Помоги проекту - поделись книгой:
Было дано три часа на послеполуденный отдых у монастырских стен. Василий пустил пастись коня Кубика, с которым пришел на Генеральный двор в Москве, а сам, сказавшись брату, поспешил осмотреть могучие стены. Более часа шел он вдоль неправильного четырехугольника монастырской стены, что тянулась почти на полторы версты. Семисаженной высоты и толщиною в три сажени стена состояла из громадных глыб известняка. Неприступная снаружи гладь расширявшейся кверху стены, как соты, была сплошь покрыта глубокими ячеями для пушечного и пищального боя, нижней и верхней линии. Машикули, варницы, брусьевые прямоугольные отверстия — в них вставляли изнутри брусья, по которым скатывали на головы врагов тяжелые бревна. На Водяной башне и теперь стоял огромный котел для кипятка и смолы. Вася внимательно осматривал стрельницы и выступы, точно рассчитанные неведомым строителем таким образом, чтобы не допустить приставку к стене штурмовых лестниц. Его предки, Татищевы, были среди двух с половиной тысяч защитников этих стен, в 1608–1610 годах выдержавших 16-месячную осаду польско-литовских войск. Они палили вдоль стен, отражая все приступы интервентов, кидали на них тяжелые камни, засыпали глаза известкой, устраивали смелые вылазки. Монастырь берегли и родные речки Кончура и Вондюга, рвы и овраги, утыканные заостренними кольями; повсюду был рассыпан «чеснок» — колючие шипы, непроходимые для конных.
От Водяной башни Василий пошел вдоль южной стены монастыря, мимо башен Луковой и Пятницкой, затем осмотрел западную стену с ее Плотничей, Келарской и Пивной башнями. В расщелины между камнями пробивалась зеленая трава, даже цвели васильки на трехсаженной высоте. Северная стена была почти черной, над нею стояли башни Утичья, Звонковая и Каличья. По тропе вдоль восточной стены Вася двинулся мимо Сушильной башни к башне Красной и вошел в находящиеся под нею Святые ворота в монастырь. В этот миг запел басово и звонко большой колокол Духовской церкви, выстроенной здесь в 1476 году псковскими мастерами. Это от них заимствовал опыт строительства храмов «под колоколы» татищевский крепостной гений Яков Бухвостов. Тотчас отозвались могучим перезвоном колокола Троицкого и Успенского соборов. Из митрополичьих покоев вышли настоятели с большими крестами на груди, к ним присоединились многочисленные монахи, и все они двинулись к зданию трапезной, богато украшенному каменной резьбою. «Сказывают, будто с нами пойдет под Нарву отселе монашеская рота. Уж нет ли тут новых Пересвета и Осляби?» — подумалось вдруг Василию…
Брат упрекает Васю, отчего тот пренебрег отдыхом, а юный драгун снова развлечен бесконечной далью, открывающейся с высоты седла. Они едут в переднем ряду, пыль не застилает глаза, и древняя Алаунская возвышенность радует всеми красками срединного лета. Дорога теперь ведет на запад, к Дмитрову; в том краю издавна селились Татищевы, и Вася смотрит на брата, а тот ответствует ему улыбкою.
Народ стоял молча вдоль дмитровских улиц, провожая полки. Вася вдруг узнал одного: то был кучер Егор Пшеничников, что возил их, стольников, к боярину Шереметеву в Спас-Уборы. Пшеничников тоже узнал братьев, спрыгнул легко с передка коляски, подбежал справа к Василию: «Батюшки мои, Иван Никитич, Василий Никитич, — вы-то куда?»
— Скажи, Егор, миленький, батюшке, ежели увидишь, он сюда, в Болдино собирался, мол, здоровы мы и на шведа идем, в Нарвию. И скажи, чтобы батюшка книги мои сберег, — кричит Вася, а Егора оттесняет с дороги молоденький унтер-офицер, и Егор машет издалека уже рукою.
Все селенья до самого Клина Василию хорошо знакомы по частым пешим хождениям здесь вместе с учителем: Покровское, Доршево, Бабайки, Воронино, мостик через реку Лутосню сразу за Бабайками. В Клину не остановились, лишь напоили лошадей в Сестре и по Тверской дороге, в поздних сумерках, достигли Волги. Спешившись и расседлав коня, Иван заснул мгновенно тут же, на траве, подложив седло под голову. А Василий, несмотря на усталость, вынул из ранца заветную тетрадь, карандашик — дар учителя и, задумываясь поминутно, принялся вписывать на чистый лист новое слово: «Волга — река в России, есть величайшая во всей Европе, начало ея в уезде Белой, из многих малых озер и болот изтекает и продолжается более 3000 верст, приняв многие великие реки, впадает близ Астрахани междо множеством островов в море Каспийское. Древние писали ея к морю 70 протоков. Имя сие сарматское, значит ходовая или судовая, по которой большие суда или паче торговые ходят. Но оное не далее как до устия Оки, а ниже имяновалась от сармат Раа, еже значит обилие. По пришествии ко оной татар в начале 13 ста названа от них Идель, Адель или Эдель, все сии имена татарские, значат обилие, привольство и милостивая. И сие ей имя весьма приличное, ибо кака река множеством различных рыб и к житью способными в пажитях и пашнях мест сравнится может ли, она способною к судовому ходу началась при монастыре Селижаровском, где с левой стороны из озера Селигера пришла немалая река Селижар. По ней городов: Ржева Володимерова, Зубцов, Старица, Тверь, Углич, Романов, Ярославль, Юрьевец, Кинешма, Балахна, Нижней Новгород, Василь, Кузьмодемьянск, Чебоксары, Казань, Синбирск, Самара, Сызрань, Саратов, Царицын, Астрахань. А работных людей, всегда на судах вверх и вниз ходящих и рыбы ловящих, по малой мере до милиона счислять можно».
Тверь прошли поутру: чистые, очень опрятные улицы города еще спали; в центре возвышался средневековый вал крепости, омываемый глубоким рвом. А сразу за городом замедлили движение: пришлось объезжать длинный обоз, от которого веяло неожиданно тонким ароматом. Даже строгий молоденький унтер-офицер (в его подчинении была команда, в которую входили оба брата Татищевы) не утерпел и спросил караульного солдата, что это такое везут в глубоких подводах, укрытых тонкими полотнами. Солдат ответствовал с важностью, что-де по цареву указу везут цветов в Петербург, и вынул из-за пазухи сложенный лист, который унтер-офицер передал Василию с просьбою прочесть. Письмо было к князю-кесарю в Москву, переписанное рукою уже московского писца для многих адресатов: «…как сие письмо получите, изволь, не пропусти времени, для нашего Летнего сада всяких цветов не помалу, а больше тех, кои пахнут… прислать с садовники в Петербург». И немало других обозов повстречали, что шли в город Петра из Московской земли, Новгорода, Воронежа, Киева, с Каменного Пояса и из Сибири, покуда за Бологовским погостом не повернули коней с новой Петербургской дороги на Новгород.
И снова спустилась ночь на поля, задул свежий ветер с Ильменя-озера, и над головами сотен всадников среди звезд вновь загорелся огненный хвостатый шар. «Ежели и под Нарвою будет так же виден, значит, проходит этот шар на большой высоте», — раздумывал Василий, понукая усталого Кубика. В Новгороде приказано было заночевать, дабы поутру одним переходом одолеть двести верст до самой Нарвы. Таков был указ царя, привезенный с берегов Финского залива гонцом. Татищевы отпущены были на ночлег в дом новгородского воеводы Ивана Юрьевича Татищева, двоюродного их дяди по отцу.
Дом воеводы стоял на берегу Волхова, близ кремля. Братья обрадовались и горячей бане с паром, и родственным объятиям Ивана Юрьевича, и щедрому ужину. Вспомнили, как с отцом и с матушкой да с дядей родным Федором Алексеевичем приезжали к Ивану Юрьевичу в Кашин в гости, какие дивные речи говорил тогда сродственник — боярин Михайла Юрьевич Татищев про молодого царя, про грядущее Отечества. Ныне матушки уж нет, отец Никита Алексеевич хворый с другой женою в Пскове сидит безвыездно. Прочли братья письмо отцово, присланное третьего дня в Новгород: благословляет старый воин сынов своих в бой во славу России. Пишет, что учитель вместо него побывал в этом году в Боредках, Беленицах и в Болдине, что книги и тетради Ивана и Васи сберегают Никиша и Прасковьюшка, тоже изрядно грамоту освоившие, что добрая их нянька Акулина Иванова совсем состарилась и живет лишь затем, чтоб еще разок увидать дорогих своих питомцев. И Васе вдруг до слез хочется поехать во Псков (а это так недалеко!), обнять отца, учителя, няню, младшего брата и сестрицу. Но Иван Юрьевич рассказывает уже о дяде Федоре Алексеевиче, который ходил за свейский рубеж дозорщиком (разведчиком), а в нынешнем году служит в завоеводчиках в полку ближнего окольничего и воеводы Петра Матвеевича Апраксина и ушел с тем полком в четвертый свейский поход в Ямбург и под Ругоев, и с ним вместе сражается с врагом 25-летний Артемон Татищев. Лицо Васи вновь суровеет, и даже письма сестер Ивановых из Москвы, с которыми братья танцевали перед отъездом, его не развлекают. Иван, вздохнув, прячет на груди письмо Вареньки, в котором она просит его дружбы и сообщает о своей скорой свадьбе, а Вася, не дочитав до конца письма Лизы, вкладывает рассеянно листок между страницами немецкой книги по механике и артиллерии, извлеченной из походного ранца.
Он еще записывает в тетрадь, борясь со сном: «Волхов — река великая в Великой Руси, начало из озера Ильменя близ Великаго Новагорода и продолжает течение чрез 170 верст, впадает во озеро Ладоское при городе Ладоге. На ней суть пороги немалые, но вниз пловущим опасности великой нет, а в большую воду и невидимы, так что и вверх суда входят парусом, если ветр способный. В сей реке часто случается воды течение вверх (рассказал дядя Иван Юрьевич), которое древние за какое-либо предзнаменование неполезное разумели, но понеже оное довольно известно, что единственно весною по вскрытии льда приключается, когда лед толстой вдруг взломает, то в уских местах так оным запрёт, что течению вниз воспрепятствует, из Волховца же быстро прибывающая вода, не могши вниз пройти, обращается вверх, и тако кругом неколико часов обращается, доколе лед оной проломит и течение свободно оставит. Имя сей реки видимо что сарматское, но что значит, мне неизвестно, новгородской же гисторик, слагая басню о древних владетелях, и сей реке сыскал произвождение от владетеля волхва. Волхв — гадатель и провещатель, но разумею тако, что ничего человек чрезъестественнаго учинить не может, но более сие находится в гисториях».
Братья уже встречали в Новгороде подводы, в которых везли с берегов Балтики раненых русских солдат. Но этот ночлег на чистых постелях в большой горнице воеводского дома, последний такой мирный ночлег, совсем не предвещает близких разрывов бомб и ядер суровой и настоящей войны. Поутру они надевают вычищенную и вымытую одежду, башмаки, им подают слуги оседланных, накормленных и отдохнувших лошадей. Братья спешат в кремль, где уже построился полк, готовый выступить.
В конце следующего дня гроза разразилась над всадниками, над дорогой, над лесом, подобная той, в которую попали Вася и его учитель в подмосковном лесу. Когда отбушевали потоки дождя, погасли молнии и умолк гром, насквозь промокшие драгуны-новобранцы увидели, как вздымаются под солнцем облака пара над лесными чащами. Небо прояснилось совершенно, и братья увидели перед собой широкую реку, ниже по течению, на левом берегу — город, окруженный стеною с бастионами. «Нарва…» — пронеслось по рядам. И Василий Татищев вдруг понял, что этот странный в лучах заходящего солнца город и есть Нарва, а прямо напротив Нарвы, через реку, на горе — Русская Нарва, или Иван-город, и что оба эти города — у Швеции, и там, где они стоят, — уже не своя земля. Били пушки, и дым, словно туман, вздымался над лесом, так же как этот пар после ливня в жаркий июльский день.
Командир оставил полк в полуверсте от стен осажденной Нарвы и поскакал представиться фельдмаршалу-лейтенанту Огильви, 60-летнему шотландцу, только вступившему в русскую службу, которому царь Петр поручил еще 30 мая осаду города. Вскоре подошел второй полк — Горбова, и Горбов тоже отправился вслед за Асафьевым к фельдмаршалу. Солдаты, не спешиваясь, оглядывали осадный фронт.
Здесь, думал Василий Татищев, осенью 1700 года мы получили страшный и беспощадный урок от шведов. Шесть тысяч наших солдат, убитых, потонувших, пропавших от голоду и холоду. Юному королю шведскому Карлу XII было тогда восемнадцать лет, столько же, сколько ныне Василию Татищеву. И никакого добра в юном сердце, лишь яростная, расчетливая жестокость и презрение к московитам. Ныне, утюжа своими полками Польшу, король одержим тем же презреньем к русским, он уверен в неприступности Нарвы и в железной выдержке коменданта города Карла Горна. Ныне, 29 июля 1704 года, когда он, Василий Татищев, пришел под эти стены…
Эскадрон, в котором находились оба брата Татищевы, расположился в сосновой роще, отделенной от нарвских стен лишь просторным лугом. Уже поутру братья знали все здешние новости, в их числе главную: царь Петр Алексеевич на шведских фрегатах, со шведскими знаменами и штандартами, одержав славную победу под Дерптом (русский город Юрьев), — Чудским озером возвратился под Нарву. Знали и о великой военной хитрости любимца государева Меншикова, когда русские переоделись шведами, а роль шедшего на выручку Нарве Шлиппенбаха взял на себя Петр, разыгравший притворное сраженье с полками Меншикова, на манер потешных боев в Преображенском. Старик Горн попался на удочку и поплатился третью гарнизона и пленением подполковника Маркварта. Знали о том, что привезена наконец из Новгорода тяжелая осадная артиллерия. И еще порадовались братья мужеству и стойкости дяди их Федора Алексеевича Татищева, ближайшего помощника командира полка Петра Матвеевича Апраксина, того самого Апраксина, который начальствовал гарнизоном в Ямбурге, в двадцати верстах на север от Нарвы. Выполняя приказ Петра, Апраксин и Татищев вывели в начале весны три полка пехоты да пять конных рот из Ямбурга и стали в самом устье реки Наровы при впадении в нее ручья Россонь. Возвели тут земляную крепость, дабы ни один шведский корабль не пришел с моря на помощь осажденной Нарве, и держат доблестно оборону уже четыре месяца, круша ядрами шведские суда. Всего лишь при восьми пушках остались и готовились умереть, но не уйти с места, когда пришла шведская эскадра под началом француза, вице-адмирала де Пру. По счастью, шторм разметал и заставил уйти вражескую эскадру, а Федор Татищев взял в полон несколько судов с провиантом.
Василий ночью оторвал-таки часок у сна и разглядел в разрывах облачных тот самый шар. Записал в тетрадь мысль свою о большой высоте движения небесного тела, сравнил с подобными примерами из немецкой книги Вольфа «Физика», что лежала в седельной сумке. С восходом солнца 30 июля было в войсках молебствие. Священники в тяжелых ризах с золочеными крестами в руках обошли обе громадные подковы войск, коими города Нарва и контр-Нарва (Иван-город) прижаты были к реке. Тотчас же началась канонада; бомбардируемый город вспыхнул. В подзорную трубу Василий видел крышу лаборатории в Нарве, в которой восемнадцать лет назад работал его учитель Яган Орндорф. Вася тотчас узнал ее по рассказам. Теперь он увидел, как с громким треском под ударами ядер взорвалось и рассыпалось здание лаборатории. Русские батареи и кетели окутались дымом и огнем от непрерывных залпов. Били по слабым местам в стене: бастиону Виктория, построенному еще Иваном Грозным, и с другой стороны — по бастиону Гонор. Из Пскова, где находились войсковые склады, непрерывно шли подводы с боеприпасом и снаряжением. Драгунские полки Асафьева и Горбова в деле не участвовали, но они были тут необходимы, ибо испытанных в боях драгун увели от Нарвы Аникита Иванович Репнин и полковник Рен навстречу корпусу Шлиппенбаха, дабы окружить последний под Везенбергом и уничтожить. Приказано было только перед самым штурмом промчаться обоим полкам под самыми нарвскими стенами с отбитыми у шведов знаменами. Василий несся галопом на своем буланом Кубике, не чувствуя усталости в руке, держал наотлет шведское знамя с разлапистым львом. Слышал только гул земли, стонущей под сотнями конских копыт. Гремели шведские батареи на стенах, огрызались бастионы ружейной пальбой. Краем глаза увидел: упал с коня дворянский сын Василий Ильин, с которым вместе пришли тогда в Москве на Генеральный двор, — и брат Иван ловко подхватил надломленное древко, поднял над головой, чтобы шведам виднее было и обиднее. Девять дней били русские пушки, покуда не рухнули старые насыпи и камни, образовав в стене зияющие проломы. Тогда драгуны стали резервом и заслоном на дороге, ведущей к Нарве, готовые в любую минуту спешиться и прийти на помощь пехоте, а та в отблесках зеленых ракет двинулась на приступ со стороны болота. Девятого августа овладели Нарвой. Василий Татищев увидел русские знамена на бастионах. Шестнадцатого сдался русским войскам и Иван-город.
…Худой, с закопченными порохом руками, в изодранной, пулями простреленной епанче, перед драгунским строем появился всадник. Снял с головы помятую пулями кирасу, крикнул:
— Татищевы есть?
— Есть! — отозвались Иван и Василий, и тут только Вася признал во всаднике дядю — Дядюшка Федор Алексеевич!
— Повелением государя надлежит вам обоим быть в Нарве при допросах пленных. — Передал эскадронному командиру письменный приказ и поскакал к городу. Иван и Василий последовали за ним.
В высокую залу Нарвского замка пленных офицеров вводили по одному. Спрашивали, кто родом, давно ли в службе, и определяли куда следует: иных — на Урал, в демидовские заводы, других — в Москву, обучать русских отроков в артиллерийских и инженерных школах. Допрос вели Шереметев, Апраксин и Татищев. Толмач, третьи сутки не закрывавший рта, валившийся с ног от усталости, очень обрадовался, увидав двоих свежих драгун, изрядно, как отрекомендовал Федор Алексеевич, ведавших по-немецки и по-шведски. Борис Петрович признал братьев, усадил возле себя Василия. Иван сел за другой стол, возле Апраксина и Татищева, где допрашивали желающих вступить в русскую службу и тут же оных записывали в полки.
Василий, почти не задумываясь, твердо выговаривал слова, говорил и за допрашивающего и за допрашиваемого. Вот в залу двое могучих гренадер ввели невысокого худощавого человека в немецком платье, лет за сорок, подбородок слегка выступал вперед, а пытливые серые глаза внимательно и живо, без страха взглянули на фельдмаршала и на юного толмача. Шереметев молвил важно:
— Кто таков?
— Кто таков? — машинально перевел вслед за фельдмаршалом Вася, и вдруг замер, ибо человек в немецком платье светло и ясно улыбнулся. Так улыбаться мог лишь один человек в мире, и Вася, забыв обо всем на свете, кинулся из-за стола.
— Милый, дорогой Яган Васильевич, учитель мой! — Повернулся лицом к фельдмаршалу:
— Прошу прощения, господин генерал-фельдмаршал! Сей человек мне близок, как самый родной. Это мой учитель, восемнадцать лет уже живущий в нашем дому.
— Ну, коли учитель, так отдаю его тебе. — Обратясь к гренадерам: — Отпустить с драгуном, возвратить скарб, коли был при нем. А мы тем временем передохнем, вишь, как жарко снова стало…
Вася кивнул Ивану, подхватил знакомый до гвоздика сундучок Орндорфа и, обняв учителя за плечи, вышел вместе с ним на улицу. Вместе пошли они по нарвским улицам, еще хранившим все следы недавнего приступа, вместе искали среди руин домик, в котором жил когда-то с сестрою учитель. Домик был почти цел, только крыша проломлена неразорвавшимся ядром, и на стук вышла седая, но с молодым лицом женщина и при постороннем русском драгуне сдержанно расцеловалась с братом. Присели на скамью. Орндорф был взволнован, смотрел вокруг просветленными глазами:
— Я ждал этого часа всю мою жизнь. Нарва снова русский город, как то и должно быть. Здесь нужен мой труд. Я отстрою дом и попытаюсь восстановить лабораторию. Мой труд нужен молодой России. И то, что я вижу здесь моего любимого ученика, есть доброе предзнаменование и лучшая мне награда. Прасковья и Никифор уже подросли, Никита Алексеевич отпустил меня в мой родной город. Неизвестные грабители отобрали у меня здесь деньги и паспорт, и ты, Вася, выручил меня из беды. Но со мной мои книги и мои инструменты и приборы. Я остаюсь здесь. В грозу я приехал во Псков, в грозу я и возвращаюсь в Нарву. А сердце мое остается с тобой, Василий Татищев!
Глава 4
От Нарвы до Полтавы
Драгунский полк Асафьева, сопровождавший обоз с нашими ранеными, в августе 1704 года пришел во Псков. Иван и Василий Татищевы нашли отцовский дом запертым и послали нарочного в Боредки уведомить отца своего об их прибытии. Сами оставались в полку, квартировавшем при войсковых складах в Завеличье. Отец Иикита Алексеевич приехал на третий день с меньшим сыном и дочкой. Приехала, одолевши хворь, и старая няня Акулина Евграфовна, с плачем обнявшая взрослых своих питомцев.
Царев указ вновь призывал к службе стольника и воеводу Никиту Татищева. Псковскому воеводе повелевалось употребить Никиту Алексеевича к строительству аптеки в городе для войска, а для народа — городских бань, «тако же и в Новгороде, ибо для народа баня суть главное лекарство». Бани же оные после того надлежало отдать в оброк; тут же прилагался собственноручно государем писанный устав о банном сборе из 13 статей: с бань во Пскове и Новгороде брать оброк с бояр, окольничих, думных людей и гостей по три рубля; со стольников и со всяких служилых, с помещиков и вотчинников, с церковных причетников и прочих — по одному рублю; с крестьян, казаков и стрельцов по 15 копеек в год. «Понеже государю и государству люди зело нужны, отменить наказание смертью», — говорилось в другом указе.
Никита Алексеевич приступил к новой должности, известив о том жену свою Веру, жившую барыней в Боредках. Василий же Татищев с благоволения Шереметева, дозволения полкового командира и с согласия губернатора нарвского Александра Даниловича Меншикова отправился на трофейной шведской шняве водным путем обратно в Нарву, дабы там с учителем своим, нарвским жителем Орндорфом библиотеку и лабораторию в порядок привесть и тем развитию наук споспешествовать, особливо же собрать материалы по географии, понеже государь Петр Алексеевич до конца года сего имеет намерение предозначить будущие границы России. В полк же ему, драгуну Татищеву, воротиться к зиме непременно.
И вновь счастлив был Василий обнять учителя и уйти с головою в столь любезную его сердцу работу. Гвардейцы, стоявшие в Нарве, расчистили место и возводили здание лаборатории, некогда украшавшее Нарву. Оно поднялось на прежнем фундаменте уже к середине октября, и солдаты стаскивали туда найденные в подвалах и на чердаках домов старинные книги, рукописи, подзорные трубки, компасы и всякую рухлядь, имевшую, по их мнению, сколько-нибудь «ученый вид». В полдень сестра учителя Марта приносила запыленным и счастливым обладателям сокровищ книжных кислое молоко в кувшине и каравай свежевыпеченного хлеба. Наскоро перекусив, вновь углублялись в работу.
Василий стирает пороховую гарь с темных, золотом тисненных плотных свитков. Читает: «Оливский и Роскилльский договоры между Швецией и Россией 1660 года». Это те самые кабальные для его родины договоры, что дали Швеции максимум территориальных приобретений. Старая гравюра изображает шведского короля Густава Второго Адольфа из династии Ваза, прозванного Великим. Текст, который Василий переписывает по-русски, повествует о дальновидном деятеле, который, воцарясь на шведском престоле, превратил страну свою в великую державу. Вася вспоминает облетевшие армию слова Петра: «Господа шведы — наши учители» — и углубляется в историю основанного Густавом Вторым города Гетеборга. Великий король очень заботился о закладке порта на западном побережье страны своей, тут он мыслил иметь форпост Швеции в ее заморской торговле, которая бы способствовала развитию промышленности. «Сами-то понимали верно, а вот соседей зачем обокрали?» — оторвавшись на миг от чтения, думает Василий, и ему вдруг становится ясной вся мудрость нынешних деяний царя Петра, заложившего в самом пылу войны в невской дельте город Санкт-Петербург.
Вот шведский король в 1619 году осматривает дельту реки Гета-Эльв. Он выбирает южный берег и строит гавань и укрепления с бастионами. Король проникается идеями голландского градостроительства, и опытные специалисты, приглашенные в страну, составили первый план города. Шведы не пренебрегали иностранными специалистами, в состав совета города вошли четыре шведа, три голландца, три немца и два шотландца. И вот с гравюры смотрит прекрасный город — крупнейший порт северных стран, защищенный надежными укреплениями. Подобно Петербургу, и Гетеборг окружали болота, нездоровый воздух вызывал периодические эпидемии, уносившие многие жизни. Василий выписывает те меры, которые принимались шведами для оздоровления климата. В Гетеборг везли для экспорта из горнопромышленных районов Вермланда железо со всех заводов. Вскоре новый город именуют шведским Лондоном и скандинавским Ливерпулем. Юный исследователь в военном мундире русского драгуна рассматривает план города Гетеборга, составленный в 1644 году. Вскоре этот план увидит царь Петр и учтет его особенности при строительстве русского города-порта, не ведая покуда, чьей рукою вычерчен на сером картоне тонкий рисунок. Типичные для Голландии каналы и геометрически строгие улицы. Прямоугольная сетка каналов и улиц, окруженных укреплениями с бастионами и рвами. С севера на юг прорезали город каналы, их заполнили водою, и тут образовались гавани, а одетые в камень набережные стали оживленными улицами. Вася вчитывается в поблекшие шведские надписи и снова изумляется: он видит двухъярусное строение форта Корона, сложенное из грубоколотого камня, в плане — в виде неправильного многоугольника; вдоль длинных стен прорублено по три окна-бойницы, вдоль коротких — по одному. Форт увенчан короной. Форт охранял город Гетеборг и именовался Кронфорт. Вася берет листы и спешит по крутой лестнице наверх, к учителю.
Иоганн Орндорф разбирал сваленное в беспорядке на полу снаряжение лаборатории, сокрушенно качал головой, тут же выполнял несложный ремонт монокуляров и бинокуляров, укладывая их в чехлы (иные трубы были в полсажени длиною), стирал пыль с буссолей и картушек компасов, живописных полотен старых фламандских мастеров, заодно принесенных сюда же солдатами. Вася показывает учителю находки, делится своими мыслями:
— У шведов есть Кронфорт, а у нас есть Кроншлот и Кронштадт и еще форты строятся. Недавно Меншиков и Роман Брюс отогнали неприятеля от Петербурга. Десант шведский заставили вернуться на корабли артиллеристы Кронштадта. Полковник Толбухин на Котлине счел прибитых к берегу тел до тысячи. Будет жить город на Неве, так ведь, Яган Васильевич?
— Будет вечно, Вася, у меня в этом нет никаких сомнений. И замечательно, что, как верно ты приметил, государь наш учится и не стесняется учиться. Но я, как философы Эллады, наблюдая войны, мечтаю о мире. Мальчишка король шведский, конечно, сразу не образумится, хотя самым мудрым королевским делом было бы признание безусловного права России на свои прибалтийские земли. Воин он талантливый, армия обучена лучшим образом — вот и будет гоняться за призраком славы. Но царь Петр мыслит выше и видит дальше — за всю Россию, за весь мир. И знаешь, Вася, мне думается, что войны уйдут с планеты нашей, Швеция никогда не станет более воевать, подружится с нами, а города Гетеборг и Петербург, в судьбах коих нашел ты много общего, как знать, может быть станут в будущем городами-друзьями, городами-братьями. Однако к делу. Ты не разучился еще составлять ландкарты, как мы то делали в Подмосковье?
— Я всегда старался помнить все, чему научился от тебя, Яган Васильевич.
— Вот эти старинные ландкарты прибалтийских земель изданы в Стокгольме. Нам предстоит означить на них новые границы Швеции и России, нанести новые города, проложить морские пути для торговых судов…
Эта осень в Нарве навсегда осталась в памяти Василия Татищева. Работа рядом с учителем, мудрый сонет, новые открытия. Они составляли карты по географии и ремонтировали сложные оптические и механические приборы, изучали горнорудное дело по шведским и немецким книгам и раскрывали пыльные исторические фолианты, читали стихи Саади Ширази, Алишера Навои и Публия Овидия Назона. Василий досконально изучил труды шведского архитектора и военного инженера Эрика Дальберга, зодчих отца и сына Никодемуса Тессина-старшего и Тессина-младшего. Его увлекли расчеты каналов Гетеборга и его фонтанов, использующих ключи с холмов Рамбергета. Вместе с учителем они проводят метеорологические исследования климата Нарвы и сравнивают результаты с данными Стокгольма, Лондона и Парижа, изучают соленый туман в Нарве, конденсат которого оседает в виде крошечных капель воды на ветвях деревьев. Среди множества книг сыскались труды на латыни двух великих современников — немца Готфрида Вильгельма Лейбница и англичанина Исаака Ньютона. С помощью учителя Василий постигает книгу Ньютона, изданную в 1687 году, «Математические начала натуральной философии», углубляется в основы дифференциального и интегрального исчисления. Они ставят опыты Ньютона в своей лаборатории: разлагают луч света с помощью четырехгранной стеклянной призмы, конструируют зеркальные телескопы. Когда солдаты заканчивают строительство башни над лабораторией, назначенной для астрономических наблюдений, Татищев с учителем с помощью тех же русских солдат устанавливают в башне телескопические трубы длиною в две и три сажени. Специальные зубчатые колеса поворачивали подставку тяжелых телескопов, позволяли наводить их в любую точку небосвода.
Еще подымался запах гари с неотстроенных после штурма улиц Нарвы, а два наблюдателя, используя безоблачную ночь, часами следили за «огненным змием», который уходил уже от Земли и виден был отчетливо лишь в телескоп: яркая сфера и за нею бледный, полупрозрачный конус-хвост. Между тем Нарва быстро поднималась из руин. Здесь, и только здесь хотел отныне принимать иноземных сановников царь Петр. Здесь была дана прощальная аудиенция турецкому послу: претензии султана по поводу строительства русскими крепостей окрест Азова царь отверг в грамоте, переданной послу, произнеся с гордостью: государь на своей земле волен, как султан на своей, о чем азовскому губернатору Толстому даны повеления. В Нарву же приехал и курфюрст Саксонии Фридрих Август, бывший с 1698 года также польским королем Августом Вторым. Карл XII громил войска Августа в Польше, заставил избрать польским королем Станислава Лещинского, и это вынудило Августа просить помощи у русского царя. Тотчас двинулись в Польшу 12 тысяч русского войска из двух соединений — одним командовал Аникита Иванович Репнин, другим — Борис Петрович Шереметев, русская кавалерия была отдана под начало Меншикова.
Топить печи в лаборатории было нечем. Василий, дуя на застывшие пальцы, обмерийал циркулем карту Курляндии, когда на улице по мерзлой земле послышался стук копыт и богатая карета, окруженная конными гвардейцами, остановилась возле лаборатории. Вася успел только крикнуть наверх учителю, как распахнулись двери, и в просторной комнате сделалось сразу тесно. Вошел царь Петр, с ним король Август, нарвский губернатор Меншиков и генерал-майор от артиллерии Яков Брюс. Петр шагнул к вытянувшему руки по швам Василию Татищеву, хлопнул по плечу: «Что, драгун, не рано ли воевать кончил? Молчи, знаю, знаю. Где у тебя тут курляндская ландкарта?» По лестнице сбежал вниз, вытирая промасленной тряпицей руки, Иоганн Орндорф. Расстелил перед государем большую географическую карту с новыми российскими границами. Петр, довольный, подозвал Брюса: «Гляди, Яков Вилимыч, сколь славный труд одолели молодцы. Карту сию умножить числом и отослать в Москву для школ наших».
Вася никогда в жизни не видал столь пышно одетых людей. Государя помнил он всегда одетым очень просто; теперь на нем был темно-зеленый преображенский мундир, на груди — сверкающий медный офицерский знак, двенадцать золоченых пуговиц, на поясе — офицерский красно-желто-зеленый шарф, шляпа солдатская черная, на портупее — шпага. Меншиков был еще наряднее, на шляпе — разноцветные перья; Брюс — в темнокрасном мундире, под шляпою — белокудрявый длинный парик. Но сиял в полном смысле слова король Август. На нем был бриллиантовый гарнитур баснословной стоимости, надетый для представительства русскому царю. Бриллиантами были усыпаны пуговицы камзола, пряжки башмаков, ордена на груди, ножны и эфес шпаги. Сияние разлилось в полумраке осеннего дня, проникавшего отчасти лишь в помещение лаборатории. Среди живых русских лиц лицо короля было румяным, напудренным, глуповатым и бесстрастным. В дверях теснилась многочисленная свита. Не долее пяти минут длилось пребывание высоких гостей в лаборатории Орндорфа, но отданные царем распоряжения были тотчас исполнены.
Прежде всего лаборатория была поставлена на топливное и харчевое довольствие по гарнизонным нормам. Затем явились два картографа-поляка, молодой химик-немец и два русских солдата в помощь. Государь прислал в дар токарный станок и свой портрет, гравированный в Германии с портрета 1697 года, написанного после взятия русскими войсками Азова живописцем Кнеллером. Меншиков с дозволения царя разрешил Василию Татищеву трудиться в лаборатории нарвской до весны, представляя всякий месяц подробные отчеты. Брюс письмом просил немедля изучить взятую у шведов артиллерию, найти выгоды оной супротив нашей и все ему подробно описать, ибо имеет он, Брюс, повеление государя прибавить в Нарве и Петербурге военных снарядов до 7000 трехпудовых и 700 девятипудовых, а число артиллеристов умножить до 600 человек. Перед самым же Новым годом приехал из Москвы артиллерийский поручик Архипов. От него проведали нарвские ученые о том, что недавно на пути из Нарвы в Москву царь сделал остановку в Вышнем Волочке и осмотрел реки Тверцу и Мету, определивши соединить их, а там и Балтийское море с Каспийским, дабы путь был из Индии в Петербург, часть коего была пройдена от Твери купцом Афанасием Никитиным. Архипов взял несколько карт и поспешил в Петербург. Сказал только на прощанье, как торжествовала Москва 14 декабря. Государь-де въехал в Москву через 7 триумфальных ворот, из коих самые великолепные были сделаны пожалованным в генерал-поручики Меншиковым. Под дробь десятков барабанов ведены были по улицам генерал-майор Горн и с ним 159 плененных при Нарве офицеров, несено 40 знамен и 14 морских флагов, везено 80 пушек. При воротах звучали торжественные речи: митрополит Стефан Яворский, ректор Славяно-греко-латинской академии, начальники школ, учителя и ученики говорили слова поздравления Петру. И народ московский в первый раз мирился с нововведениями, изумленный видом пленных шведов и попранного их, доселе непобедимого, оружия.
Особенно радовала Василия Татищева присланная сюда, в лабораторию, стопа русских книг из Москвы. Усевшись за столом под портретом Петра, он с жадностью перелистывал страницы. Вот «Действо о семи свободных науках», изданное недавно. Это пьеса, разыгрываемая на сцене, но действуют в ней герои необычные: Грамматика, Риторика и другие науки. Монолог Грамматики, разъясняющей свои составные части, Вася декламирует вслух:
Просодия — часть грамматики, обучающая стихосложению:
Именно грамматика открывает пути ко всем иным наукам: «До протчих всех наук мног народ повела охотно».
Ночевали почти всегда прямо в лаборатории. Вечером приходила Марта, сестра учителя, разливала по чашкам душистый чай, который сберегла во время пожара, и Иоганн Орндорф, вспоминая нежданное посещение царя, говорил, смеясь:
— А что, Васенька, каков показался тебе король польский и курфюрст саксонский Август?
— Я ослеп, Яган Васильевич, от блеска бриллиантов. Как это он ходит в таком богатстве, по дорогам ездит, ведь даже один алмаз, коли упадет, убыток страшный. А сам король надутый и важный.
— То-то что надутый, — смеется от души учитель. — Ты, брат Василий, не разглядел с перепугу, что вместо брильянтов у короля стеклышки. Настоящие-то гарнитуры — бриллиантовый, жемчужный, рубиновый — хранятся в сокровищнице курфюрстов в Дрездене и практически никогда никем не надеваются, разве что невесть по какому изрядному случаю.
Марта стелет постели на низких дубовых скамьях, гасит свечу, и потом еще долго слышится из соседней комнаты ее молитва, звон убираемой посуды, шелест аккуратно укладываемых рукописей.
А утром, в шесть часов, когда еще темно за окнами, учитель и его люди снова работают. Василий внимательно изучает свежеизданный славяно-греко-латинский букварь своего московского знакомого директора типографии Федора Поликарповича Поликарпова-Орлова. Сей же автор издал и своего сочинения «Лексикон треязычный». На обложке красиво выведено новыми гражданскими литерами: «Алфавитарь рекше Букварь славенскими, греческими, римскими письмены учитися хотящим и любомудрие, в пользу душеспасительную, обрести тщащимся. 1701 год». Василия очень радует вступление к обоим изданиям, наполненное гордостью за «мудролюбивый русский народ». Как замечательно обыгрывает слово «слава» автор: «От Славы славенский и род, и язык преславное свое начало восприяша, а язык наш славенский славе соименный, яко поистине отец многих языков, благоплоднейша. Понеже от него аки от источника неисчерпаема, прочим многим произыти языком, сиречь польскому, чешскому, сербскому, болгарскому, литовскому, малороссийскому, и иныи множайшим, всем есть явно. Немалую же и отсюда наш язык славенский имеет почесть».
Учитель одобрил начатый Василием Татищевым в особой тетради лексикон многих слов, названий, понятий. И посоветовал изучить со вниманием поликарповский «Лексикон треязычный, сиречь речений славенских, еллиногреческих и латинских сокровище из разных древних и новых книг собранное и по славенскому алфавиту в чинах разложенное», ибо содержит он многие понятия, впервые в литературную речь автором введенные.
Рассматривал Василий и светские трактаты об иконописании и музыке, появившиеся в середине прошлого века. Все живое воплощаться должно живоподобно, — указывается в них. В интересной форме письма к другу своему Симону Ушакову пишет Иосиф Владимиров «Послание некоего изуграфа Иосифа к цареву изуграфу и мудрейшему живописцу Симону Федоровичу». Среди книг находит Василий уже знакомые ему «Вертоград многоцветный» Симеона Полоцкого и просветительские труды Николая Спафария. Среди иноземных — книга на французском языке философа Рене Декарта «Рассуждение о методе». И язык французский Василий непременно решает изучить в будущем. Внимание его привлекает «школьная драма, что представляется действием благородных великороссийских младенцев в новосияющих славяно-латинских Афинах, в царственном богоспасаемом граде Москве». Читает он названия современных пьес: «Ужасная измена сластолюбивого жития с прискорбным и нищетным», «Сципио Африкан», «Владимир», «Освобождение Ливонии и Ингерманландии отечества россияа», «Божие уничижителей гордых уничижение» — в них история всемирная и отечественная и современные события.
Так в трудах вседневных проходит зима 1704/05 года. Весной были отосланы Брюсу подробные отчеты об артиллерии шведской. В апреле рядовому драгунского полка Василию Татищеву предписано ехать немедля в Полоцк для вступления в полк. Простившись с учителем и его сестрою, оседлав верного Кубика и снарядившись, Василий отправился в путь. Уезжая, просил учителя сохранить его тетради и книги.
По дороге заехал он во Псков и обнял тут, не ведая, что в последний раз, своего доброго отца, разводившего за Великой аптекарский огород. Побывал в родных Боредках, где был холодно встречен мачехою и душевно — няней Акулиной Евграфовной, поселившейся в старой школьной комнате вместе с Никифором и Прасковьей. Так втроем и проводили они до околицы дорогого Васеньку. А он не утерпел, заглянул еще в Выбор, что на речке Милье. Отыскал залившуюся слезами тетушку свою, жену дяди Федора Алексеевича, узнал, что приемный сын их Степушка, он же Степан Васильевич Татищев, служит в Новгородском полку, о чем писал недавно из Польши, и был уже ранен в бою. Узнав от Василия, что Федор Алексеевич ее жив и храбро бился со шведом под Нарвою, усадила племянника за самовар, велела вычистить и накормить коня, упрашивала заночевать, HQ. Вася торопился в полк. И к вечеру того же дня въехал уже в Полоцк.
Еще переезжая по мосту Западную Двину и любуясь вставшими перед взором храмами, Василий вспомнил слова из старинной «Повести временных лет» XII века: «В лето 862 прия власть Рюрик и раздай мужем своим грады: овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро». Самый старинный город западнорусских земель, живая история Отечества взволновали сердце и ум. Полк, куда спешил юный драгун, стоял в старом замке, на левом берегу реки Полоты, впадавшей здесь в Западную Двину. Тут нашел он брата Ивана, с которым не виделся целую зиму. Они долго говорили об отце, о родных местах. Потом Иван заснул, а Василий раскрыл тетрадь и стал записывать историю этого замка, куда забросила его судьба. Он писал о легендарном полоцком князе Рогволде и дочери его Рогнеде, о киевском князе Владимире Святославиче, двинувшем свои рати на Полоцк, чтобы овладеть Рогнедой, о смерти Рогволда в бою и насильственной женитьбе на дочери его князя Владимира. Как пыталась она убить немилого мужа и была за то отправлена обратно в полоцкую землю с малолетним сыном Изяславом. Изяслав и внук Рогнеды Брячислав выстроили этот замок на высокой горе над Полотой, и уже сын Брячислава, знаменитый полоцкий князь Всеслав окончательно порвал с Киевом и стал полностью самостоятельным. Тогда-то и поднялся в Полоцке огромный Софийский собор, который византийские мастера строили 22 года. Вспомнил Василий и Спасскую церковь, связанную с именем замечательной просветительницы XII века Евфросиньи Полоцкой.
Василий успел в свой полк как раз накануне выступления в поход. Сам царь Петр, остановись в небольшом доме, где жил перед уходом в Москву Симеон Полоцкий, созвал военный совет для обсуждения дальнейших действий. Совещались Шереметев, Огильви и Репнин, соединившиеся в Полоцке. Прежде всего Петр повелел под страхом смертной казни запретить войску обижать жителей. Генерал-фельдмаршалу Шереметеву положено в военном совете идти с генерал-поручиком Чамберсом и Розеном в Курляндию на Левенгаупта, чтобы как можно скорее отрезать его войска от Риги. Для скорости идти решено одной только коннице в 11 полков.
Всего этого Василий Татищев, конечно, не ведал. Он просто шел в походной верховой колонне, терпел и голод, и усталость. Конь его ступал по белорусской земле, по литовским дорогам. Полк шел по пятам армии Левенгаупта, выполняя повеление Петра: если Левенгаупт засядет в Митаве, то осадить ее. Получив известие, что Левенгаупт вышел из Митавы, оставив там небольшой отряд, Шереметев направил к Митаве генерал-майора Родиона Боура с 1400 конных. И вновь Василий Татищев оказался в числе оставшихся с армией Шереметева. Он узнал лишь о победе Боура, приведшем в русский лагерь 6 пленных офицеров, 72 унтер-офицера и рядовых; 8 знамен шведских и две пушки — таковы были трофеи. Снова началось преследование по дорогам Курляндии, пока не остановились на возвышенной Мур-мызе, отрезая дорогу Левенгаупту на Ригу и в Митаву и вынуждая его тем самым к сражению. В Митавском замке укрепился сильный шведский гарнизон и находился артиллерийский магазин.
Сражение началось 15 июля 1705 года. Когда рассвело, Василий Татищев увидел прямо перед собой, в полуверсте, синие цепи шведской конницы, на левом фланге — большой обоз, полуукрытый в ольховой роще и защищенный земляным валом. Немедленно ударили шведские пушки и ружья стрелков, засевших на высотах. Первые пули просвистели над головами драгун. По команде полк пошел в атаку. Василий пронесся с ходу сквозь неприятельскую цепь, повернул коня и с тыла врезался в гущу рубки. Он увидел бледное лицо высокого шведа, свалившего палашом двух наших драгун и оборотившегося к нему. Закрываясь саблею от удара, Василий заметил, как бросился между ними Иван Татищев и, умело отразив удар врага, скинул того ударом сабли наземь. В ту же секунду над головой Ивана взметнулась чья-то рука, и Василий, не помня себя, ударил по этой руке, которая вместе с саблею полетела под ноги его коня. В бешеной свалке, отбивая удары, Василий следил только за тем, чтоб не исчезла с глаз его фигура брата. Звон сабель, пистолетная пальба, крики и брань на всех языках, ржанье коней — все смешалось. Разрядив пистолет в мелькнувший перед глазами синий мундир, Вася услыхал предостерегающий крик брата и, оглянувшись, увидел скакавшего прямо на него усатого шведского рейтара с поднятым над головою палашом. В этот миг, отражая чей-то удар, он почувствовал, что сабли более нет в руке. Швед был в десяти саженях и, как показалось Васе, улыбался (или крик искажал его рот). «Вот и все», — мелькнуло в голове, но руки сами собою подняли от седла увесистый ствол ручной драгунской мортиры. Сильно ударило в плечо, пламя ожгло ресницы. Шведский конь взвился на дыбы, сбросил всадника в трех шагах от Василия.
Полк Асафьева смял левое крыло шведской конницы и, несмотря на приказ оставаться на месте, бросился к обозу. Драгуны спешились, сбили охрану и принялись грабить шведский обоз. Один только эскадрон, послушавшись команды, остался возле пушек. Сам Асафьев лежал на окровавленной епанче с разрубленным плечом. Его подняли и в сопровождении десяти всадников понесли туда, где был командный пункт Шереметева. Оттуда скакал уже со своей свитой начальник всей царской гвардии генерал-поручик Иван Иванович Чамберс, он же шотландец на русской службе Джон Чамберс, честный, как все шотландцы, преданный, как все шотландцы, дружный с Огильви и всеми Брюсами.
— Вернуть полк от обозов! Охранять пушки, глаз не спускать… Ты, — ткнул пистолетом в грудь поручика, — ты командир, отвечаешь мне за левый фланг! — И ускакал туда, где кипел бой.
Василий не помнил, как наступил вечер, как брат пытался заставить его есть солонину и лечь отдохнуть. От обозов слышались пьяные крики, в голове гудело. Лишь под утро он забылся сном, но тотчас же крики «Шведы идут!» прогнали сон. Он вскочил в седло щипавшего траву Кубика, сжимая в руке шведскую саблю. Холм, на котором они находились, был со всех сторон окружен неприятельской пехотой. Поручик, оставленный за командира, приказал развернуть пушки. Все тринадцать ударили ровным залпом, в другой раз не успели зарядить: враги нахлынули сзади, завязалась рукопашная. Не успевший сесть в седло Иван Татищев швырнул в голову наседавшего на него с саблею шведа пустой ящик, подхватил упавший пистолет, выстрелил в грудь другого. Покачнулся, поискал глазами брата, упал, зажимая окровавленный бок мундира. С диким криком Василий принялся рубить и крестить саблею перед собой, пробиваясь к брату. Упал пронзенный пикой поручик, русских оставалось у орудий не более пяти человек, но бились все отчаянно, и никто не помышлял о сдаче в плен. Их стаскивали с коней, рубили саблями. Кубик взвивался на дыбы, всадник размахивал саблею уже один. Разом грянуло со всех сторон несколько выстрелов, и последнее, что увидел Василий, была его бегущая кровь из груди на конскую гриву…
Из 7000 шведов, вышедших на поле брани, в Митавский замок вернулось три тысячи. Ночью Левенгаупт скрытно выступил из Митавы на север и, пройдя спешно 40 верст, заперся в Риге. Вскоре под ударами двух пехотных и одного драгунского полка (под началом бомбардирского капитан-поручика Керхина и полковника Балка) сдалась крепость Бауска. Путь в Польшу на сближение с армией Карла был свободен, но Петр решил иначе: он указал дерптскому коменданту Нарышкину взять инженеров и ехать от Пскова до Смоленска, дабы сделать линию обороны от реки Великой до Днепра, защитить броды, а дороги направить в болота, коли вздумает король шведский двинуть полки свои на Москву…
Александр Васильев, двадцатилетний крестьянин из подмосковного сельца Болдино, одетый в драгунский солдатский мундир, попал в Литву в первый раз. 1 сентября попрощался он с матерью и сестрою, а через три дня подъезжал уже к Вильне. В версте от города велено ему было сыскать жилье для постоя его господина — поручика драгунского полка. Поручик доставлял русскому гарнизону в Вильне, коим командовал князь Аникита Иванович Репнин, конную артиллерию из Москвы. По передаче оной указано ему было, господину поручику, дождаться приезда государя из Варшавы и Гродно, где он изволил делать войскам русским смотр.
Жилье для поручика Васильев нашел скоро: на высоком берегу реки Вильны стояла чистая и пригожая деревушка, где жили литовские рыбаки. Хозяин Ионас Каушакис немного разбирал русскую речь; его дом был на самом берегу, у обрыва, за домом — небольшой сад, деревья сгибали ветви под тяжестью антоновки, которой уродилось в этот год несметное множество. Хозяйка — ее Васильев назвал сразу Эльзой Михайловной — весь день хлопотала то на огороде, то возле коров, то у печи. Быт был здесь знакомый, крестьянский, и Александр с удовольствием включился в него, помогая хозяевам то тут, то там. В конце деревни возвышался кисличный костел, темно-красный, с двумя острыми главами. Оттуда ввечеру доносились незвучные отрывистые удары колокола.
Вот и нынешним вечером едва отзвонил колокол, как на дороге, ведущей к дому, показался русский офицер верхом на коне. Здешние дома не имели, и то было непривычно россиянину, ни прясла, ни ворот, ни калитки, а поэтому всадник виден был издалека. Конь буланой масти шел веселой рысью, спрыгнувший с седла офицер был худощав и довольно высок, из-под шляпы видны были темнокудрявые волосы, по-юному сияли карие глаза из-под широких дуг черных бровей, только черты лица, несмотря на округлую их приятность, стали как-то жестче и серьезнее. Офицер выглядел совсем ровесником Васильеву, которому отдал поводья: «Поводи малость Кубика, не спеши разнуздывать, Александр!» — и поспешил в дом. «Слушаюсь, Василий Никитич», — отозвался Васильев, поглаживая бархатистую шею коня, косившего умным глазом в сторону уходящего хозяина.
Татищев, — а это был он, — чуть прихрамывая, вошел в горницу, умылся, плеснув в лицо несколько пригоршней студеной воды из медной лохани, утерся льняным лоскутом и прилег на широкую лавку у высоко поднятого окошка. Сентябрьский вечер был сух и тепел, стояла тишина, только слышно было, как журчит река под обрывом да падают за домом тяжелые яблоки. Легко и грустно думалось в такие мгновения о пережитом.
…О том, чем завершилось то памятное сражение под Мур-мызой в Курляндии, Василий Татищев узнал нескоро. Девять суток был он без памяти, а когда очнулся, увидал над собою незнакомое и юное лицо монахини в черном покрывале, и подумалось бы непременно, что уж сие в иной жизни вершится, но глаза монахини были такие сострадающие, синие, земные, что вера в жизнь возвратилась. Еще день молчала его сиделка, принося питье и пищу, потом, уступая его настойчивым расспросам, объяснила, что находится он в Смоленске, в монастыре, тут же и брат его в соседней келье лежит и еще трое драгун и что говорить много господину офицеру не должно, понеже слаб он и саблею поранен жестоко. Когда девушка вышла, Василий, превозмогая боль в груди и в ноге, приподнялся и задвинул подальше в угол стоявшую рядом с его ложем икону: больно страшен казался темный лик святого. Потом попросил поднять маленькое оконце наверху, чтобы поболе было воздуха в тесной келье. Когда вдвоем со старцем монахом девушка снимала с груди окровавленную повязку, Василий потерял сознание…
Шло время, и молодость возвратила силы. Он уже ходил, опираясь на палку, ухаживал за старшим братом своим Иваном, насквозь простреленным шведскою пулею, но тоже медленно поправлявшимся. Он знал уже, как выручили их тогда подоспевшие пехотинцы генерала Чамберса, как, признав за убитых, везли на подводе до самого Полоцка, куда велено было доставлять для опознания павших дворян, как верный конь его Кубик, переданный другому драгуну, ушел за ним, Василием, и нагнал его почти у самого Полоцка, не отходя более от подводы. Лекарь из немцев, осматривавший убитых, по счастью, определил братьев Татищевых живыми, и они двинулись с обозом раненых в Смоленск, на древнюю землю их предков, что когда-то княжили здесь. Два года минуло с той поры, а в памяти все светло, словно вчера было.
Вскоре они с Иваном так окрепли, что сумели отправить письмо во Псков отцу. Письмо долго бродило по городам и весям, покуда сыскало Никиту Алексеевича. Ответ из Болдина привез статный и ловкий парень Александр Васильев, коего отец посылал состоять неотлучно при раненых сыновьях своих. Отец писал, что много работает, обстраивает Болдино, особливо обсерваторию, памятуя, как она любезна Васеньке, много новых хозяйственных служб завел. Помогает ему в работе подросший Никифор, а дочь Прасковьюшка по весне огород засевает сама и цветники тоже. Извещал отец детей своих, что наведал его в Болдине бывший проездом сам генерал-фельдцейхмейстер Яков Вилимович Брюс и утешал его надеждою, что оба сына Татищевы живы, а за подвиг их произведены государем в чин поручиков. Брюс интересовался картами уезда, составленными еще Орндорфом, астрономическими приборами, много говорил о родном своем Пскове. И оставил им, Брюсом, изготовленную мазь на соке сосновом, что сабельные раны залечивает.
Братья перечитывали письмо отцово по многу раз, а мазь земляка-генерала очень помогла Василию излечиться от раны на груди. Яков Вилимович ехал через Болдино в пожалованное ему за службу царем именье Глинки, что на реке Клязьме в сорока верстах на восток от Москвы. Тут же, рядом, заведен был по цареву указу завод для выделки лосиных кож на армейскую амуницию. А из брюсовых Глинок пошли гулять по Московии страшные и диковинные легенды о чудесах, заведенных там «колдуном-генералом», хотя сам «колдун», бывший постоянно при армии, наведывался в деревню свою лишь случайно. И Василий загорается мечтою побывать в диковинном подмосковном имении знаменитого своего земляка.
Из новостей, привезенных в Смоленск тогда Васильевым и сообщенных в других письмах от отца, узнавали братья Татищевы о том, что во исполнение указов Петра в Псковском уезде ткут и шелком вышивают знамена для судов русских, что по рекам и озерам ходят, ибо отныне все речные суда должны плавать под флагом. К походной армейской канцелярии повелено брать с 20 дворов по человеку в подмосковных городах Дмитрове, Переяславле-Залесском, Рузе и Звенигороде, и из Татищевой дмитровской деревеньки Горки ушел к войску крестьянин Иевлев. Наладил Никита Алексеевич у себя в Болдине тертый табак производить, тоже царев указ исполняя: на фунт табаку добавляется по фунту и 38 золотников золы, бумаги на обертку 56 золотников, и продает оный табак по 18 копеек за фунт. Поведено также для каменного строения в Кремле и Китай-городе везти в Москву камень и песок из городов, за сто верст отстоящих от оной. Так что Никита Алексеевич весь в заботах пребывает, но паче всего за сынов своих рад, что славный род Татищевых не срамят на поле брани.
Помнит Василий и книги на греческом, латинском и иных языках, что сыскал, в подвалах монастыря в Смоленске. Настоятель гневался, что богослуженье поручик Татищев пропускает, а тот весь ушел в чтение. Еще бы: ведь тут оказались неведомо как попавшие в подвалы «Ораторские разговоры на латинском языке», «Книга действа Александра Македонского о войне», «Книжка метафизика, рукописная на немецком языке», «Книга лифляндская геометрия», «Книга письменная, морская, переведена с шведского языку 1701». Все это скрашивало монастырское унынье. Василий ухаживал за медленно выздоравливавшим Иваном и вновь углублялся в книги. По счастью, и походная сумка, притороченная к седлу, не успела пропасть: ее принес на себе верный Кубик, за которым теперь имел добрый присмотр Александр Васильев. Парень он оказался сноровистый, привозил из города припасы съестные, иной раз тайком и вина, а главное — доставлял свежие новости. Братья перечли множество найденных здесь курантов иноземных и календарей: «Куранты польские», «Гамбургские ведомости», «Куранты, или газета италианская», «Лондонские ведомости с переводом, что происходит в парламенте». Александр привозил и петровские «Ведомости», особенно радовавшие. Читалась почасту «Тетрадка на немецком языке о употреблении лекарства от разных болезней, печатная». А «Ведомости» сообщали, что указом царя по собственному его величества плану на Москве, при реке Яузе, строются первая в России военная госпиталь, а при ней — иностранные лекаря и театр анатомический и еще ботанический сад.
Царь Петр приехал в Смоленск 1 февраля 1706 года и был тут три дня. Помнит Василий, как пошли тогда по городу слова государя о зверствах короля Карла, чинимых над пленными русскими солдатами, и все оттого только, что пожелал он, Петр, иметь порт на Балтийском море, не помышляя никогда ни о каких завоеваниях. Уже похвалялся Карл публично, что говорить о мире станет с царем лишь в Москве, уже, повергший Польшу, готовился он к вторжению всею армией шведской в Россию.
15 марта 1706 года (этот день запомнил Василий Татищев на всю жизнь) царь Петр Алексеевич вновь приехал в Смоленск. Повелено было формировать новые драгунские полки из разночинцев и обучать новобранцев драгунскому строю, а для того сыскать среди раненых драгун тех, кто опыт имеет. Десять поручиков были отобраны в Полоцке и в Смоленске, в числе их — поручики Иван и Василий Татищевы. В тот же день явились они к коменданту Головкину принимать новобранцев, в тот же день увидели Петра, поздравившего их поручиками и повелевшего немедленно учить новиков и укреплять их силами Смоленск. Из рук царя принял Василий чертеж кронверка с фланками, который надобно было соорудить перед мостом, а по сию сторону — бруствер. Под семью башнями у Днепра царь указал сделать пороховые погреба, посад перенести в другое место, ибо вернее всего король шведский на Москву прямым путем пойдет.
С этого дня братья виделись редко, занятые с утра до вечера множеством дел. Василию пришлось обучать солдат, ремонтировать артиллерию, организовать производство рогатин и рогатинами и косами вооружать крестьян, ибо, с легкого слова царя, «все, что может колоть, то уже пика». На дорогах, ведущих к Днепру, делали засеки и завалы. А то и просто, выполняя поручение, скакал Василий на верном Кубике в сопровождении Александра Васильева из Смоленска в Новгород, где дяде своему воеводе Ивану Юрьевичу передал письмо царево о немедленном разыскании, «кто бил инженера Бреклина».
Летом сформированный и обученный новый драгунский полк выступил из Смоленска в Москву. В нем — оба Татищевы, командирами рот.
Одно событие перед отправлением оживило новой силой деятельную натуру Василия Татищева. В конце апреля в Смоленске с паперти древнерусской Свирской церкви дьяк из Петербурга читал громогласно царский указ о затмении Солнца, долженствующем быть первого мая 1706 года. «И дабы народ сего затмения не страшился, а кто где обломок стекла или кусок слюды сыщет, коптил бы его дымом и глядел бы сквозь его на Солнце… А кто криком кричать станет или поносные речи на государя поведет, того бить батогами», — разносились слова указа.
Очень печалился тогда Василий, что нет рядом с ним доброго его учителя, что нельзя настроить те великие трубы астрономические, какие установлены в лаборатории в Нарве или хотя бы в Болдине. Он раскрыл бывшие у него книги, сам рассчитал время полного солнечного затмения для Смоленска и сколь долго диск солнечный будет пребывать в тени. В тот день, поднявшись на заре, отправились братья за Днепр, захватив с собою какие нашли вспомогательные средства: флаг на высоком шесте для наблюдения перемен ветра, зажигательное стекло, секстант, трубку с цветными стеклами, термометр. В 9 часов утра начали наблюдения. В 11 часов 55 минут 30 секунд наступила внезапная темнота. В 12 часов 8 минут 30 секунд Солнце вновь заблистало. В Смоленске явился к Татищевым сам архиерей выговаривать их бесовские затеи. А в тетрадь записал Василий свои впечатления: «Затмение — потемнение, помрачение или отъятие света от какого тела, точно разумеется о планетах и звездах, когда одна другую заслонит и свет солнечной на оную пресечет, которое хотя часто междо телами случается небесными и острономами чрез инструменты видятся или вычитаются, нам же солнца и луны видимы бывают. Солнечное, или паче Земли затмение, бывает, когда Луна, прямо междо Земли и Солнца став, луч на землю отимет… Но говорят, иногда затмение и помрачение ума, оное токмо сие слово образное, а точно сказать — повреждение, ибо ум сила души…»
Как ни торопились в Москву, а не мог Василий не заглянуть в Лужецкий монастырь в Можайске и хотя бы полчаса не порыться в пыльных листах летописей. Отсюда пошли на Борисов-городок, где поручик Татищев, пренебрегая отдыхом, зарисовал план этого удивительного города-крепости, сооруженного Борисом Годуновым в 1598 году: уж больно хороша была тут столпообразная невиданная по архитектуре каменная церковь, крытая шатром с маленькой золотой главкой на самом верху. Летопись можайская говорила о том, что строил всю эту красоту великий русский городовой мастер Федор Конь. И вписал Борисов-городок Татищев в заветную свою тетрадку.
Пришли тогда в Москву и стояли неделю, ожидая, кто будет назначен командовать полком. Братья получили дозволение поехать в Болдино, к отцу. И не успели… Горестная весть ждала их: Никита Алексеевич внезапно скончался посреди трудов своих. Нашли его поутру уронившего голову на незаконченный чертеж кремлевского укрепления, с карандашом в руке, у сгоревшей до основания свечи. А братья поклонились отцу и отдали честь старому солдату возле свежей могилы на погосте Рождествено, где стояло на большом кресте имя их матушки Фетиньи Андреевны. В Болдине уже хозяйничала мачеха, описывая имущество да запечатывая амбары и погреба. Плакала почти совсем оглохшая старая нянька Акулина Евграфовна Иванова. Семнадцатилетний Никифор сразу повзрослел: на него теперь ложилась забота о сестре, о доме. Недолгим было свидание на этот раз. Братья уехали в Москву, в полк.
Тут их ждала новость хорошая, ибо командовать полком Петр поручил своему близкому человеку, прекрасно знавшему Татищевых. Это был руководитель Поместного приказа Автоном Иванович Иванов, тотчас пригласивший братьев в свой старый дом на Ваганькове. Дом как-то опустел: Варенька вышла замуж за пехотного поручика Глинского и переехала в его дом в Замоскворечье; жена Автонома Ивановича зимою умерла. Но зато как обрадовалась Лизанька Иванова появлению в их доме милого ей Васеньки да еще в мундире драгунского поручика! Сколько было вопросов и радостных восклицаний, а Василий поведал Лизе свою сокровенную мечту: изучить артиллерийское дело до тонкостей, чтобы можно было сдать экзамен на чин капитана артиллерии. Лизанька ахнула от изумления — ведь таковой чин имел сам государь! Спросившись у отца, Лиза поехала тогда с Васей смотреть, как укрепляют Кремль. Много нового было кругом: вокруг Красной площади сосредоточились в изобилии торговые и общественные учреждения. Вот оно — у самого рва, за Никольскими воротами, — деревянное здание «Комедийной хоромины» — первого русского общедоступного театра! Вот тут, он знает, возле Спасского моста, где стоит здание книжной лавки Василия Киприанова, — первая русская публичная библиотека. Вон — Главная аптека, к ней пристроен трактир-клуб, или австерия — пей чай или пиво и читай на здоровье «Ведомости», первую русскую печатную газету. Рвы вокруг Кремля, осушенные еще при Алексее Михайловиче, вновь заполнились водою; расширялись бойницы в стене кремлевской и в стенах Китай-города. Повсюду видно было активное каменное строительство домов на месте прежних, деревянных; пепелища больших кремлевских пожаров еще не исчезли совершенно.
Вошли в библиотеку. Из свежих «Ведомостей» узнали о приезде государя в Киев 4 июля, о том, что войска русские также идут к Киеву под началом Огильви и Чамберса. Писали «Ведомости» и об ученом монахе из Киева Феофане Прокоповиче, постигавшем науки в Киево-Могилянской академии, а потом в Польше и в Риме. Феофан Прокопович сказал свою известную и гордую проповедь, приветствуя в Киеве приезд Петра. Тут же было напечатано пожалованье бомбардирскому капитану Петру Алексеевичу чина полковника, сделанное князем-кесарем Федором Юрьевичем Ромодановским.
Облик Лизаньки, столь ясно выглянувший из тумана прошлого, вновь теряется, и Василий Татищев вспоминает выступление полка Автонома Иванова из Москвы. Лиза прощалась с отцом и с ним, и в глазах ее стояла недетская уже грусть. Покинув Москву, шли длинными маршами с поспешением: полагали тогда, что Карл, король шведский, двинет войска на Украину. В Киеве все свободное время, которое давал ему добрый Автоном Иванович, употреблял Василий для знакомства с городом. Впрочем, то же было необходимо и по службе. Киев надо было укреплять. И его укрепляли. Строили рвы и насыпи возле Киево-Печерской лавры. Ставший в том году светлейшим князем, Александр Данилович Меншиков, о безумной отваге которого слагали легенды, самолично распоряжался укреплением города. Говорил, гарцуя на коне перед полками: «Не знаю, как его величеству государю понравится здешний город, а я в нем не обретаю никакой крепости, хотя ездил вокруг Киева, также около Печерского монастыря и все места осмотрел. Посему трудиться надобно не покладая рук».
Запомнилась еще бывшая тогда же в Киеве свадьба князя Меншикова с Дарьей Михайловной Арсеньевой, одной из трех сестер Арсеньевых, состоявших при сестре царя царевне Наталье Алексеевне. Вечером взлетели в небо потешные ракеты фейерверка, за что, сказывают, после царь пенял своему любимцу. Наутро Василий Татищев, как командир роты, получил только что утвержденный светлейшим князем «Артикул краткий» — наставление для обучения драгун военному ремеслу: как правильно организовать атаку, как вести себя на территории союзных России государств (за насилие, мародерство, поджоги — смертная казнь). «Артикул» провозглашал: «Кто к знамю присягал единожды, у оного и до смерти стоять должен»; «Оной, кто крепость без нужды сдаст, голову потеряет». В октябре вновь озарилось киевское небо ракетами: Меншиков одержал великую викторию над шведами под Калишем — 1800 шведов попало в плен, потери русских — 80 убитых и 320 раненых, в числе раненых — сам Меншиков, рубившийся в гуще боя…
И посреди каждодневных забот и трудов в полку выкраивает драгунский поручик Василий Татищев минуту свободы и торопится обозреть Софийский собор и Лавру, со стен которых глядит на него таинственно одиннадцатый век. Он тогда в Киеве переписал для себя древнерусский кодекс законов «Русская правда» Ярослава Мудрого и «Судебник царя Ивана Васильевича» и начал составлять к ним примечания. А какие знакомства сохранились в памяти от посещения Киево-Могилянской академии! Открытая за 22 года до воссоединения Украины с Россией, академия вобрала в себя лучшие черты слагавших ее двух старых киевских школ: братской школы Киево-Богоявленского братства и школы Киево-Печерской лавры, основанной в 1631 году киевским митрополитом Петром Могилой. В академии учились 12 лет, а преподавали в ней самые любимые Татищевым предметы: славянский, греческий, латинский и польский языки, грамматику, риторику, философию, арифметику, геометрию, астрономию, музыку, богословие. Правда, насчет последнего Василий всегда слыл вольнодумцем, но ведь сколько было иного, подлинного знания. Познавая Киев, в то же время живо интересуется он и случившимся осенью 1706 года наводнением в Петербурге, когда по улицам нового города плавали на лодках, а вода в покоях много дней стояла на 28 дюймов.
Часто уезжал из полка в Москву по приказным делам Автоном Иванов и почти всегда брал с собою Василия, ибо никто точнее и сноровистее не мог выполнить сложное поручение, чем молодой поручик. Вскоре получает он за службу и первое пожалованье: сельцо о восьми крепостных душах в четырех верстах от Ракова монастыря, близ городка Зубцова в Тверском краю, место болотистое, но не столь далеко расположенное от старых татищевских мест в Клинском и Дмитровском уездах. Один из восьми крестьян был под судом, и Татищев добивается в Поместном приказе его освобождения. «Вина» несчастного состояла в том, что желал он обучать грамоте сына. «И крестьян хочу видеть умными и грамотными», — скажет тогда в суде поручик Татищев.
В декабре Василий вновь скачет из Москвы в Киев, ведя с собою в полк 198 драгун, и 24 декабря в Киеве передает письмо от Автонома Иванова в руки царя, прибывшего в Киев вместе с царевичем Алексеем. В письме Иванов указывает имя начальника пополнения: «Отпущены сии драгуны с Татищевым…»
В новом году объявлено зарывать хлеб в ямы и прятать его в лесах, дабы неприятелю, коли пойдет на нас, ничего не досталось. Много раз теряли русские войска артиллерию из-за плохой маневренности. Теперь князь Меншиков предлагает создавать летучие отряды — корваланты, легко меняющие свое нахождение и возникающие то в тылу, то перед фронтом врага. Брюс подумывает то же сделать с артиллерией: пушки должны быстро перемещаться лошадьми. Брюса любят в армии. Огильви отставлен, но Брюс не Огильви. Хоть отец шотландец, но сам Брюс — русак, пскович. Не зря среди солдат ходит присловье: «Репнин — господин, Меншиков — из денщиков, а Брюс — рус». Татищев изучает конную артиллерию и в то же время получает от Петра Матвеевича Апраксина две латинские книги, переданные тому самим государем, — чтобы он, Татищев, немедля доставил сии книги для перевода в Москву старцам Лихудьевым. Обоих — старшего Иоанникия и младшего — Софрония — Василий Татищев хорошо знает по Славяно-греко-латинской академии, они, греки, ввели курс латинского языка в академии и первыми стали преподавать пиитику…
Раздумья Татищева прерывает стук в дверь. Эльза Михайловна зовет ужинать. У стола хлопочет уже дочь рыбака Вильма, светловолосая, с тонкими чертами розового личика, голубоглазая. Василий кличет своего человека, и вместе с Александром они садятся за стол. На столе дымится аппетитный кугель — запеченный ржаной хлеб с мясом. Напротив усаживается хозяин дома рыбак Ионас Каушакис, рядом с ним, не поднимая глаз, — Вильма, Эльза Михайловна присаживается у краешка стола.
— Как долго еще будет у нас господин поручик? — спрашивает она.
Поделиться книгой: