Error. Сбой программы

Он ушел перед самым антрактом. Просто заставил себя встать и уйти. Думал, что не получится, что не сможет оторваться от созерцания, длил мучительное наслаждение, и, как утешение в этом сладком страдании, вспышками острого счастья одаривал Зверя ее задумчивый безумный взгляд.

Щербинка. За которую цепляется душа. Зацепилась. И нужно сорваться, с кровью, с болью, но сорваться обязательно. Потому что нельзя так, нельзя и все. Не его. Не ему. Не для таких, как он.

Он ушел.

Не глядя вокруг, шагал по людным улицам, распугивая прохожих. Люди шарахались в стороны, пугались, но сразу забывали и о страхе, и о том, что видели кого-то, кто заставил бояться. Незачем им помнить.

Слухи пойдут. Теперь уже точно пойдут.

Но об этом почему-то не думалось. Думалось о ней. О сумасшедших глазах, вытянутых к вискам, о гладких дугах бровей, о ярких и влажных губах. О точеной шее. О груди, которой тесно было под платьем, под смелым декольте.

Лилит. Владычица. В глазах ее огненная бездна. Она сама — огонь. Она… Она прекрасна.

Компьютер, тот самый, что вместо мозгов, отказался работать, вывесил табличку: «программа совершила недопустимую ошибку и будет закрыта. В случае повторения ошибки обратитесь к разработчику».

Раньше программа ошибок не допускала. Раньше не случалось ничего подобного. Да что вообще происходит?

Мигает огонек перегрузки системы.

Недостаточно данных для анализа. Недостаточно. Программе не с чем сравнить полученную информацию, тем более, что ее и информацией-то не назовешь.

«Недопустимая ошибка». А разработчик, он ведь только и ждет возможности добраться до дела рук своих… рук, ха! Ну-ну. Добраться и исправить. Все ошибки.

К черту! Ведь была гарантия. Была. Бессрочная, кстати сказать. Выданная самим Рогатым, или, как его здесь называют Сыном Утра. «Ты не способен любить», — сказал он. И не соврал, между прочим, потому что вообще не врал тогда. Значит, не любовь. Значит, просто гормоны. Они такие забавники, надо сказать, дают иногда знать о себе не к месту и не ко времени.

Зверь осознал себя в гараже, рядом с сочувственно молчащим Карлом. Джип не понимал, что происходит с хозяином, но знал, что быть такого не должно.

Не понимал. Вот то-то и оно. Машине не понять. И ты, Зверь, понять не можешь. Поэтому и любишь ты не людей, а вот этих чудесных, железных тварей. С ними легко. С ними хорошо. С ними надежно.

Зверь оглядел безлюдный гараж. Три десятка автомобилей, чьи хозяева предпочитают проводить вечера дома, перед телевизором. Три десятка душ, разбуженных им, разбуженных неосознанно. Машины проснулись лишь от того, что день ото дня Зверь видел их здесь. Видел их. Улыбался тем, кто был особенно симпатичен. Сочувствовал тем, кого обижали хозяева. Говорил с Карлом, а они, одинокие, стояли и слушали. И просыпались. Кто же знал, что так получится?

Зверь представил себе, как однажды, окончательно рехнувшись, он прикажет этой железной армаде отправляться в город. Демонстрация спятивших автомобилей. Как вам это понравится? А сколько их прошло через его руки в мастерской? Скольким он, опять же, сам того не желая, помог проснуться? Сколько их явится, если он позовет? Явится и сделает то, что он скажет?

Зверь улыбался. Ерунда, конечно. Все это баловство. Но он думал о машинах, а значит не думал о… О ней.

— Твою мать!

Карл уже похрюкивал мотором.

Все верно, парень, — Зверь открыл дверцу, — сейчас мы поедем в Пески и нефигово там развлечемся.

Поехать стоило. Хоть куда-нибудь. И Пески были лучшим из вариантов. Зверь не хотел и не мог оставаться один, только не сейчас, не в этот вечер. А в Песках… в Песках были такие же, как он. Люди. Нелюди. Вампиры, в общем. С ними хорошо. Легко. Почти как с машинами.

В Песках всегда было оживленно. А уж в этом месяце, накануне Больших гонок, кажется, вся пустыня сияла огнями фар и ревела моторами. Между сгрудившимися в табунки внедорожниками и байками жгли костры, жарили мясо, варили молоко со спиртом, где-то кричал от боли человек. Какой-нибудь бродяга, оказавшийся в плохое время в плохом месте. И, конечно, полыхала на своем месте пентаграмма. Огромная — почти триста метров в поперечнике, то есть, от острия до острия.

Карл свернул с шоссе на укатанный множеством колес песок и те, кто был поблизости, приветствовали джип восторженными воплями.

— Вантала! Хай! — Лысый подскочил, распахнул дверцу, — а у нас добыча! Хочешь?

— Пфе!

Зверь улыбался. Ребятишки не жадничали — в Песках это было не принято — щедро расплескивали вокруг себя энергию. Жизни, кто сколько мог, дарились темному небу и всем окружающим. До целых, настоящих посмертных даров доходило, конечно, редко. Такую роскошь мало кто мог себе позволить. Но крохами, капельками, тоненькими ручейками сила все же текла. От человека к человеку. От улыбки к улыбке. От костра к костру.

Здесь был праздник. Суровым будням в Песках не было места.

— Ну ты, блин… — Серп, вывинтившись из собирающейся потихоньку толпешки, — восхищенно оглядел его с ног до головы, — ну ты, блин, прикинулся. Это чего, теперь так носят?

Зверь только сейчас осознал, что явился в Пески, как был, в смокинге. Брюки в, мать их, стрелочку, узкие туфли. И бархатная бабочка под тугим крахмалом воротника.

— Я с премьеры, — объяснил он.

— А-а, — Серп вряд ли понял, но невиданный раньше наряд явно произвел на него впечатление. Господи, дите-дитем, а ведь мальчику уже хорошо за сотню.

Погладив Карла по горячему капоту, Зверь пошел через окружившую его толпу к пылающей пентаграмме.

Знакомые лица. Знакомые глаза. Знакомые восторг, обожание, гордость самим фактом знакомства. Кто-то махал рукой издалека, и для вспышки чужой радости достаточно было лишь кивнуть в ответ.

Человек умирал на колу. Действительно, бродяга. И без того, видать, полудохлый, он, не провисев еще и часа, уже готовился отдать концы. Вокруг собрались тинэйджеры, тыкали палками, жадно забирали силу, сколько умели. Умели они пока что немногое. Большая часть боли проходила мимо молодняка, старшие выбирали ее, походя, и отправляли дальше.

Воздух звенел.

Миновав почтительно расступившихся подростков, Зверь подошел к умирающему. Боль. Смешная боль. Слабенькая. Бродяга сломался раньше, чем острие вошло в его тело.

— Умри, — разрешил Зверь.

И человек умер.

Зверь обернулся к толпе. На него смотрели. Сколько глаз? Сколько их здесь вообще? Он забрал их игрушку, их жертву, их добычу. Он — хозяин.

Хозяин?

О, да! Ни один, ни один из них не осмелится спросить: по какому праву ты сделал это, Вантала?

Власть. Тень власти. Лишь намек на то, что он получит, взяв Санкрист. Взяв то, что принадлежит ему по праву.

Зверь улыбался.

Сколько их здесь? А, не важно.

Он раскрылся, отдавая им посмертные дары, отдавая жизни, так это называется здесь. Сто, двести, пятьсот, тысячу… Он не считал. Жизни, оцененные по категории экстра.

Синими стенами поднялся к небу свет пентаграммы.

Выли. Сотнями глоток выли, рычали. И опускались на колени. Один за другим, ряд за рядом, на колени, склоняли головы — бритые, хайрастые, со скромными косичками и панковскими гребнями, выкрашенными в ядовитые цвета. Такие разные. Такие одинаковые.

Такие смешные.

— Вантала…

Не имя — молитва. Не кличка — клич. Рокот множества голосов, дрожь земли под ногами.

— Вантала.

— Меня зовут Эрих, — будничным голосом напомнил Зверь, — встаньте уже, я и так знаю, что вы меня любите.

А утром было утро. Краешек черного солнца на забелевшем небе. Палатка и спальный мешок. И женщина рядом. Сойка. Ее так звали — Сойка. Интересная девчонка, она умела свистеть так, что незащищенный человек и помереть мог. Мозги взрывались. Вот только нечасто попадались здесь незащищенные.

Сойка была живой. Одна из немногих живых вампиров. Даже среди подростков больше половины уже хотя бы по разу, да были убиты. А Сойка была живой, и поэтому теплой. И Зверь выбирал ее, когда нужна была женщина. Ее одну, несмотря на то, что желающие находились всегда. Собственно, именно потому, что желающих было с избытком. Не хватало еще обзавестись здесь гаремом. Коран вон уже кто-то пишет. Как бишь там оно называется… слышал ведь краем уха. «Слова Ванталы», что ли?

Мухаммед недоделанный.

Сойка была теплой. И Зверь не спешил вылезать из спальника. Лежал себе, уткнувшись подбородком в ее светловолосую макушку, слушал тихое сопение. Горячее дыхание щекотало кожу.

Зверь улыбался. Получилось. Кажется, получилось забыть.

О ней…

Проклятье!

Он осторожно выбрался в утреннюю знобкую свежесть. Быстро оделся. Тишина вокруг. Спят все. Вампиры — твари ночные, днями предпочитают прятаться. Хоть и не вредит им здешнее солнце, а против инстинкта не попрешь.

— Ты уже уходишь? — сонно спросила Сойка и села в спальнике, потирая глаза. Такая забавная, растрепанная, светлые короткие волосы торчат во все стороны, как соломинки из снопа.

— Пора, — Зверь завязывал шнурки на кроссовках.

Хорошая привычка — держать в багажнике Карла сменную одежду. А Серп даже расстроился слегка, когда Зверь вчера влез в привычные джинсы. Идея смокинга в Песках ему явно понравилась.

— А мне приснилось, — Сойка вылезла из мешка, поежилась и потянула спальник на плечи, — мне приснилось, что ты — Темный Владыка, представляешь?

— Не-а, — помотал головой Зверь, — Не представляю. Лучше бы тебе приснилось, что я приз беру в Больших гонках.

— Приз ты возьмешь, — убежденно сказала Сойка, — ты — лучший.

— Во веки веков, аминь, — Зверь поцеловал ее и побрел к Карлу.

Днем он грезил о ней. Грезил наяву, снова и снова, как в покадровом просмотре вспоминая каждое движение, каждый жест, поворот головы, сумасшедшее пламя во взгляде.

В мастерскую пригнали целое стадо тяжелых грузовиков — на профилактику. Государственный заказ. «Драйв» получил такой впервые, и Гейнц Хейни, хозяин мастерской готов был каждую машину языком вылизывать. Он на эти грузовики едва не молился. А заодно он готов был молиться на Зверя. Знал, Богомол, чьи руки золотые репутацию «Драйву» делают.

Богомол не потому, что набожный, а потому что похож. Локти-коленки, вместо живота позвоночник, и росту столько, что Зверь, кажется, под мышкой у него мог пройти и макушкой не зацепиться.

В общем, Хейни вьюном вокруг своего мастера вился, обещал зарплату повысить, премию выплатить и на родной дочке женить, лишь бы только прошло все без сучка и задоринки.

Дочка Зверю была без надобности.

Грузовики, добродушные и серьезные как танки, приглянулись сразу. Подлечить их действительно следовало. То ли схалтурили мастера на предыдущем профосмотре, то ли обращались с машинами неподобающим образом, но болячки, разной степени запущенности были у всех.

Зверь грезил о ней и лечил машины.

Он лежал в яме, закинув руки за голову, таращился в нависшее над ним брюхо грузовика и вспоминал. И улыбался. И было ему хорошо.

Пока Богомол не заблажил снаружи:

— Эрих, Эрих, сынок, с тобой все в порядке. Сейчас, мальчик мой, сейчас мы тебя вытащим.

Тяжеленную тушу стоящего над ямой мастодонта явно пытались сдвинуть. Зачем?

Вернувшись к реальности, Зверь понял, что грузовик накрыл яму полностью, так, что ни сюда, ни отсюда дороги нет. Сдуреть можно. Совсем же чужая машина, а поняла своей железной душой, что хочет человек побыть один, помечтать спокойно. И, в меру способностей, создала условия, так, как она их разумеет.

— Ладно, — сказал Зверь, — выпусти меня отсюда.

Богомол принял его в объятия и едва не расцеловал:

— Не уследили. Оно со стопоров-то… ну, ты понимаешь. Вроде был только что, и вдруг раз… Эрих… — огляделся вокруг глазками своими базедовыми, сбавил голос до шепота: — Эрих, как ты это делаешь?

— Что? — не понял Зверь.

— Оно… — у Богомола дернулась щека, — оно само. Чинится. Они все, сколько есть, все само.

— Чиниться само оно не может, — наставительно произнес Зверь, и решил при случае дать самому себе в ухо, чтобы не забывался, — профилактика — это другое дело. Тут подкрутить, там подправить — это не ремонт, а баловство сплошное. Потому и само.

— А-а, — глубокомысленно кивнул Богомол, — тогда, конечно, да. Тогда… Да я-то ведь понимаю. Ребята вот удивляются.

Зверь вздохнул и пошел убеждать «ребят» в том, что ничего из ряда вон в мастерской не случилось.

Ну, денек. Что вчера, что сегодня! А дома еще эта звезда театральных подмостков со своими тараканами. Ушел ведь с премьеры. Не поздравил даже. Не то, чтобы нужны ей были его поздравления, но на мозги все равно накапает.

Бежать отсюда надо.

Бежать.

Дома, как и следовало ожидать, было полно цветов. Анжелику завалили букетами, и она, разумеется, не нашла ничего лучше, как приволочь их все с собой. Это случалось и раньше. Поклонников у нее хватало, и каждый придурок считал своим долгом преподнести, кроме цацек, еще и корзину с розами или, там, хризантемами, или черт знает чем, экзотическим и воняющим на три квартала.

Цветы были в прихожей, в гостиной, в столовой, даже на кухне.

Зверь, не здороваясь, прошел к себе. Открыл дверь и тут же захлопнул. Развернулся на каблуках и отправился в залу:

— Я, кажется, просил тебя, — произнес он вместо приветствия, — я просил тебя не тащить эту дрянь в мою комнату.