Помоги проекту - поделись книгой:
В очерке «Евреи и власть» читатель уже познакомился с некоторыми из ответов. Перечисленные варианты – в диапазоне от сотрудничества с угнетавшей евреев (и не только их) властью до борьбы за ее свержение – лежали в плоскости внутрироссийской парадигмы. Но существовал и принципиально иной путь, который предполагал не просто попытку вырваться из Черты в относительно свободное внутреннее пространство страны (где, по сути, евреев ждали новые ограничительные меры), а более решительный и отчаянный шаг – выезд за границу самой империи. В некотором смысле это был новый Исход, бегство от фараона, от бесконечной череды ограничений, а главное – от состояния неполноправного, «второсортного» народа.
Конечно, конкретный житель Черты, в конце XIX или в начале ХХ века решившийся на эмиграцию, на связанные с этим риски и тяготы, вряд ли смотрел на ситуацию с философских позиций, думая о проблеме выбора пути для целого народа. Но поскольку эмиграция постепенно начала приобретать довольно значительные масштабы, она действительно стала превращаться в выбор народа. Точнее, в один из вариантов выбора, стоявшего перед обитателями Черты.
Оценивая эмиграцию евреев из России как социально-общественное явление, мы задаемся, как правило, двумя вопросами: в чем заключались ее причины и каковы были ее направления. Надо заметить, что ответы на них, как и сами вопросы, будут связаны самым непосредственным образом: именно от причин зависело то, в каком направлении в то или иное время покидали Россию ее вчерашние граждане – если возможно применять такое наименование по отношению к жителям страны, лишенным многих гражданских прав.
В тех случаях, когда исход из России был вызван ростом национального самосознания, когда он был результатом понимания миссии еврейского народа или, по крайней мере, желанием участвовать в возрождении евреев именно как народа, – путь должен был лежать в Эрец Исраэль, в Палестину, как тогда называлась заветная для евреев земля их предков. Обстоятельства возникновения и развития этой ветви еврейского общественного и политического движения описаны в главе, посвященной зарождению сионизма на рубеже ХХ века.
Но не всегда и не все представители еврейских общин мира, и российского еврейства в частности, были уверены в возможности возрождения государства именно в том месте, где некогда существовал древний Израиль. Подчеркнем: речь здесь идет именно о вере в возможность, а не о целесообразности. Именно поэтому возник в свое время план «Уганда», предлагавший евреям эмиграцию в Кению, и другие экзотические проекты. Кроме того, далеко не все евреи были всерьез увлечены идеями сионизма; гораздо больше они думали о решении своих собственных жизненных проблем и проблем своей семьи. И тогда их взгляды устремлялись туда, где открывались перспективы – подлинные или мнимые, – где были шансы устроить свою жизнь, навсегда освободившись не только от унизительного статуса иноверца, но и от нищеты. Так в эпоху Черты стал формироваться и расти поток евреев, пытавшихся эмигрировать в США.
Вот что пишет в книге «Моя жизнь» Голда Меир[83]: «В 1903 году – мне было лет пять – мы вернулись в Пинск. У отца, который никогда не унывал, появилась новая мечта. Ничего, что ему не повезло в Киеве, – он поедет в Америку. “А голдене медине” – “золотая страна” называли ее евреи. Там он разбогатеет».
Как видим, потенциальным еврейским эмигрантам Америка представлялась не просто новой страной проживания, страной с большими возможностями и перспективами, но страной, где золото – буквально под ногами, и стоит лишь достичь ее, как самые несбыточные надежды воплотятся в жизнь. И хотя детство Голды Меир, о котором она вспоминает, пришлось на начало ХХ века, стремление евреев Российской империи попасть в «goldene medine» зародилось еще раньше, в 80-е годы XIX века.
Что же послужило тогда причиной – или причинами – многочисленной стихийной эмиграции евреев в Америку?
Основных, вероятно, было две, и главной принято считать еврейские погромы, прокатившиеся по западным и южным губерниям империи в 1881 и 1882 годах и связанные с реакцией на убийство террористами императора Александра II. Еще больше усугубили ситуацию введенные его сыном Александром III в 1882 году Временные правила, которые, как уже было сказано в очерке о законодательстве, отменяли некоторые ранее существовавшие вольности: в частности, запрещали евреям вновь селиться в деревнях, приобретать недвижимость и арендовать землю вне местечек и городов, сокращали возможности торговли, вводили запреты на профессии и ограничивали поступление еврейской молодежи в учебные заведения.
В дальнейшем эмиграцию стимулировали новые правовые притеснения: выселение евреев из Москвы и Московской губернии в 1891 году, еще большее сокращение процентной нормы для поступления в учебные заведения. Подталкивали евреев к новому исходу и волна погромов (Кишиневский в 1903 году и погромы, связанные с русско-японской войной и революцией 1905–1907 годов), и обострение антисемитских настроений во время «дела Бейлиса» (1911–1913 годы), и другие события.
Второй причиной, повлекшей за собой массовую эмиграцию, стали специфические социально-экономические условия, сложившиеся в черте оседлости. При постоянном росте еврейского населения в местечках все труднее было найти работу, а селиться в деревнях и заниматься сельским хозяйством евреям было запрещено. Не лучшим было и положение евреев в разрешенных для проживания городах, где многие превращались в людей без определенных занятий и перебивались случайными заработками. Легко понять, почему в таких условиях полумифический образ «голдене медине» занимал воображение многих российских евреев и отчего так быстро и легко распространялась в еврейском мире мечта о земле сказочных возможностей, расположенной на противоположной стороне земного шара.
Для самой Америки жители черты оседлости, устремившиеся туда в конце XIX века, стали уже третьей волной еврейской иммиграции. Развитию ее благоприятствовали сдвиги, происходившие в экономике Соединенных Штатов. Быстрый рост американской промышленности с ее ориентацией на выпуск массовой стандартной продукции, большое количество технических нововведений, высокий уровень механизации производства увеличили спрос на квалифицированную рабочую силу. С другой стороны, связанная с индустриальным ростом потребность в промышленном и топливном сырье требовала огромных человеческих ресурсов для тяжелого, неквалифицированного труда. Проще говоря, Америка испытывала потребность в дешевой рабочей силе, которую могла обеспечить только миграция из менее развитых в промышленном отношении стран. И на том этапе экономического развития США доля занятости представителей «новой» иммиграции составила в основных индустриальных отраслях более 60 %.
Принципиальной особенностью еврейской эмиграции можно назвать ее семейный характер. Обычно после приезда в Америку одного из членов семьи (как правило, мужчины в трудоспособном возрасте) начиналась подготовка переезда его родственников, а иногда и друзей и даже просто вдохновленных примером земляков. Этот фактор определил особенность половозрастного состава еврейской миграции. На рубеже ХХ века женщины составляли 43,4 % евреев-мигрантов, в то время как среди представителей нееврейских переселенцев этот показатель был существенно ниже. Количество детей младше 14 лет среди приезжавших в США евреев могло достигать 25 %, что также свидетельствует о семейном характере еврейской эмиграции.
К концу XIX века процедура самого переезда стала относительно доступной для многих жителей Западного края – денег от продажи нажитого поколениями имущества уже хватало на оплату путешествия. Многие, кроме того, рассчитывали на помощь европейских и американских благотворительных организаций.
До 1914 года путь российских эмигрантов обычно начинался с городов, лежавших на пересечении нескольких железнодорожных маршрутов, например, с Киева, Варшавы или Бродов. Затем путь лежал вглубь континента, чаще всего в Вену, Берлин или Бреслау, а оттуда уже в какой-нибудь портовый город. Крупнейшими портовыми городами, в которых эмигранты из Восточной Европы обычно садились на корабль, плывущий в Америку, были Гамбург, Бремен, Амстердам или Антверпен. Особого упоминания заслуживает маршрут, проходивший через Англию: из Гамбурга или Бремена по Северному морю эмигранты плыли до Лондона, а затем, на судах английских морских линий, – из Ливерпуля в Нью-Йорк. Такой вариант обходился дешевле прямого сообщения из германских портов; к тому же, именно в Великобритании эмигранты могли рассчитывать на помощь англо-еврейских благотворительных обществ. Несмотря на то что у русских евреев существовала возможность добраться до Америки напрямую из какого-нибудь российского портового города, например из Либавы, этот путь был не так прост: здесь необходимо было предъявлять российский паспорт, доказывать легальность выезда семьи из страны.
Более безопасным считался технически несложный незаконный переход российско-немецкой границы. Он не только избавлял эмигрантов от всех тягот и затрат, связанных с приобретением документов, но и позволял им избежать тщательной проверки со стороны немецких чиновников, относившихся особенно придирчиво к обладателям российского паспорта. Трудности получения самого паспорта для выезда состояли и в длительности его оформления, и в высокой цене, и в возможном отказе – например, если эмигрировал молодой человек призывного возраста, а в многодетных семьях так было почти всегда. Поэтому распространенной стала практика тайного перехода границы под руководством специально этим занимавшихся (и неплохо на этом зарабатывавших) людей.
Информацию о том, как решать многочисленные «технические» проблемы переезда, выходцы из Черты могли найти в русско-еврейской периодической печати, в разделах «Заграничная хроника», «Эмиграция» и т. п., а также в специальных брошюрах: «Путь эмигранта через европейские страны», «Медицинский осмотр эмигрантов», «Наставления к получению заграничного паспорта». Встречались и «методички», посвященные определенному маршруту, например изданная в 1911 году в Петербургской типографии «Лурье и К°» брошюра «Либава. Указания для эмигрантов, направляющихся через этот порт».
В этих пособиях были детально описаны маршруты, требования иммиграционных чиновников, условия пребывания на контрольно-пропускных пунктах. С 1907 по 1914 год в Петербурге на идише выходил информационный бюллетень «Der Yiddisher Emigrant», где публиковались практические советы по эмиграции. Расхожий сюжет об опасностях пересечения границы и обманах со стороны проводников был непременной составляющей многих иммигрантских рассказов, воспоминаний и художественных произведений. У некоторых авторов подобные описания принимали характер приключенческой истории, что было полностью востребовано в среде читателей – недавних нарушителей, которые с радостью узнавали себя в таких историях.
Посадке на судно обязательно предшествовал медицинский осмотр. Федеральным иммиграционным законом США от 3 марта 1891 года всем пароходным компаниям, осуществлявшим перевозку мигрантов, было предписано проводить медосмотр пассажиров дважды: до посадки и после прибытия в американский порт. Кроме того, пароходная компания объявлялась ответственной за содержание и питание своих пассажиров. Если иммигранта «заворачивали» по медицинским показаниям на контрольно-пропускном пункте по прибытии, компания, доставившая его в США, была обязана осуществить обратную перевозку. После решения Конгресса 1893 года иммигрантов стали подвергать еще и тщательному допросу, прежде всего о здоровье, а впоследствии и о целях приезда, предполагаемой возможности трудоустройства и проживания в США.
Само путешествие обычно занимало от 13 до 20 дней. В большинстве своем малообеспеченные, еврейские эмигранты из России не могли себе позволить дорогие билеты, поэтому основная масса ехала 4-м классом, на палубе. Нет практически ни одного воспоминания или художественного произведения о путешествии в Америку, где автор опустил бы детальное и натуралистичное описание своего плавания: приступы морской болезни, невыносимые условия и опротивевшее однообразие. Приведем поэтому только часто цитируемые воспоминания Самуэля Коэна, прибывшего в Америку в начале 1880-х:
«Штормило. Судно качало и трясло. Иллюминаторы пришлось закрыть во избежание проникновения воды. От запаха дезинфицирующих средств трудно было дышать. Я продолжал беспокойно метаться. Я немного приподнялся на койке. С верхней койки на меня полилась чья-то рвота… Никакого уединения. Мужчины, женщины, дети – все смешались… Больше всего мы страдали от недостатка воды. Каждый из нас запасался банкой воды вечером. Только на такое количество можно было рассчитывать до вечера следующего дня. Через несколько дней количество воды, которое получал каждый, сократилось, но сразу же стало известно, что за дополнительную плату можно было достать еще воды».
Отметим, что к 1900-м годам условия пребывания на судах стали значительно лучше, путешествие сократилось до десяти, а иногда и до шести дней. Этому во многом способствовала конкуренция между пароходными компаниями.
Но испытания, выпадавшие на долю вырвавшихся на свободу обитателей черты оседлости, не заканчивались пересечением Атлантики. Земля, на которую они ступали, вовсе не была усеяна золотом. Прибывшим практически из другого мира переселенцам нелегко было устроить свои многодетные семьи, найти работу. Уровень образования и квалификации, жизненный опыт – все это было у иммигрантов иным, создавало для них бесчисленные трудности. В поисках работы, не требующей специальной квалификации, многие пытались освоить занятия, знакомые им по прошлой жизни, например работу торговцев вразнос. Но и в этом случае необходимо было привыкать к более тяжелым условиям, к самой высокой в мире степени интенсификации труда, с которой переселенцы никогда прежде не сталкивались. Мемуары, литературные очерки повествуют об этом изнурительном деле, о том, насколько непроста была работа разносчиков или педдлеров (peddlers), постоянно рисковавших повредить спину бесконечным тасканием тяжестей.
И все же, несмотря на непрестижность такого занятия, многие иммигранты предпочитали лоток или тележку с товаром душным мастерским или изматывающим конвейерам промышленного производства, где царствовала потогонная система.
Описания невыносимых условий швейных мастерских, куда попадали бывшие портные черты оседлости и их собратья, не нашедшие себе другого применения, можно встретить в произведениях Либина, Кобрина, Рейзена, Аша, Кагана и других бытописателей нью-йоркского Ист-Сайда – района, где селились многие эмигранты из Российской империи. Открытием для американской читающей публики стал перевод на английский язык стихотворений Мориса Розенфельда «Песни гетто», лирический герой которых передавал ощущение безысходности и механистичности существования работников мастерских. Переводивший Розенфельда Лео Винер даже сравнил его поэтический цикл с поэзией Данте. Но если великий Данте говорил об аде, который ждет человека после смерти, то в стихах Розенфельда представал ад земной.
Сложности, связанные с работой, с поиском средств к существованию, были не единственным открытием, ожидавшим новых переселенцев. Непривычным было все, даже те области, в рамках которых вчерашние жители Черты никак не ожидали конфликта и дискомфорта.
Являясь частью общего иммиграционного потока, вливавшегося в США, евреи из Российской империи, безусловно, обладали многими его характерными чертами. Но были у них и определенные индивидуальные особенности. Религиозная принадлежность «новых» иммигрантов автоматически приписывала их к религиозному меньшинству – каковым они, собственно, и являлись по отношению к протестантскому большинству коренного населения. Пришлось им столкнуться и с дополнительной проблемой: немецкие евреи, представители второй иммиграционной волны (1820–1880 годов), в большой степени поддерживали реформистский иудаизм, который их восточноевропейским собратьям казался едва ли не вероотступничеством.
Доходило до вопиющих, с точки зрения российских евреев, случаев. Например, на страницах периодического издания «Восход»[84] корреспондент из Америки сообщал, что еврейская реформистская община в Сент-Луисе приняла решение вернуться снова к субботнему богослужению вместо введенного ею воскресного. По этому поводу была создана специальная комиссия, которая должна была решить, можно ли вообще заменять субботнее богослужение воскресным. Российское же еврейство, как и их собратья из Польши, оставалось верным ортодоксальным религиозным и национальным традициям, что часто воспринималось американцами, как фанатизм и религиозный обскурантизм.
Во многом эта религиозная и культурная обособленность объяснялась спецификой расселения и проживания евреев в Российской империи. Большинство их обитало в небольших городах и местечках Черты; их контакты с неевреями ограничивались в основном деловыми вопросами. В отдельные периоды лишь 4 % евреев империи обладали правом селиться в губерниях европейской части России за пределами Черты – то есть могли получить опыт длительного совместного проживания и общения с нееврейским населением; другие же – более чем 90 % – были не вполне готовы к столь резкой перемене образа жизни.
Феномен шока от столкновения с иной культурой и религией зафиксирован во многих воспоминаниях, письмах, художественных произведениях, описывающих психологию «зеленых», неопытных иммигрантов. В знаменитом романе «Мальчик Мотл» Шолом-Алейхем передает впечатление от города, увиденного глазами ребенка:
«Трах-тарарах-тах-тах-тах! Тах! Дзинь-дзинь-дзинь-глин-глон! У-а! У-а! У-а! Ду-ду-ду-ду-д! Фью! Ай-яй-яй-яй-яй! И снова: трах-тах-тах! И вдруг врывается визг недорезанной свиньи: хрю-хрю-хрю! Таковы были звуки, ошеломившие нас в первую минуту, когда мы прибыли в Нью-Йорк. ‹…› Въезд в Нью-Йорк ужасен! Сама по себе езда не так страшна, как пересадка из одного вагона в другой. Только как будто бы сели, – и уже вы летите, как орлы, где-то в вышине по длинному узкому мосту, – убиться можно! Это у них называется “элевейтор”. Думаете, это все? Не торопитесь! Вылезаете из “элевейтора”, пересаживаетесь в другой вагон, спускаетесь по лестнице, словно в погреб, и летите уже под землей, да так быстро, что в глазах мелькает. Это уже называется “цобвей”»[85].
Но, несмотря на этот шок, еврейские иммигранты начинали вживаться в новый для них мир, нередко используя при этом формы и способы, привычные им по жизни в черте оседлости. Прежде всего, они старались селиться в городах (поскольку сами были преимущественно выходцами из местечек и городов) и устраиваться в одном районе. Живя в еврейском квартале, они могли рассчитывать на помощь и просто общение на родном языке, могли посещать синагогу, покупать кошерную еду или приглашать для детей хорошего меламеда[86]. Возрождавшееся таким образом «гетто» уже могло предоставить вновь приехавшим иммигрантам рабочие места.
А потом начинал действовать знаменитый «плавильный котел», постепенно превращавший выходцев из разных стран, носителей разных культур в единый народ. Но, в отличие от предыдущей родины, теперь никто не приходил к бывшим обитателям Черты в форме полицейского или жандарма, требуя неукоснительного исполнения репрессивного по отношению к евреям законодательства.
«Голдене медине», как оказалось, не была усыпана золотом. Но она оправдывала другое ожидание народа, вырвавшегося из Черты, – давала возможность свободного развития, когда успех каждой семьи, каждого человека, проделавшего непростой путь из России в Америку, зависел в первую очередь от его труда, старания, энергии и способностей.
А с этим «товаром» у переселенцев из Черты все было в порядке. Поэтому и в американском «плавильном котле» они смогли играть роль той самой «щепотки соли», о которой так точно сказал Эренбург.
Голда Меир. Первый известный фотопортрет в Пинске. 1904 г.
Титульный лист. «Либава, Указания для эмигрантов, направляющихся через этот порт». Издание Центрального комитета Еврейского колонизационного общества. С-Петербург, 1911 г.
Медосмотр мигрантов, прибывающих в США, на острове Эллис в бухте Нью-Йорка
Эмигранты на пароходе, пересекающем Атлантику
Еврей-разносчик в Ист-Сайде. Нью-Йорк, около 1900 г.
Еврейский рынок в Ист-Сайде. Нью-Йорк, около 1900 г.
Большинство иммигрантов ютились в многоквартирных домах в Бруклине. Фото из фондов Бруклинской Публичной библиотеки
15. Люди Черты: адвокат Мордехай (Максим) Винавер
Среди выходцев из Черты было немало людей, добившихся выдающихся успехов в науке, в бизнесе, в культуре, несмотря на то что «запреты на профессии» как часть антиеврейского законодательства создавали для этого много трудностей и препятствий. В частности, одним из таких препятствий для евреев, постигавших юриспруденцию, был запрет на занятие большинства официальных должностей в судах, где от служащих напрямую требовалось проводить политику властей. Несколько меньше государство контролировало фигуру защитника в судопроизводстве, и количество евреев, ставших выдающимися российскими адвокатами, действительно впечатляет. Во многом именно они определяли лицо российской адвокатуры. А в завершающий период существования Черты евреи-адвокаты уже играли заметную роль в общественных спорах страны, стоящей на пороге крутых перемен. Но лишь одному из них удалось сыграть весомую роль в качестве политика, государственного деятеля. Это Мордехай (Максим) Винавер, депутат I Государственной думы, один из создателей «партии профессоров» – кадетов.
Мордехай Винавер родился в 1862 году (иногда упоминается и другая дата) в предместье Варшавы, в некогда богатой, а ко дню его появления на свет уже весьма обедневшей семье Мозеса Винавера. Род Винаверов был хорошо известен в среде польского еврейства. Представители этого влиятельного и многочисленного семейства, в том числе и дед Мордехая, долгие годы занимались коммерцией и входили в руководство общины.
Мать Винавера происходила из авторитетного раввинского рода. В отличие от своего мужа, она была весьма религиозна, поэтому в раннем детстве Мордехай получил традиционное религиозное образование. Но когда мальчику исполнилось десять лет, старшая сестра, якобы втайне от родителей, отдала его в гимназию. В гимназии Винавер увлекся польской культурой и участвовал в распространенной тогда среди молодежи форме сопротивления русификаторской политике властей, демонстративно употребляя запрещенный в стенах учебных заведений польский язык.
Успешно окончив гимназию, Винавер поступил на юридический факультет Варшавского университета. Здесь он проявил блестящие способности и, окончив учебу с золотой медалью, получил предложение продолжить научную деятельность в стенах университета. Однако для этого требовалось формально принять крещение. К тому моменту юноша был уже достаточно далек от религии, но все же гордость и понимание национального долга не позволили ему этого сделать. Единственной возможностью для реализации творческого и научного потенциала стала для Винавера адвокатская деятельность. Вскоре, не видя путей найти достойную работу в Польше, он принял решение о переезде в Россию и в конце 1887 года оказался в Петербурге. Здесь, начав с работы в качестве помощника известного юриста В.Д. Спасовича, Мордехай Винавер быстро, буквально в течение нескольких лет, превратился в широко известного адвоката Максима Моисеевича Винавера.
Молодому человеку из польско-еврейской семьи, попавшему в Россию, в иную культурную и общественную среду, потребовалось для этого проявить не только выдающиеся способности, но и поистине железный характер. Соратник Винавера по общественной и политической работе в начале XX века В.А. Оболенский[87] оставил его портрет тех лет: «Богатство, славу, положение в обществе – все он приобрел исключительно благодаря свойствам своей одаренной натуры – громадным способностям, большому уму и исключительной энергии и работоспособности. Наружность у него была невзрачная: маленький, щупленький, с неопределенными чертами бледно-желтого лица и с неопределенного цвета седеющей бородкой. Он обращал на себя внимание лишь непропорционально большой головой. В этой голове с огромным шишковатым лбом было что-то сократовское. А из-под нависших надбровных дуг смотрели на вас умные, серые, проницательные глаза».
Сосредоточившись на адвокатской работе, Винавер не оставил и занятий наукой. Он вошел в круг молодых юристов-евреев, объединившихся вокруг «конференции» – научного семинара, собиравшегося в доме знаменитого присяжного поверенного А.Я. Пассовера[88]. Немалую известность принесли ему и публикации в юридической печати того времени: «Журнале Министерства юстиции», «Вестнике права». К началу нового века эти журналы и Юридическое общество при Санкт-Петербургском университете превратились в цитадель отечественного либерализма.
Наряду с профессиональной, благополучно складывалась и личная жизнь молодого адвоката. Он женился на молоденькой курсистке из Москвы Розе Хишиной. Девушка происходила из семьи московских промышленников, ее отец принимал активное участие в жизни местной еврейской общины.
В Петербурге 1890-х годов Винавер с увлечением расширял свои познания в русской культуре и искусстве. В его доме сложился определенный круг: здесь регулярно встречались представители русской и русско-еврейской либеральной интеллигенции: философ и поэт В.С. Соловьев, философ Л.А. Сев, критик и литературовед А.Г. Горнфельд, искусствовед М.Г Сыркин, юрист и историк М.И. Кулишер. Работая в юридической печати и в Юридическом обществе, Винавер познакомился с молодым энергичным профессором уголовного права и гласным городской думы В.Д. Набоковым – отцом будущего знаменитого русского писателя В.В. Набокова.
Во второй половине XIX века значительная легальная еврейская общественная жизнь сосредоточилась вокруг основанного в 1863 году Общества по распространению просвещения среди евреев России. Именно в его стенах Винавер начал свою национально-еврейскую деятельность. На рубеже 1890-х годов в Петербурге сложился кружок молодых интеллигентов, интересовавшихся проблемами истории российского еврейства. Примкнув к этой группе, Винавер вскоре стал ее движущей силой. В эпоху секуляризации еврейской жизни возникали идеи о придании национальному историческому сознанию главенствующей роли в формировании идеологии нового российского еврейства. В 1891 году Винавер принял деятельное участие в создании при Обществе по распространению просвещения среди евреев России в Петербурге Историко-этнографической комиссии. Хотя к работе в ней были привлечены люди разных политических взглядов: сионисты, либералы, демократы, – всех их объединяла любовь к национальной истории и стремление содействовать делу возрождения российского еврейства. Годы спустя именно этот кружок станет ядром созданного в 1908 году под руководством М.М. Винавера и С.М. Дубнова Еврейского историко-этнографического общества.
Новое поколение еврейско-русской интеллигенции не могло не оказывать сопротивления усилению государственного антисемитизма. Одной из форм такого противодействия стало создание фактически первой еврейской правозащитной организации в России – «Бюро защиты». В него, помимо М.М. Винавера, вошли евреи-адвокаты Г.Б. Слиозберг, М.А. Кроль, С.Е. Вейсенберг, Л.М. Айзенберг. Совместная работа дала впоследствии возможность Г.Б. Слиозбергу так охарактеризовать своего коллегу: «Винавер обладал огромным талантом организаторского свойства. Он умел привлекать и организовывать людей на общие работы и умело руководить ими в качестве председателя… Он обладал удивительной способностью направлять в той среде, в которой он председательствовал, прения в определенное русло. Он редко высказывал свое личное отношение к тому или другому вопросу, но зато с большой гибкостью и умно умел отмечать разномыслия, сглаживал их и предлагал формулу, которая всегда была компромиссной…»
«Бюро защиты» и лично М.М. Винавер организовали в 1901–1902 годах юридическую поддержку скромному виленскому парикмахеру Д.А. Блондесу, обвиненному в попытке убийства с ритуальными целями девушки-христианки. В итоге обвиняемый был полностью оправдан. Следующими делами «Бюро защиты», в которых Винавер принимал участие, в том числе и непосредственно в суде, были гомельский и кишиневский процессы, состоявшиеся по следам еврейских погромов. На них Винавер в составе группы адвокатов представлял потерпевшую сторону в качестве гражданского истца. Пожалуй, именно в ходе этих процессов он впервые в жизни лицом к лицу столкнулся с агрессивным антисемитизмом. Будучи организатором и идеологом защиты, Винавер привлек к участию в этих процессах целую группу не только видных юристов еврейского происхождения, но и русских адвокатов. Таким образом он стремился вывести «национальные» дела из чисто «еврейской» сферы и превратить их в фактор общероссийского освободительного движения.
С 1904 года М.М. Винавер совмещал работу в еврейских национальных организациях с участием в русском либеральном движении. Будучи талантливым руководителем, он стал самым активным участником встреч и собраний, на которых в конце концов и была создана основная либеральная организация в России – Конституционно-демократическая партия. Винавера избрали в центральный комитет, где он принял деятельное участие в выработке учредительных документов партии, в формировании ее структур. Годы спустя практически все его соратники в своих мемуарах отмечали роль Винавера в жизни партии и выработке ее идеологии. Лидер кадетов П.Н. Милюков, в частности, вспоминал: «Мне легко говорить о том вкладе, который сделан Винавером в нашу политическую работу, легко потому, что на всем протяжении политической деятельности его мы стояли не только в одних рядах, но и рядом, плечо к плечу, и делали одно и то же дело… Он был знаменит своим умением придавать политической мысли блестящую, резко отточенную форму и защищать свою формулу строго логической, тонкой аргументацией. Бороться с ним на этой почве было невозможно: даже не убеждая, он покорял соперника и проводил свое решение в многоголовом колеблющемся собрании…»
К этому моменту у Винавера окончательно сложилось убеждение в нерасторжимости общерусского освободительного движения и борьбы за равноправие российского еврейства. Без победы конституционного строя, без провозглашения полного национального и социального равенства в стране он не видел возможности разрешения еврейского вопроса. По его мнению, евреи, как никакой другой народ, были заинтересованы в победе демократической и либеральной России. В многообразном еврейском национальном движении он представлял самое либеральное крыло и упорно отстаивал идею того, что самостоятельно, без всесторонней поддержки русского прогрессивного движения, евреям не удастся добиться равноправия. Винавер всегда оставался последовательным противником сионизма.
В 1905 году страна, охваченная всеобщим брожением, готовилась к выборам в Государственную думу. По мнению М.М. Винавера, для того чтобы получить представительство и быть услышанными в «русском парламенте», еврейской общественности следовало прежде всего добиться внутреннего национального политического единства. Для этого был создан Союз за достижение полноправия евреев в России. Винавер не только принял активнейшее участие в его создании, но и руководил в 1905–1907 годах работой всех съездов союза. Главной его заслугой было временное примирение либералов, сионистов, социалистов разных мастей и националистов – среди участников съездов было немало ярких личностей и одаренных политиков, но такт и мудрость Винавера привели к тому, что они, пусть временно, объединились и отправили в Первую Государственную думу значительное по тем временам число депутатов-евреев. Сам Винавер тоже был избран, причем не от губернии черты еврейской оседлости, а как член партии кадетов от Санкт-Петербурга.
Думская предвыборная борьба проходила в сложной обстановке. По вопросам полноправия своего народа Винаверу не раз приходилось вступать в противостояние не только с представителями правого, консервативного лагеря, но и с деятелями различных направлений еврейского национального движения. Главной задачей для себя в общественной и политической деятельности того периода Винавер считал создание и сохранение союза между еврейским и русским освободительными движениями. Не раз в своих выступлениях он подчеркивал неразрывность этой связи. В октябре 1905 года во время встречи еврейской делегации с только что назначенным на пост главы Совета министров С.Ю. Витте Винавер, в ответ на поставленное в жесткой форме требование к еврейским представителям убедить еврейское население отказаться от участия в общероссийском политическом процессе, заявил: «…теперь настал момент, когда Россия добудет все свободы и полное равноправие для всех подданных, и… потому евреи и должны всеми силами поддерживать русских, которые этого добиваются, и за что воюют с властью».
В глазах руководителей Конституционно-демократической партии Винавер выступал представителем российского еврейства. Одновременно он должен был проводить в еврейской общественной среде идеи кадетов. Это вполне отвечало той роли, в которой видел себя и он сам. Винавер совершенно искренне выступал против сионизма, противостоял идее создания в стенах Думы еврейской национальной группы. Вообще, вся позиция партии по еврейскому вопросу во многом формировалась им самим. Думский период был для М.М. Винавера высшей точкой его взлета как общественно-политического деятеля.
Квинтэссенцией этой деятельности, направленной в защиту российского еврейства, стало его выступление на одной из последних сессий Думы, посвященной погрому в Белостоке. Подчеркивая роль властей в деле вдохновения и организации этих кровавых событий, Винавер сказал: «Мы, евреи, являемся народом исключительного долготерпения, мы слишком долго терпели. Мы с ужасом видим, как цвет нашей молодежи, под влиянием этих ужасов ринувшись в бой, гибнет от ударов врагов. Поймите же вы, что есть предел всякому терпению и что никто не вправе требовать, чтобы эта молодежь, которая сама столько испытала, которая знает, что испытывали наши отцы и деды, чтобы эта молодежь смиренно смотрела на это и подставляла дальше свою спину… Мы глубоко убеждены, что не русский народ нам враждебен, а эта клика, которая для своих целей желает восстановить против нас народ. Преступно слепые, они не замечают, что подтачивают не только нас, но здоровое тело огромной массы русского населения, подтачивают весь государственный организм… Нас очень мало, но у нас есть один союзник – это исполненный истинной человечности весь русский народ».
Последовавший вскоре, в июле 1906 года, роспуск Думы стал для Винавера не только общественной, но и личной трагедией. Он вспоминал, как на улицах города «оглядывался, искал на лицах людей, искал на мертвых камнях отражение нашего несчастья. Сонливые пешеходы, сонливые лошади, сонливое солнце. Безлюдие – никакой жизни, никакого признака движения. Кричать хотелось от боли и ужаса…» За участие в подписании воззвания, призывавшего к гражданскому неповиновению, Винавер был осужден, лишен избирательных прав и вместе с другими «подписантами» провел несколько месяцев в тюрьме. Впоследствии он дал оценку своей деятельности в Государственной думе, в том числе и по еврейскому вопросу, в специальных работах: «Кадеты и еврейский вопрос» (СПб.: Тип. Бусселя, 1907) и «Конфликты в первой Думе» (СПб.: Склад В.С. Соловьева и В.Г. Никольской, 1907).
В последнее десятилетие существования Российской империи Винавер продолжал свою общественную и политическую деятельность в двух направлениях: как член ЦК партии кадетов и как один из лидеров еврейского национального движения. Он руководил русско-еврейскими печатными изданиями – журналами «Свобода и Равенство», «Новый Восход» и «Еврейский мир». Максим Моисеевич стоял у истоков многих культурных национальных начинаний: Еврейского историко-этнографического общества, Еврейского художественного общества, Еврейского музыкального общества. Винавер помогал многим представителям еврейской художественной интеллигенции. В частности, он обратил внимание на неизвестного молодого витебского художника Марка Шагала – помог организовать его первую выставку в столице, а затем содействовал в получении денежного пособия для поездки в Париж.
Годы Первой мировой войны ознаменовались в Российской империи новой волной антиеврейских преследований. Винавер самым активным образом действовал в защиту своего народа как в рядах партии кадетов, так и среди еврейских политических движений, объединения которых он добивался. Одной из форм его борьбы стала деятельность «Политического бюро при евреях – депутатах Государственной думы» – объединения еврейских политиков, стремившихся воздействовать на решения правительства по еврейскому вопросу. Как член ЦК партии кадетов Винавер готовил документы для партийных выступлений с осуждением антиеврейских репрессий.
Февральская революция 1917 года и свержение самодержавия были с радостью встречены российским еврейством. Винавер очутился в эпицентре политической борьбы, разворачивавшейся в Петрограде, однако сознательно уклонился от государственной службы, хотя все его ближайшие товарищи по партии энергично работали во Временном правительстве. Опыт событий 1905–1907 годов и последовавшие затем метаморфозы в российской политической жизни привели его к убеждению, что на этапе, когда демократическая власть оказывается лицом к лицу со стихией революции, с огромной массой непросвещенных людей, евреи не должны стремиться во властные структуры. Он призвал российское еврейство всецело поддержать новую власть, но «не идти в нее». В то же время Винавер энергично работал в ЦК партии и оказывал существенное влияние на формирование и политику Временного правительства. На выборах в Учредительное собрание он прошел по списку Конституционно-демократической партии от Петрограда.
Пришедшие к власти в октябре большевики, конечно же, были хорошо осведомлены о подлинной роли Винавера в политической жизни и о его политической позиции. Уже 18 ноября 1917 года он был арестован во время заседания Петроградской городской думы, гласным которой являлся. В спешке и неразберихе первых недель революции после допроса Винавера освободили. Однако было ясно, что новый арест неизбежен, и ему, как одному из лидеров оппозиционной партии, пришлось бежать из большевистской столицы – сначала в Москву, а затем на Украину.
Следуя своим убеждениям, Винавер примкнул к белому движению. При этом, однако, он противостоял тем кадетам, которые в борьбе с большевиками готовы были пойти на сделку с военно-монархическими кругами белого движения и даже на союз с Германией.
Осенью 1918 года Винавер занял пост министра внешних сношений в краевом Крымском правительстве. На его плечи легли трудные переговоры с военным командованием войск Антанты. Но просуществовало это правительство недолго, и в последний момент, перед входом в Крым Красной армии, его членам с семьями пришлось навсегда покинуть Россию.
Прибыв во Францию, Винавер не оставил общественную деятельность и не отказался от своих политических идеалов. В отличие от многих соратников в эмиграции, он доказывал, что с новой Россией надо вступать в диалог, что внешнеполитическая изоляция не тот путь, которым можно добиться возвращения страны к демократическим основам. Винавер продолжал верить в освобождение России, которому посвятил фактически всю жизнь. В 1922 году он писал старому соратнику по партии И.И. Петрункевичу: «Нет, не гибнет Россия, и не погибнет – именно та Россия, которую мы в мечтах носили. Та почва, которая взращивала Вас, Ваших предшественников и Ваших сподвижников – не иссохнет. Это не только мистическая вера, это, так сказать, естественно-исторический факт, неопровержимый до очевидности. Такую Россию кровно полюбили мы, так называемые инородцы, с нею сплелись неразрывно и через нее связали себя неразрывно с русским прошлым, на ней и с нею вместе строим будущее».
Моисей (Максим) Винавер
Группа депутатов Первой Государственной думы (слева направо): Ф.Ф. Кокошкин, С.A. Муромцев, И.И. Петрункевич, М.М. Винавер, В.Д. Набоков (отец писателя Набокова)
16. Люди Черты: чаеторговец Вульф Высоцкий
Калонимос Зеев Высоцкий, основатель фирмы «Высоцкий и К°», входившей в число признанных лидеров отечественной чайной торговли, оказал существенное влияние на становление отрасли, российскую торговлю и экономику.
Уроженец еврейского местечка, преодолев многочисленные препоны, превратился в крупного фабриканта и торговца, щедрого благотворителя и видного общественного деятеля, ставшего «сионистом», когда еще не существовало самого этого термина.
Родился Высоцкий в 1824 году в местечке Старые Жагоры Ковенской губернии (ныне Жагаре, Литва). Сведения о его семье и юных годах достаточно скудные. Как было принято тогда в большинстве еврейских семей, проживавших в черте оседлости, он получил традиционное воспитание и образование, был грамотен, знал основы арифметики. В 18-летнем возрасте Калонимос Зеев женился и уже после женитьбы уехал учиться в Воложинскую иешиву, где провел около трех лет.
Позже Высоцкий торговал зерном в местечке Янишки, а затем вместе с семьей тестя и несколькими другими еврейскими семьями занялся сельским хозяйством на выделенной им казенной земле неподалеку от Динабурга (впоследствии Двинск, ныне Даугавпилс, Латвия). Затея эта успеха не имела, и Высоцкий решил вернуться к поискам счастья в торговле, то есть в сфере, где евреи за много веков накопили значительный опыт и деловую сноровку.
На рубеже 40-х и 50-х годов XIX столетия Калонимос Зеев покидает черту оседлости и перебирается в Москву. На каком основании он получил возможность поселиться в Москве в суровые времена Николая I, не вполне ясно, но, так или иначе, молодого провинциала взяли на подсобную работу в чайную лавку купца 1-й гильдии Петра Кононовича Боткина (1781–1853), одного из пионеров отечественной чайной торговли. Высоцкий довольно скоро стал пользоваться доверием клиентов, деловых партнеров и, главное, владельцев фирмы, которые выхлопотали у властей разрешение на его проживание в городе, причем не одного, а с семейством. Хозяева сполна оценили способности и нравственные качества энергичного работника: он получил место приказчика на складе предприятия Боткиных – семьи не просто известной в деловом мире тех лет, но и оставившей глубокий след в русской истории.
Высоцкому удалось до определенной степени сблизиться с хозяевами – именно в их доме началось приобщение одаренного и предприимчивого местечкового еврея к русской жизни и культуре. Калонимос Зеев превращается в Вульфа Янкелевича, а для русских покупателей и партнеров становится Василием Яковлевичем. В доме Высоцких соблюдали традиции иудаизма, но, в то же время, говорили на хорошем русском языке; к дочерям были приглашены прекрасные преподаватели, а долгожданный сын Давид, родившийся в 1861 году, получил серьезное светское образование.
Набравшись опыта в премудростях чайной торговли и завязав необходимые деловые связи, Высоцкий, уже после кончины Петра Боткина, решил организовать собственную фирму. Наследники Петра Кононовича уговаривали его остаться, предлагали солидное увеличение жалованья. Но Высоцкий отказался и около 1858 года начал свое дело, сумев при этом сохранить дружественные отношения с семьей прежних хозяев.
В Москве, в условиях жесткой конкурентной борьбы, Высоцкому было особенно трудно. Старт его предпринимательской карьеры пришелся на относительно благополучные для евреев времена царствования Александра II, освободителя и реформатора, но всякого рода законодательные ограничения и происки конкурентов сильно осложняли его деятельность. Для того чтобы из мелкого торговца, не имевшего собственного капитала, превратиться в купца 1-й гильдии и окончательно по закону обосноваться с чадами и домочадцами в полюбившейся ему Москве – не только первопрестольной, но и чайной столице, – Высоцкому пришлось потратить огромные усилия и более двух десятилетий непрестанных трудов.
В начале 60-х годов XIX века был отменен запрет на ввоз чая в Россию морским путем. В среде оптовиков возникает ожесточенная конкуренция между сторонниками традиционно доставляемых из Китая караванами «кяхтинских»[89] чаев и привозимых на кораблях чаев, получивших название «кантонских»[90]. Тогда же в Россию по морю стали поставлять более дешевые индийские и цейлонские чаи. Высоцкий одним из первых сделал верную ставку на чаи, доставляемые морским путем, в основном через Одесский порт.
Поделиться книгой: