Лабиринт кочевников

– Ну, у людей работа будет, – пожал плечами Климов. – Разве плохо? Ты ведь на них тоже заработать сможешь?

– Я-то? – выпучила глаза Татьяна. – Ну, разве что на водке! Рабочих они откуда возьмут? Завозить придется, вот откуда. Так я с того завоза больше потеряю, чем заработаю. Как подумать, так недаром люди про бандитов говорят. Только вроде тихо в городе стало, и опять на тебе.

Она сняла с огня яичницу, ловко разделила ее на две части и разложила по тарелкам. Ян тем временем нарезал хлеб, достал из холодильника новую банку соленых помидорчиков, выставил на стол бутылку виски. Пока Татьяна возилась с твердым польским сыром, Климов включил телевизор.

– А про чертей не вспоминают больше? – поинтересовался он, усаживаясь за стол.

– Про каких?.. – обернулась женщина. – А, ты про чепуху про эту… Да вроде нет. Я, по крайней мере, ничего такого не слышала. Мало ли что кому привидится! Наши в любую чушь поверить готовы – чем еще заняться? Сидят все, в ящик пялятся или водку пьют. Это ж Заграйск! Летом тут как-то жить можно, а зимой хоть ложись да помирай, вот и молотят языками.

Климов понимающе кивнул. Здесь, в самой что ни на есть провинциальной глуши, люди и впрямь казались наивными, как дети. В мэры вечно выбирали проходимцев, умеющих развесить по ушам полтонны макарон, ворам – прощали, «лишь бы свой», а уж что касается слухов и суеверий, этого здесь было в избытке.

Все это он прекрасно знал, знал давным-давно, но все же приехал почему-то именно сюда. Почему? Да потому, наверное, что если уж куда-то и бежать от страха смерти, так только в собственную юность. Туда, где ни о каких страхах не думалось вовсе… Сейчас, глядя на плотную фигурку Татьяны, на ее руки с аляповато накрашенными ногтями, Ян подумал, что был, как видно, в этом его бегстве какой-то промысел. За окном синело, появились уже первые снежинки, и от этого предчувствия вечера Яну стало уютно, будто все его дурные мысли собрались да уползли тихонько за порог.

– Но вообще, конечно, Заграйск у нас городок интересный, – произнесла Татьяна, – вроде как и заштатный, да? – но чудес тут немало происходило. Я, когда в школе училась, классе в третьем-четвертом, была у нас на соседней улице старушка одна, бывшая учительница. Она еще со мной математикой занималась. Так вот она рассказывала, что в сороковые годы, сразу после войны, появлялись тут какие-то чужие люди, то ли цыгане, то ли еще кто – они за деньги крыс выводили… И народ их почему-то колдунами считал. Ведьмаками, что ли. Вроде как вылечили они кого-то от туберкулеза, а одному офицеру, фронтовику, осколки из головы достали – ни один врач ему помочь не мог, никто и не брался даже.

– А куда потом эти цыгане делись? – с усмешкой спросил Климов. – Милиция забрала?

– Нет, не милиция. Исчезли они в один день, ушли куда-то. Говорили, будто на карьере их видели в последний вечер, но что они там могли делать? Карьер до середины пятидесятых не работал, это я точно знаю.

– Что-что? – Ян слегка поперхнулся, закашлялся, потянулся к бутылке минералки. – На карьере? Слушай, я давно еще слышал, что карьер этот ваш – какое-то дурное место. И аварии там были, и людей насмерть засыпало… Правда, что ли?

– Так там зэки работали, – отозвалась Татьяна, с тревогой глядя на Климова. – Постучать?.. По спине, говорю, стукнуть?

– Нет, нормально… Нормально все, – Ян открыл наконец виски, плеснул в рюмки. – Про зэков я и не знал. Но у них же вроде дисциплина должна быть, охрана там, все вот это вот. Разве нет, а?

– Да на них всем плевать было! Что ты… Ну, угробятся двое-трое – какая разница? У нас все прекрасно знали, что к карьеру лучше не подходить. И к тому же цементный завод в Константиновке то и дело на ремонт закрывали – завод старый, его до революции еще построили, – а карьер тоже стоял. Там еще такое дело было: когда я малая совсем была, двое парней с Привокзальной пошли зачем-то на карьер и пропали. Искали их, зэков туда-сюда мотали, да только не нашли ничего. А через год раскопали кости в тряпье – по одежде их и узнали, – только вот кости-то не целые были, а на куски порубленные! Конечно, на зэков все и свалили, да народ не верил. Темная история, много тогда слухов всяких ходило. О маньяках в то время не знали, не было такого, сам понимаешь. Так бабки старые про каких-то людоедов вспомнили, вроде как бывало тут уже подобное.

Ян слушал подругу с большим интересом, позабыв даже про остывающую яичницу. Карьер вдруг стал казаться каким-то мистическим местом. Что там, черт возьми, происходило – бесчинствовала темная сила?..

Историю с пропавшими пацанами он и сам слышал когда-то, но не придал ей никакого значения, а потом забыл начисто. Сейчас же она внезапно обрела некую новую, чрезвычайно мрачную окраску.

– Это в семидесятые было? – переспросил Климов.

– В семьдесят втором, может, третьем… Я еще в школу не ходила, но обо всем этом и потом вспоминали как-то. Кто-то говорил, что ребята эти, которые пропали тогда, в карьере рыться любили. Вроде они монеты там находили или еще что. Клад, наверное, искали? Тут ведь казачки во времена Пугачевские гуляли, это все знают. Ты чего не ешь? – вдруг нахмурилась Татьяна, прервавшись на полуслове. – Заслушался? Такую хрень, знаешь, к ночи лучше и не поминать. Смотри, смотри, снег опять повалил!

Ян глянул в окно и усмехнулся, дернув плечом. Как всегда в начале зимы, снегопад заставлял темнеть весь мир вокруг, приближая вечер. Крупные пушистые хлопья падали отвесно, плотно, но с ленцой. В доме соседа Пахомова уже горел свет на кухне – тусклое желтое пятно в ткани кружевной занавеси зимы. Ян одним духом выпил рюмку виски, ковырнул яичницу и поднял глаза на Татьяну.

– Хорошо, что ты здесь, – тихо произнес он.

Глава 6

В десять утра – на сей раз они встали довольно рано – Ян посадил Татьяну на автобус, идущий в центр, а сам перешел обледенелый проспект Щорса и двинул через кварталы пятиэтажек. Засыпанная снегом улочка вела к вокзалу, но ему нужно было не туда, слегка в сторону… На перекрестке, увидев большой гастроном, Климов вдруг резко остановился и повернул к дверям магазина. На лбу у него появилась хмурая, упрямая морщина.

Он не имел ни малейшего представления о том, насколько удастся его затея, шансов было маловато, однако, спрятав в карман плоскую бутылку армянского, бывший замполит почувствовал себя намного увереннее.

Подзабытая дорога вела его мимо кинотеатра «Ударник», мимо древних угольных складов, мимо парка, утопающего сейчас в снегу. Скоро впереди появились колонны дореволюционного особняка: когда-то он принадлежал купцу Озерскому, человеку не просто богатому, но еще и образованному. О его «домашнем» театре писали все уральские газеты… Правда, то было давно. В сороковые, сразу после войны, особняк отдали под краеведческий музей, и даже сейчас, по словам Татьяны, музей как-то еще жил, туда организованно водили школьников.

Снег на широких ступенях оказался чуть растоптан, а возле дверей его даже пытались убрать лопатой. Ян шевельнул бровями, взялся за бронзовую ручку – высоченная дверь купца Озерского оказалась даже тяжелее, чем он ожидал, так что пришлось тянуть как следует. В просторном холле, кое-где отделанном деревянными панелями, а по большей части просто вымазанном серой краской, не было ни единой живой души. Окошечко с надписью «Касса» изнутри прикрывала занавеска. Грохнула закрывшаяся дверь, и в глубине пустой гардеробной раздались быстрые шаги.

– Вам что нужно, молодой человек? Чего хотите, спрашиваю? – по истертому ковру шустро бежала бабулька в сером рабочем халате, угрожающе размахивая связкой ключей, вполне способной сойти за кастет. – Здесь музей у нас, понятно? Милицию сейчас вызову!

– Господи, да что вы, в самом-то деле? – затараторил Ян, невольно отступая к двери. – Я в музей и пришел, конечно же! Мне к директору вашему нужно…

– Это зачем вам к директору? – нахмурилась старушка, пряча ключи в карман. – По какому вопросу? Из горсовета, что ли?

– Нет… Я журналист, книгу пишу. Вот, пожалуйста, – Климов сунул руку под куртку и извлек удостоверение Союза журналистов, уже неоднократно выручавшее его в сложных ситуациях. – Хочу с директором вашим посоветоваться, расспросить про Заграйск.

– Кни-игу?

Бабуля внимательно изучила «корочки», вернула Яну и выдавила благосклонную улыбку:

– Про Заграйск, что ли, книга ваша будет?

– И про Заграйск тоже, – облегченно вздохнул Ян.

– А, тогда хорошо, тогда за мной идите, – грозная старушенция повернулась и зашаркала в полутемный коридор левого крыла.

Там она почти сразу остановилась, потянула на себя старомодно обитую дерматином дверь и, сделав знак Яну ждать, исчезла. Разговор, судя по всему, был недолгим, через минуту бабулька вышла и тихо проговорила:

– Аркадий Михайлович вас ждет, заходите.

«Повезло», – сказал себе Ян.

Директорский кабинет оказался не просто большим – огромным, так что Ян, войдя, ошеломленно захлопал глазами. Большие окна с раздвинутыми занавесками украшала коллекция кактусов. Две стены занимали шкафы с глухими дверцами, третья, за спиной директора, представляла собой сплошной стеллаж, забитый книгами. Напротив двери, под окном стоял ученический письменный стол, заваленный бумагами, сам же Аркадий Михайлович сидел в дальнем углу. Стол его, по всей видимости еще дореволюционный, под синим сукном, выглядел потертым, но внушительным.

– Здравствуйте, молодой человек, – худощавый старик оторвал взгляд от монитора компьютера, встал, отодвинув кресло. – Горелов, директор музея. Анна Васильевна сказала, что вы журналист из Москвы.

– Да… Простите, – Ян мотнул головой, прошагал через этот зал со скрипучим паркетом, протянул руку:

– Климов, Ян Антонович. Вот мое удостоверение, если хотите… Я теперь в Заграйске, хоть и не знаю, на сколько здесь остановлюсь. Купил дом, пытаюсь обосноваться. Хочу написать книгу о здешних местах.

– Нет-нет, – заулыбался Горелов. – Если вас пропустила наша Васильевна, сомневаться не приходится… Так, значит, вы пишете какую-то книгу? Это чрезвычайно интересно! Хотите кофе? Сейчас холодно, а топят у нас преотвратно, как вы, наверное, заметили. У меня есть сушки, даже кексы, хоть и вчерашние.

– Ну, раз кофе, – нерешительно вздохнул Ян, – тогда лучше уж так.

Он выставил на стол бутылку, поднял глаза на директора. Тот вдруг повеселел, хмыкнул, подергал себя за лацкан порядком изношенного пиджака, под которым виден был толстый свитер домашней вязки.

– Вижу, тема у вас серьезная, – заключил он. – Так?

– Ну, примерно, – вздохнул Климов. – Да и снегопад. Сами видите.

– Да-да, – согласился Горелов, доставая откуда-то из-под стола электрочайник. – Город встал, я сам еле добрался.

Директор прошел в угол и распахнул полированную дверцу шкафа, за которой, к удивлению Яна, обнаружился умывальник. Зажурчала вода. Глядя Горелову в спину, Климов внезапно понял, что глаза у старика слишком острые, умные, волевые – какие-то непровинциальные, что ли…

Пока чайник шумел и булькал, Горелов поставил на стол чашки, пару рюмок и тарелку с подсохшими кексиками.

– Чем богаты, – сказал он. – Вы уж извините, бюджетное заведение. Сами понимаете… По большому счету музей живет только по милости благодетелей из отдела образования, иначе нас бы уже давно закрыли. Школьников куда-то водить надо, да и праздники тут всякие устраивают, – на последних словах директор слегка поморщился. – Ну и то хорошо. Денег нынче нет, и когда будут, никто не знает. Загибается наш край, что уж тут поделать. Хотя, с другой стороны, мы и раньше никого не интересовали. Недаром же в Заграйске бывшие каторжники оседали. Тихое место, знаете ли.

– Про каторжников слышал…

– Ну вот… У Озерского, который все это построил, – Горелов поднял глаза к потолку и повертел ладонью, – деловой партнер был, Вакулин. Тот самый, который фабрику выстроил, предтечу, так сказать, нашего Трубного, – так он как из каторжан был. Где-то тут срок отбывал, а потом вышел, да и остался в Заграйске. Вот как судьба людей крутит! Города – это люди, господин Климов, люди, а не стены. Весь край, собственно, каторжанами и поднят. Кто в кандалах, а кто, как Вакулин, уже и без железа, своей волей. Много здесь таких было.

– Пермский край вообще удивительное место, – закивал Ян. – Меня, собственно говоря, больше всего интересует не просто история Заграйска как таковая, а в общем-то все необычное, может, даже странное, что могло происходить здесь с момента основания Перми. Издатели любят такие вещи, а деньги просто так никто не платит… Вот, приходилось мне еще в Москве слышать, что будто бы здесь языческие поселения аж до двадцатого века существовали. Правда?

– Это кто вам такую чушь выдал? – нахмурился директор музея. – Нет, увы, никаких язычников тут давно не видали, а дохристианский период изучен весьма слабо. На севере края манси, вогулы, долго жили наособицу, только Заграйск от Перми далеко, русские поселенцы пришли сюда весьма поздно, и в целом тут на много верст ни одной живой души не было…

Ян насыпал себе растворимого кофе из банки, добавил сахару, залил кипятком и откупорил бутылку. Горелов улыбался немного растерянно, видно, не понимал, что могло заинтересовать в этой глуши столичного журналиста.

Торопиться не следовало. Проницательного старика нужно было подводить к теме карьера медленно и осторожно, чтобы он не замкнулся, не стал съезжать в рассуждения о чепухе.

– Ну, по случаю снегопада… за знакомство!

Коньяк заставил директора музея немного порозоветь: Горелов расслабленно выдохнул, отхлебнул обжигающе горячий кофе, уселся в старом деревянном кресле поудобнее.

Ян сидел напротив него, повесив свою куртку на спинку стула, – кроме этого затасканного казенного стула сесть тут было больше негде.

– Люблю снег, – вдруг сказал он. – В маленьких городах нечасто бывает вся эта серая грязь, к которой так привыкаешь в Москве. К тому же снег всегда несет тишину. Люди спешат по своим делам, ругаются, увязая в сугробах, но все это кажется только частью большой всеобщей тишины.

Горелов моргнул и некоторое время смотрел на Климова пристальным, изучающим взглядом.

– Вы умеете видеть, – произнес он с улыбкой. – Это у вас профессиональное? Я, признаться, почти никогда не имел дела с людьми пишущими – какая тут у нас пресса?..

– Может, профессиональное, – кивнул Ян, – но скорее, думаю, врожденное. Меня с детства интересовали вещи необычные, выпадающие из привычной нам реальности. В Питере, в старинных дворах на Фонтанке, я собственными глазами видел призраков.

– Белой ночью? – тихонько рассмеялся Горелов.

– Нет, это был уже октябрь. Там хватает очень мрачных мест, насыщенных какой-то темной, пожирающей человека энергией. Обитатели этих колодцев ничего такого не чувствуют, привыкли, но чужаку может стать очень плохо. Как мне, собственно… А вот Заграйск я вижу абсолютно другим. Чертям и привидениям здесь делать нечего, не та энергетика – по крайней мере, мне так кажется.

– Ну-у, насчет чертей, – директор снова хихикнул, – я вам ничего не скажу, потому как алкашни у нас всегда хватало. Эти, соответственно, и с чертиками общаются! А вот что касается энергетики, так тут вопрос, как говорится, интересный. Еще в девятнадцатом столетии Заграйск славился «бабками» – ведуньями, вещуньями, но по большей части травницами. Генеральша Абросимова – была такая – сюда из самой Москвы лечиться приезжала. Не раз и не два, и вроде как помогли ей тут. А потом взяла и исчезла из особняка купца Промыслова, где гостевала. Большой скандал был! Чтобы дело замять, краевые жандармы слух пустили: мол, ушла генеральша в дальний монастырь, душу грешную спасать. А что за монастырь, где находится – о том распространяться не велено. Только ни в какой монастырь она, конечно, не уезжала. Вышла куда-то ранним утром – и все.

– Разбойники? – прищурился Климов.

– Кто знает?.. Леса тогда вокруг стояли глухие. Но мне приходилось пару раз слышать – давно уже, годах так в шестидесятых, – что старожилы, из тех семей, которые лет по сто здесь сидят, никогда не пускали детишек в долину Граи. Купаться, мол, только выше города, там, где холмы. А на Песчанку, в низину, ни ногой! Дурное место!

– Погодите, – встрепенулся Ян, – Песчанка – это там, где карьер?..

– Да, потом уже там карьер при советской власти устроили. А изначально была Песчанка… Жены рабочих туда стираться ходили. Но рабочие все пришлые были, из самых разных мест наехали. А вот заграйские прачки никогда, ни под каким видом к Песчанке даже и не приближались. Десятой дорогой они эту низинку обходили.

– Ого! А на чем все это, э-э, базировалось? Такие страхи, как я понимаю, с пустого места не берутся.

Ян подлил директору коньяка, и тот одобрительно кивнул. Кофе, бурда из жестянки, уже немного остыл, так что можно было глотать, не боясь обжечься. Климов хотел было произнести какой-нибудь тост, но старик уже поднял свою рюмку, цедил коньяк мелкими глоточками.

– Причины страхов и суеверий бывают весьма разными, – произнес Горелов. – Но я склонен думать, что в основе тех или иных табу всегда лежат вполне объяснимые явления. А вот что касается Песчанки… Когда-то там исчезали дети, но говорили, что и рыбаки какие-то пропали. Это все еще до революции было. Потом начали строить Трубный, и, соответственно, появился карьер. Работали там по большей части заключенные, поэтому кто знает, что там происходило. Но слухи все эти старинные забылись. Тогда больше говорили о захоронениях, обнаруженных во время расширения и реконструкции железной дороги. Об этом мне старики тоже рассказывали. Там вроде бы шаманов каких-то раскопали, и все землекопы заболели сразу же. Увезли их в Пермь, а назад никто не вернулся.

– Интересно, – хмурясь, Климов даже подался вперед, – и что ж это за шаманы такие?

– Не знаю, – загадочно хихикнул Горелов. – Хотел бы посмотреть, но меня тогда еще на свете не было. В Заграйск я приехал только в шестьдесят седьмом, знаете ли. Думал, ненадолго, но – женился, зацепился и сам не заметил, как оказался в этом музее. А мечтал заниматься наукой!.. Но здесь тоже можно найти кое-что интересное, конечно… Правда, вряд ли эти находки принесут публикации. Так вам интересно насчет Песчанки? – вдруг перебил он сам себя.

– Еще как. Но вы говорили о захоронениях шаманов…

– Об этом, повторяю, мне только слышать довелось. И то, как здесь водится, от дедов соседских. Но вот что интересно. Одна старушка, милейшая женщина, рассказывала мне, что кое-кто связывал эти древние могилы с нашествием «цыганских ведьм» в сорок шестом году. А уж от «ведьм» не откреститься, их многие видели.

– Что-то вроде и я такое слышал. В сорок шестом, говорите? А потом этих цыган милиция забрала?

– Ох, в то время милиции не до них было, поверьте. Бандитизм по всему Уралу был страшный, такой, что никакие там девяностые годы и рядом не лежали. Людей резали прямо на улицах, склады грабили, магазины – года до пятьдесят второго все это длилось. И потом учтите еще вот что: здесь, в тылу, все перемешалось. Многие эвакуированные не хотели возвращаться домой, в западные области, пытались тут завербоваться на стройки, на заводы, как-то зацепиться. Великое переселение народов! Так что эти «цыгане» нашу доблестную милицию если и волновали, то в самую последнюю очередь. Тем более что и цыганами они не были. Внешне немного похожи, но нет, не цыгане. Они носили кожаную одежду, очень хорошо изготовленную, и совершенно не понимали по-русски. А еще боялись машин, боялись настолько, что никогда не ходили в район «железки». Как мне рассказывали, паровозы их приводили в ступор, то есть в такой ужас, что бедняги просто каменели, застывали на месте, не в силах двинуться. Интересно, да? Если не на поезде, то как они сюда попали? По Грае корабли не ходят. Хе-хе, – Горелов закатил глаза, прищелкнул языком и сам налил себе полную рюмку. – При всем при этом они пробыли в городе около месяца. Где жили – никто не знает, но кого-то из них всегда можно было найти возле базара. Городской рынок был тогда на Усольной, там, где потом детскую больницу построили. И на рынке работали кузнецы, артельщики. Так вот несколько мужчин постоянно возле кузнецов терлись. А когда появлялись деньги – сразу покупали топоры и косы, причем без рукояти, только железо… Сталь их очень интересовала! Интересно, да? А деньги они зарабатывали так: после войны в городе почти не осталось кошек – голодно тут было, знаете ли, – и в домах крысы просто копошились, как муравьи. Сжирали все, никакого спасения от них не было. Цыганки, то есть, собственно, «ведьмы», за небольшую плату рассыпали в подвалах какой-то порошок, и крысы мгновенно уходили. И потом уже не возвращались, никогда. Впрочем, это не самое интересное…

Горелов умолк, дожидаясь, пока Ян нальет ему еще рюмочку. Лицо у директора порозовело, глаза блестели молодым, задорным блеском. Климов понял, что на этот раз ему повезло по-настоящему. Старик не просто осведомлен о многих таинственных событиях, происходивших в Заграйске, он, видимо, потихоньку занимался этой темой, благо должность позволяла.

– Иногда они лечили людей, причем занимались этим только мужчины, – Горелов сделал крохотный глоток, причмокнул, – помогали в таких случаях, когда наша медицина оказывалась совершенно бессильна. В шестьдесят восьмом, как сейчас помню, я познакомился с Мосийчуком Иван Палычем – умнейший был мужик, майор, почти всю войну прошел. Он в то время работал в нашем ДОСААФе начальником каким-то, не помню. В общем, уже в сорок пятом ему здорово не повезло, попал он под минометы, так что конец войны в госпитале встретил. Несколько осколков у него вытащить не смогли – они сидели в шее и за ухом, хирурги просто не брались их вырезать. Мучили они его ужасно, шея гноилась, болела… Из армии его, конечно же, комиссовали по здоровью. Он приехал домой, в Заграйск, устроился в артель к слесарям, и тут – цыган один смотрит на него, смотрит… А потом знаками так: иди сюда. Пощупал его шею, головой покачал. Как-то они там по деньгам с ним договорились, цыган ушел, а через два дня принес коробочку деревянную с какой-то ярко-красной мазью. И объяснил: два раза, мол, помазать, а потом осколки выйдут. Ну, Мосийчук, как он сам мне рассказывал, был готов уже хоть дерьмом обмазаться… И что вы думаете? На третий день шея страшно распухла, поднялась температура. Майор наш с перепугу водочки тяпнул и уснул. А наутро мать его будит – подушка вся в крови, гной там… а осколки-то прямо из шеи торчат! Там он их и выдернул, все до единого, сам. И к врачам никаким не ходил. Раны зажили почти сразу – все. А цыгане через пару дней буквально взяли да исчезли. То ходили по городку – то там, то тут их видели – и вдруг пропали.

– И майор Мосийчук, наверное, спасителя своего хорошо разглядел? – как бы в задумчивости поинтересовался Климов.

– Именно! Иван Палыч служил в артиллерии, и человеком был, скажем так, наблюдательным. Умел видеть цель, как сам он говорил. По его мнению, эти странные пришельцы могли быть родом из Индии. Они не ели мяса, вообще. Только крупы и овощи. Однажды он видел, как старый, с бородой, мужчина писал какую-то записку для своих собратьев на клочке бумаги из школьной тетрадки, и ему показалось, что писал он на санскрите. Мосийчук до войны учился на историческом, три курса успел окончить, кое-что помнил. Правда, вот одежда их… По словам Мосийчука, никогда он не встречал кожи такой тонкой выделки и кроя такого тоже не видал. Ни на что не похоже! А вот ткань – бельишко они все ж таки носили под кожаными вещами – чистейший шелк, самый натуральный. У нас тогда шелк достать было практически невозможно!..

– Вижу, чем-то зацепили вас эти самые «цыгане», – улыбнулся Ян. – Наверное, у этой истории и продолжение какое-то было?

– Я человек рациональный, так воспитан, – немного нахмурился в ответ Горелов. – В бога не верую, в нечистую силу тем более. Вот вы говорите, призраков видели… Но призраки вполне могут быть игрой света и тени, знаете ли. А я говорю о событиях вроде бы незначительных, мало кому запомнившихся, но в то же самое время трудно объяснимых с рациональной точки зрения. А история – да, имела продолжение.

Директор музея снова умолк, задумался о чем-то, пощипывая пальцами переносицу. Яну показалось, что он не столько вспоминает, сколько размышляет – молчать или не стоит? Знал он, видно, нечто такое, о чем случайному прохожему не расскажешь. Климов отвернулся к окну, стараясь скрыть свое напряжение, и, похоже, ему это удалось: старик бросил на него немного рассеянный взгляд и вдруг улыбнулся.

– Собственно говоря, все это, может быть, и всерьез-то воспринимать не стоит, – произнес он, глядя на Яна, – но Песчанка не давала мне покоя многие годы. А началось все в семидесятом, в августе… Был у нас тут один инвалид, Мирзоев – как его по имени звали, никто и не знал, наверное. Мирзоев, да и все тут. Жил он на Верхней, точнее, в самом низу уже, в домике возле Железного моста. Ни жены, ни детей у него не было: одинокий мужик, копеечная пенсия по утрате трудоспособности… Говорили, с головой у него непорядок – вроде была какая-то авария на железной дороге, сразу после войны, ну и досталось ему. Этот Мирзоев собирал по городу всякую рухлядь, что-то ремонтировал и умудрялся продать, а что-то в металлолом сдавал – тогда в Потребкооперации какие-то деньги за это платили. В городе его часто видели то с мешком за плечами, то с самодельной тележкой. А однажды он пришел к нам в музей… Я в тот день ждал комиссию из райкома, нервничал – не любил я эту публику, хотя и проблем с ними не было, но вот все равно, – а тут этот. Купи, говорит, вещь старинную. И вытаскивает бронзу… я сперва вообще решил, что это чуть ли не Греция – диски какие-то, но возраст налицо! В грязи, песке – так мне показалось… Я и про комиссию забыл. В общем, сошлись мы на червонце, тогда это хорошие были деньги!.. Я только успел спросить, где раскопал, мол, а тот только рукой махнул: на Песчанке, под старой купальней. Что за купальня, я знать не знал, а старик так боком-боком и пошел. И как раз райкомовские приехали, – Горелов вздохнул, скривился в усмешке, – а их, разумеется, встретить надо согласно чину. Стол накрыть, все как положено. В итоге находкой Мирзоева я смог заняться только утром следующего дня.

Директор вдруг встал, выпрямился, чтобы вытащить из кармана брюк связку ключей, а потом повернулся, сделал пару шагов и открыл одну из коричневых, полированных створок сплошного шкафа на противоположной от окон стене. В руках у него появилась довольно большая картонная коробка. Вернувшись за стол, Горелов аккуратно поднял крышку, пошуршал полиэтиленом и выложил на стол странную конструкцию.

Три бронзовых диска с прорезями, надетые на довольно длинную, сантиметров в двадцать, ось, перемежались какими-то шестеренками – это все, что смог разглядеть Климов, не прикасаясь к артефакту. Старик Горелов тем временем вытащил из коробки еще кое-что.

– Вот это, – сказал он, – верхняя часть механического вычислительного устройства, принцип работы которого я понять так и не смог, сколько ни бился.

На свободный хвостовик оси, возвышающийся над дисками на пять-шесть сантиметров, Горелов уверенно надел нечто вроде медного крестика, на оконечностях которого находились миниатюрные серебряные чашечки с прорезями понизу.

– В определенных случаях, при совмещении прорезей на дисках, чашки должны оказаться над магнитами, вот они, – палец Горелова указал на нижний, сплошной, диск устройства, где Климов действительно разглядел восемь черных «таблеток». – И насчет возраста – никакая это, конечно же, не Греция, что там. Это мне тогда с перепугу показалось, а вот потом, когда стал чистить… От силы сто лет этой вещи. А надписи видите? Видите? Полюбуйтесь.

Ян осторожно взял в руки бронзовый прибор, заглянул в щели между дисками.

– Здесь явно не хватает некоторых шестеренок, – сказал он. – Видите, на нижней части второго диска зубцы? Вся эта конструкция должна была вращаться очень легко, но вот как она работала, понять мы уже явно не сможем. И что касается надписей… Вы знаете, Аркадий Михайлович, письмена действительно напоминают санскрит, но это не он, могу утверждать с точностью. Да уж, загадка! И все это время вы хранили у себя такой уникальный артефакт? Никому его не показывая?

– А кому я мог его показать? – резко вскинулся Горелов. – Отвезти это в Москву, чтобы меня высмеяли академики, всю жизнь писавшие научные работы про революционную деятельность товарища Котовского или, прости господи, Щорса? Боюсь, вы слабо знакомы с нашей официальной наукой, дорогой Ян! О, уверяю вас, я хорошо знаю, что они мне скажут, – в лучшем случае заявят, что я привез поделку какого-то провинциального Кулибина, выдаваемую за древность. Да и к тому же, – директор вдруг встал, обогнул стол и подошел к окну, – древностью тут и не пахнет. Это изделие пролежало в песке несколько десятилетий. Я нашел Мирзоева, и он показал мне то место, где наткнулся на эту вещь. Там, под давно сгнившей купальней, на которой когда-то стирали белье, я раскопал верхнюю часть, с чашечками. Сперва, правда, подумал, что она не имеет отношения к дисковому механизму, но скоро сообразил. Здесь, видите ли, не просто ось по диаметру совпадает с отверстием – там прорезь для фиксации, так что сомнений быть не может.

– В процессе чистки вы, конечно же, разбирали эту вещь? – произнес Климов, все еще разглядывая надписи, вырезанные в бронзе.

– Разумеется, – качнул головой старик. – Не волнуйтесь, я был очень осторожен. Я умею работать со стариной. И с древней бронзой дело я имел: еще студентом, как положено, ездил в экспедиции, а в мое время на Урале много чего копали. Да и к тому же смотрите, – он подошел к Яну, нагнулся над его плечом и потянул вверх сперва крестик с чашечками, потом оба вращающихся диска и шестеренки, находившиеся между ними. – Как видите, это устройство разбирается очень легко. Вот что касается шестеренчатой передачи… Я сразу, тогда еще, понял, что там чего-то не хватает. Верхняя часть, фиксируемая на хвостовике оси, который имеет шпенек под средним диском, – вот, видите? – задавала определенное положение окон. Для наблюдателя открывались те или иные надписи либо на среднем диске, либо на нижнем.

– Это мне ясно, – подхватил Ян, – но как, объясните мне, под воздействием каких сил серебряные чашечки занимали то или иное положение над магнитами?

– Вот! – Горелов торжествующе поднял палец. – Вот в этом и весь вопрос! Эта штука – нечто вроде логарифмической линейки, но вот что на ней считали?.. Мм, сколько лет я ломал над ним голову, сколько перебрал вариантов! Нет, не понять. Для чего эти тонкие прорези на дне чашечек? Для красоты? Ой, вряд ли. Единственное, что мне пришло однажды в голову – в чашечки насыпали какие-то порошки, имеющие некие, непонятные для нас свойства. Но магниты при этом их тянули… это безусловно. То есть в определенных условиях верхняя часть оси поворачивалась, поворачивая за собой диски, и в окнах появлялась та или иная комбинация символов.

– Мне это напоминает штурманскую линейку… – задумчиво проговорил Ян, опустив прибор на стол. – Там все в десятки раз сложнее, конечно, и никаких чашечек нет, но все же. Да, я согласен, что это какой-то алхимический калькулятор.