодно двести рублей процентов.

— А, кстати, скажи мне, — неожиданно обратилась к нему Сопя, — почему ты не женился на твоей богатой помещице?

Масальский, застигнутый врасплох, стал путаться и понес всякие небылицы.

— Нет, тут что-то неладно, — заявила Соня. — Выкладывай правду.

И тогда штабс-капитан признался, что, не дожидаясь свадьбы, вошел в интимные отношения с дочерью помещика. Прислуга предала влюбленную парочку. Их подкараулили ночью. Вышел необычайный скандал. Старик выгнал из дома дочь. Та отправилась к знакомой, добыла у нее мышьяку и отравилась.

— На меня эта смерть подействовала угнетающим образом, — томно признался Масальский. Как бы в подтверждение на глазах у него навернулись слезы.

— И все твои планы рухнули?

— Мало того, что рухнули, я был настолько дискредитирован в глазах местной аристократии, что поневоле поторопился перевестись в Варшаву. К счастью, мой полк перевели целиком, и я наконец избавился от косых взглядов, которые меня преследовали в Шклове.

Софья Владиславовна задумалась. Она постигла своим практическим умом, что Масальский — пройдоха, и домогался он не любимой женщины, а денег. И тогда она решила не показывать вида, что является обладательницей крупного капитала.

— А знаешь, я скоро сама отравлюсь. Деньги у меня на исходе. И остается только одно из двух: либо выйти за тебя замуж, либо пойти на содержание.

— И ты это мне говоришь так спокойно?

— А как же? Ты молчишь, о свадьбе ни слова. Нашел дуру-девчонку и теперь умываешь руки.

— Да пойми ты, я как офицер гвардейского полка не имею права на брак с бедной девушкой.

— А если бы у меня были крупные деньги? — лукаво поглядывая на Масальского, спросила Софья Владиславовна. В голове штабс-капитана блеснула мысль: «Как знать, быть может, у Соньки действительно остался капитал?». Он вспомнил эпизод с тридцатью тысячами франков и задумался. Сейчас он находился в затруднительном материальном положении, но перспектива жениться хотя и на крещеной, но еврейке, ему, польскому аристократу, не улыбалась.

— Это ничего бы не изменило, — заметил он после некоторой паузы. — Мне пришлось бы выйти из полка, перевестись в другой полк где-нибудь в российском захолустье. Или же идти служить в полицию. Ни то, ни другое меня не устраивает.

— Вот как! — воскликнула Блювштейн. — Ты и не собирался жениться! Зачем же ты клялся мне в вечной любви, целовал мне руки и ноги, называл меня Венерой, унижался, пресмыкался, выполнял все мои капризы?!

Масальский растерялся.

Вдруг раздался жуткий хохот. В первый момент Масальский решил, что Сонька смеется над ним и нахмурил тонкие брови, но вскоре он убедился, что это не простой приступ смеха, а истерический припадок.

С нечеловеческим криком она упала на диван, тело ее начало конвульсивно вздрагивать.

— Соня, милая, дорогая моя, успокойся! — кричал Масальский.

Он суетился, бегал по комнате, искал графин с водой, падал на колени перед диваном, целовал руки и судорожно вздрагивающее тело.

Пришлось вызвать врача.

Под влиянием валерьянки и холодных компрессов Софья Владиславовна пришла в себя. Она увидела у ног своих растроганного Масальского, и лицо ее скривилось в презрительную улыбку.

— Уйдите, ради всего святого, уйдите. Я не хочу вас видеть.

Сколько ни умолял Масальский, ее решение было бесповоротным.

В конце концов, Масальский с обиженной миной стал искать фуражку и вышел в коридор.

Когда, наконец, за ним захлопнулась дверь и Софья Владиславовна услышала удаляющиеся шаги, в ее душе произошел переворот. Она вскочила и бросилась к двери. Но какая-то внутренняя сила ее удержала. Она подошла к окну, выглянула на улицу и увидела стройную фигуру уходящего штабс-капитана.

Он шел твердой поступью, и ничто в нем не выражало какого-нибудь угнетения или страдания.

— Да, он меня не любит, — решила Сонька и снова зарыдала.

Но это были тихие слезы, имеющие своим началом самое сердце. Эти тихие слезы стоили ей если не всей, то доброй половины ее нравственной жизни. В эти слезы вылились все ее упования и надежды на лучезарное будущее, с которым ее связывала мечта о возлюбленном. Но струны порвались, и она чувствовала себя одинокой и заброшенной, как никогда. И тут ее охватила злоба ко всему миру.

— Теперь для меня не существует любви. Буду их грабить, этих злодеев-мужчин. Пусть они дорого платят за мои ласки.

К вечеру она собрала вещи и поехала на вокзал. Софья Владиславовна направилась в Берлин. Там она надеялась обновить туалет и приехать в Париж элегантной дамой.

Глава IV

ПЕРВАЯ БЕРЛИНСКАЯ ПРОДЕЛКА

Поезд в Берлин пришел рано утром. Город еще спал. Открыты были только кафе на Фридрихштрассе.

В этих кафе можно встретить или добрых тружеников, одиноких мужчин и девиц, или же вернувшихся с ночной оргии представителей беспардонной столичной жизни.

В костюме для прогулок из дамского сукна, отделанного одним лишь бархатом, и в шляпке английского фасона Софья Владиславовна прошла в кафе «Виктория» и заняла столик у самого окна.

За соседним столиком поместилась группа, состоящая из трех мужчин и двух женщин.

Мужчины имели вид утомленный, измызганный бессонной ночью, но все же старались держаться бодро, не показывая крайнего утомления, тогда как на дам жалко было смотреть: белила и румяна смешались с грязью; подведенные глаза, расплывшаяся краска на щеках, мертвенные губы — все это были переживания ночных оргий.

От жары и хватания лица потными руками получается не физиономия, а сплошная клякса. По мнению Соньки, берлинские кокотки не шли ни в какое сравнение с изящными парижскими.

В это время в кафе вошел высокий мужчина с легкой проседью. Это был брюнет южного типа с порядочным брюшком. Его осанистая манера держаться, равно как и строго выдержанный костюм, выдавали человека, принадлежащего к состоятельному и благовоспитанному классу.

Он автоматически сиял цилиндр и занял место около Софьи Владиславовны. По всему было видно, что это завсегдатай кафе, так как без его заказа ему уже несли серебряный кофейничек, маленькие круглые булочки и сливочное масло. Мальчишка тотчас принес большую газету.

Слегка кивнув головой в знак благодарности, господин южного типа с жаром принялся вчитываться в содержимое газеты. К немалому изумлению Софьи Владиславовны, она уловила заголовок: «Новое время». Теперь было ясно: он выходец из России.

Софья Владиславовна почувствовала, что на нее пахнуло чем-то родным и дорогим ее сердцу.

Господин вскоре положил газету и принялся за кофе. Он ел и пил с большим аппетитом. По-русски. Потом он стал оглядываться, и взор его упал на Соньку.

Он подбросил монокль и поймал его левым глазом. Потом взор его скользнул по соседнему столику, за которым сидела измученная праздной ночью компания. Он скорчил гримасу и отвернулся к Софье Владиславовне, которая не без намерения улыбнулась.

Продолжая пить кофе, он не спускал глаз с Софьи Владиславовны. Когда она встала и, рассчитавшись с кельнером, направилась к выходу, господин поспешил за ней.

Софья Владиславовна вышла на улицу и заняла место против кафе «Виктория». Пять минут спустя господин встал рядом с нею.

— Вы, видимо, иностранка? — заговорил он на хорошем немецком языке. Но в его выговоре звучал академический язык, а не берлинский жаргон. Таким языком говорят преимущественно русские немцы или же русские, изучавшие немецкий язык с самого детства.

Софья Владиславовна хотя и говорила по-немецки, но с явным еврейским акцентом.

— Вы — русский.

— А почему вы догадались?

— Да это очень просто. Вы читали «Новое время».

— Так и вы русская?