Лабиринт кочевников

Они перешли дорогу и побрели по противоположной от дома Ленца стороне улицы. Невинский задумчиво покачал головой:

– Н-да, нет тут больше наших заводчан. Кто умер, остальные по большей части уехали, хотя в последние годы там и так одно старичье трудилось. Завод еще при Горбачеве помирать начал. Впрочем, это естественно, удивляться тут нечему… А что касается Ленца – вам интересно, молодой человек? – так о нем много кто слышал, но мало кто его знал.

– Вот как? – вежливо поднял брови Ян.

– Да. Ленца считали гением, но при этом абсолютно не от мира сего. Я, к сожалению, с ним не очень пересекался, а вот те ученые, кому повезло работать под его руководством, считали, что Ленц поддерживает связь с какими-то высшими сферами. Да-да! Все мы, конечно, атеисты, но все же… Как еще объяснить некоторые его находки, я лично не знаю. Городецкий – это был главный инженер в его бюро – утверждал, правда, что подавляющее большинство проектов Ленца пока на практике неосуществимы, нет технологий, да и не совсем понятно, куда их приткнуть. Тематика у нас, как вы понимаете, была сугубо военная, прикладная, я бы сказал. Но даже в таких жестких рамках… Ах, если бы мембраны Ленца были в Чернобыле, сколько людей можно было спасти, вы даже не представляете!

– Он что же, – изумленно остановился Ян, – нашел способ защиты от радиации?! Простите, но в это довольно трудно поверить.

Невинский тоже остановился. Переложив пакет с покупками из одной руки в другую, он с улыбкой глянул на Климова и даже хихикнул.

– Не совсем, молодой человек, не на сто процентов, но уж что было, то было. Вы, конечно же, спросите, почему же открытие такого уровня, такой важности не получило никакого применения на практике? О, причин тут множество. И ведомственная закрытость, и трусость того же Городецкого, который, называя себя ученым, боялся любой ошибки – говорят, напугали его в пятьдесят первом, сильно напугали… Но главное, как мне кажется, это та самая «невоспроизводимость». У себя в лабораториях Ленц мог создать такое, что никто не мог повторить. Собственно, защита от радиации была для него не основной темой, он занялся ею едва ли не случайно. Всю свою жизнь, насколько я знаю, он посвятил защите от боевой химии. Не просто защите – нейтрализации отравляющих веществ самого широкого спектра. И здесь он достиг многого. На наших подлодках работают некоторые приборы, созданные именно в его лаборатории. Да и не только… Ленц был словно помешан на всяких ядовитых для человека соединениях, точнее говоря на том, как сделать их безопасными. Он мог работать сутками, сидел у себя по ночам. Что стало с его проектами, не знаю. По крайней мере, о них ничего не слышно, а значит, все эти темы давно забыты.

Климов и старик дошли до перекрестка, Невинский снова остановился и указал на одноэтажный кирпичный домик под шиферной крышей:

– Там я живу, на Самойловской. Спасибо, что проводили, сегодня действительно очень скользко, а ноги уже не те, знаете ли. Годы давят. Кстати, может, зайдете на полчасика? С тех пор как я овдовел, да и соседи все умерли, поболтать решительно не с кем, а вы, как я вижу, человек образованный…

Ян вздохнул. Идти в гости ему не слишком хотелось, однако Невинский оказался просто кладом, точнее кладезем информации. Воспоминания старого инженера могли хоть что-то прояснить, так что, поразмыслив, Ян кивнул:

– Ну разве что на полчасика, Михал Семеныч.

Невинский радостно кивнул. Они перешли дорогу, старик вытащил из кармана дубленки хитрый, явно «самопальной» работы ключ со складным крючком, вставил его в отверстие железной калитки, пошуровал, провернул, потянул на себя.

– Да, – сказал он, поймав взгляд Климова, – у нас на заводе умельцев хватало. Водкой, что показательно, не брали, только деньгами. Но сделать могли буквально все, что угодно.

– Погодите, – вдруг чихнул Ян, – так это правда, что на заводе у вас вино выдавали?

– Конечно, – совершенно спокойно отозвался Невинский, пропуская гостя вперед, в темный двор, – а как вы хотели? Работа с изотопами, знаете…

Он поднялся на крыльцо, отпер дверь и включил свет. Войдя в прихожую, Ян сразу понял, что в старые времена инженер Невинский жил весьма кучеряво. Снаружи дом выглядел как все прочие, ничем особо не выделяясь, а вот внутри… Лаковый когда-то паркет на полу, дорогие чешские бра с хрустальными висюльками, заказная мебель – не какая-то там Румыния, нет – дуб, на века, добротно и аккуратно.

– Я так понимаю, на заводе у вас была еще и шикарная столярка? – усмехнулся Ян, входя в просторную, на два окна, кухню.

– Это само собой, – усмехнулся Невинский, доставая из бокового шкафчика бутылку коньяка. – Системы управления атомным реактором подлодки – не шутки. Все приборные блоки мы упаковывали сами, ведь случись что, так с нас же и спросят. Да, у нас все было очень серьезно, – он вытащил откуда-то коробку шоколадных конфет, рюмки и спросил: – Вам чай или кофе?

– Лучше чай, Михаил Семенович. В моем новом доме мне спится хорошо, но все же кофе я предпочитаю только с утра.

– Ну, мне с моей бессонницей уже все равно, – Невинский наполнил электрический чайник, щелкнул клавишей. – После смерти супруги я и не сплю почти – так, часа четыре, не больше. Бывает, просыпаюсь задолго до рассвета, лежу, думаю. Вспоминаю. Дети давным-давно уехали и здесь появляться не хотят, завода больше нет… Иногда сажусь за компьютер, брожу по Интернету. Много интересных статей выходит, да и языки стараюсь не забыть. Хотя зачем? Просто привычка, знаете ли…

Старик налил коньяк в маленькие рюмочки, присел на краешек стула.

– Ну, за знакомство! – провозгласил он.

– Очень рад, – ответил Ян.

Когда они выпили, большой чайник коротко дзинькнул и отключился. Невинский тут же встал, ополоснул кипятком заварочный, загрузил его чаем из большой жестяной банки и неторопливо, как-то даже вдумчиво, влил кипяток. По кухне почти сразу же поплыл терпковатый, не знакомый Климову аромат.

– Да, в Перми сейчас можно найти интересный чай, – улыбнулся Невинский. – Открылась там одна фирмочка, возит чаи со всего мира. А у меня, знаете, слабость: с тех самых пор, как побывал в Китае в пятьдесят седьмом. Я тогда совсем молодой был, и командировка запомнилась на всю жизнь. Ну и чай – ах, какой мы пробовали чай!

– А в Заграйск вы приехали уже в конце шестидесятых? – спросил Климов, доставая из коробки конфету.

– Нет, чуть раньше, в шестьдесят четвертом. У меня не сложилось в Новосибирске, так что, когда предложили ехать сюда, на завод, отказываться было глупо. В противном случае о серьезной работе можно было забыть навсегда – хоть иди учителем химии в деревенскую школу. А без работы я себя не мыслил совершенно. Это даже не вопрос самоуважения, знаете – инженер выставил на стол пару красивых, явно не советских, чашек, сахарницу и пару ложечек, – это что-то такое внутреннее, постоянная потребность в решении каких-то задач. Когда эта потребность входит в привычку, а у меня именно так и было, отказаться от нее уже невозможно. Наркотик, молодой человек! Настоящая работа – это всегда наркотик! Только она дает ощущение жизни, и ничто другое.

– Я с вами согласен, – покивал Ян. – Мужчина должен иметь дело, которое держит его на плаву. В противном случае и утонуть можно. Кстати, Михал Семеныч! Вы вот обмолвились, что Ленц вроде как не от мира сего был… Н-да, я как гараж открыл, так удивился сильно. Дом я с машиной покупал, мне об этом сразу сказали: развалюха, говорят, старая, а я и смотреть не стал. Документы без меня переоформили, там генералка от наследника… Ну, я думал, там «Волга» 21-я, а тут бац – «Опель» довоенный! Теперь думаю, как его оживить…

Невинский тихонько захихикал, даже по столу пальцами пристукнул. Глядя на него, Климов не без удивления налил себе чаю, бросил пару ложечек сахара и принялся размешивать. Инженер тем временем снова наполнил рюмки.

– Оживлять его не надо, Ленц ездил до последних дней. Не часто, но машину держал на ходу. Зарядите аккумулятор, и вперед. Масло, конечно, поменять хорошо бы. С этим «Капитаном», дорогой Ян – вас же Яном кличут, я не ошибся? – мехцех дело имел регулярно… Половина деталей для него у нас на заводе сделана, но! – точно по оригиналу, с этим строго было. Вы говорите «Волга», ха, да Ленц и «ЗиМ» себе взять мог бы, только ни к чему ему было, незачем. С «Опелем» у него какие-то воспоминания связаны, он вроде как сам у какого-то особиста его купил в сорок пятом. Видели, какой там радиоприемник стоит?

– Нет, я в салон заглянул только. Меня больше движок интересовал.

– А-а… Приемник там марки АЕГ, штабной, всеволновый, весь мир ловит. Ленц так над ним трясся, что, когда машину в мехцех загонял, приемник снимал и к себе в кабинет заносил. Боялся, что повредят, а его уж никак не починишь. Наши чекисты, кстати, об этом деле знали, но к Ленцу им хода не было. Его из Москвы курировали, напрямую. Об этом слухи всякие ходили, но в былые времена люди вообще любили поболтать, это сейчас никому ни до чего дела нет. Был такой Розенфельд, так тот клялся, что собственными глазами видел рабочий альбом Ленца, а там рисунки непонятные и записи на несуществующем языке, потому что букв таких нет на свете, вот просто нет их. Ну, посмеялись, а потом кто-то спрашивает: может, то иврит был? Розенфельд позеленел весь, голову опустил – уж кто-кто, а Ленц к их племени никакого отношения не имел. Однако антисемитизма у нас никакого не было, не пахло даже, вы уж поверьте, просто Розенфельд из Одессы, ну и подшучивали над ним. А он тогда обиделся, да так, что я иногда почему-то этот разговор нет-нет да и вспомню. Особенно учитывая тот факт, что до самых последних дней своих Ленц по-русски говорил не то чтобы плохо, но от акцента избавиться не смог.

– Да, мне сосед рассказал уже, – охотно подхватил Климов. – И что за акцент, сосед понять не смог, а он ведь всю жизнь в армии, наслушался. Но то, что не прибалтийский, это точно.

– Так Ленц и не был ни латышом, ни эстонцем, – немного задумчиво кивнул Невинский. – Ни даже немцем. Его происхождение – полная тайна. По слухам, он откуда-то из глубины Сибири, хотя точно никто не знал, да это и не обсуждалось. Внешность у него была довольно необычная, но на такие вещи никто внимания не обращал. Тем более не просто завлаб, а ведущий ученый, инженер, на котором весь завод держится. Да и, знаете… После войны, годах в пятидесятых, в Сибири вообще появилось много новых людей. Очень, я бы так сказал, неожиданных. Я встречал в Новосибирске замечательного инженера-механика, итальянца, попавшего в плен где-то под Сталинградом и принявшего в итоге советское гражданство. Попадались венгры, а на Дальнем Востоке осталось какое-то количество японцев. Кто знает, почему люди не хотели возвращаться домой, мало ли у кого какие причины?

– И что же, бывшего военнопленного могли допустить до работы на таком предприятии? – изумился Ян. – Да нет, Михал Семеныч, тут что-то не так. Немцы после войны в авиации работали, и много, это факт, но они находились на особом режиме, сами понимаете. А тут…

– Он не был военнопленным, что вы! – махнул рукой Невинский, снова подливая коньяку. – Какое там! Насколько я понимаю, ему несколько раз предлагали совсем другое место в ведомстве… в иерархии, вы же догадываетесь, о чем я, не так ли? А он отказывался. Категорически! Директора завода менялись три раза, а Ленц оставался. Жил при этом очень скромно… Говорили, что чуть ли не вегетарианцем он был. Правда вот, коньяки и фрукты ему из Армении привозили, он без этого не мог буквально. Тут он себе не отказывал, это все знали. Нет, пьяным его не видели, боже упаси, но коньяк просто на письменном столе стоял в кабинете. При этом ни чай, ни кофе он не пил: ему всегда повариха баба Саша какой-то компот в столовой варила. С мятой и с чем-то там еще, не знаю. Два больших чайника ему подавали, каждый день. А в столовую он не ходил, понятное дело.

Старик вздохнул, и Ян, глянув на часы, понял, что пора домой.

– Я к вам зайду как-нибудь, – пообещал он. – Да и вы заходите, я с работой пока не определился, так что дома в основном. Надо дом в порядок привести, то да се.

Метель, злобно посвистывая, гнала снег вдоль улицы. Ян бегом добежал до своего дома, сбросил в тепле куртку, ботинки и выдохнул. В кухне бубнил телевизор, на откосе окна уже намело сантиметров десять. Ян сделал несколько бутербродов, поставил чайник, а потом, сходив в спальню, принес ручку и блокнот.

Ленц говорил с непонятным, никому не знакомым акцентом.

Он имел довольно странную внешность – безусловно, европеоид, но фенотип лица необычный.

Коньяк и фрукты в любое время года – человек из теплых краев, где развита высокая культура виноградарства, категорически неспособный отказаться от привычного способа питания?

Жена, по слухам, совсем не говорившая по-русски.

И, в конце концов, случайное наблюдение Розенфельда – одессит, понятное дело, не был филологом, однако уже само его происхождение позволяло думать, что с эрудицией у него получше, чем у сибиряков, – буквы, которых нет…

Ян заварил себе чай, достал из буфета недопитый коньяк, поставил перед собой и снова вперился в блокнот.

Объяснимо было все, кроме альбома, в который заглянул этот любознательный одессит. Ленц писал по-арабски? Нет, инженер из Одессы, работающий на таком предприятии, явно мог различать и арабскую вязь, и, вероятно, иероглифы великих культур Юго-Восточной Азии, ну а что до иврита… хм, даже смешно. Санскрит? Глупее не придумаешь, хотя?.. Но как должен был выглядеть мир, в котором существует развитый кириллический русский, Россия, летающая на спутники Юпитера в самом начале двадцатого века, и в то же время санскрит в качестве языка науки?! Как можно вообразить подобную ахинею?

Увы. Либо одесситу причудилось – почерк корявый до ужаса, формулы с наклоном в обратную сторону, – либо тут уж что-то совсем необъяснимое.

Глоток коньяка взбодрил Климова. Еще раз посмотрев на свои записи в блокноте, он вдруг поднялся и пошел в спальню за джинсами. Ключи от гаража висели на аккуратном латунном крючке веранды, в шаге от двери.

Чтобы сдвинуть правую створку ворот, пришлось поработать ботинком, откидывая в сторону снег. Войдя в гараж, Ян повел лучом фонаря по стене и тут же нашел старинный, советского образца выключатель из черной пластмассы. Поворот толстого ключа – и под потолком, чуть пожужжав, вспыхнули три полосы ламп дневного света, настолько стандартных для старой советской эпохи, что Ян даже хмыкнул, смеясь.

В ярком свете он поднял незахлопнутый капот «Опеля», глянул на двигатель, а потом залез в салон. Тут его ждал уже ожидаемый сюрприз.

Вместо какого-нибудь заказного – штатно «Капитан» радио не оснащался, не та была эпоха – приемника Ян увидел нечто, похожее на бороду, спускающуюся вниз к тоннелю кардана, как в современных авто. Серо-зеленая стальная панель держала на себе узел управления с тремя ручками (сверху действительно виднелась чуть подтертая со временем надпись «AEG»), под ними глазок – очевидно, индикаторная лампа и, как принято было в то время, шкала: Praga, Paris, Berlin… Ниже находилась тщательно отсверленная стальная панель с дырочками. Ян наклонился: он «не дружил» с немецким, однако же надписи под ручками показались ему странноватыми. ZGDV, ZDDV, ZDDN – что это могло значить? Настройка на волны вышестоящих подразделений? Очень может быть. Как там говорил Невинский – штабной радиоприемник?

Вздохнув, Ян выскочил из гаража, забежал в дом, чтобы надеть свитер и взять ключи от «Транзита». Ключ «на десять» лежал где-то в глубине багажника. Обсыпаясь снегом, Ян поднял заднюю дверь, порылся в сумках с инструментом – при покупке его предупреждали, что «Форд» далеко не уедет, однако тот отлично выдержал дорогу и в целом ломаться пока не собирался.

Поменять аккумулятор было делом недолгим. Куда больше времени ушло на поиск рычага бензонасоса… Ян сел за руль «Опеля», повернул осторожно ключ – тут же загорелся, ровно и ярко, плафон на матерчатом потолке, и ожили приборы, – а потом, придавив сцепление, нажал на стартер.

Могучий «дизельный» аккумулятор, купленный в Москве перед самым выездом, без малейших вопросов провернул опелевский мотор, и тот, слегка вздыхая, возмущаясь, вдруг дернулся сразу шестью вспышками, зарычал в глубине гаража. Ян закурил сигарету, все еще держа сцепление. Сколько – года два с половиной машину не заводили?

Стрелка temp сдвинулась с места, и тогда Ян отпустил довольно тяжелую педаль. Мотор загудел чуть громче, но тут же сбросил обороты – значит, автомат питания прекрасно работает и без подсоса, который Климов заблаговременно вытянул на себя. Так и должно быть… Невероятно: родной карбюратор! Хотя, учитывая возможности завода…

На всякий случай Ян вылез, поглядел, качая головой, на выхлоп. С учетом температуры и долгого простоя легкая синева была делом нормальным. Да и то: а сколько масла ему положено жрать по инструкции?

Движок слегка прогрелся. Внизу, под стальной доской радиоприемника Климов вдруг обнаружил улитку с двумя раструбами. Пощупав ее пальцами, он убедился в том, что это именно то, о чем он и подумал с самого начала, – когда-то, до мобилизации, этим кабриолетом владел весьма состоятельный господин, способный поставить себе отопитель – с отдельным радиатором и вмешательством в систему охлаждения автомобиля. Где эта штука включается, Ян уже знал – вон два плоских, этаких авиационных тумблера со светящимися головками, что врезаны в панель справа от руля. Других нештатных тут быть не может, зачем? Он поднял оба, и точно: тут же взвыл вентилятор, в ноги и на лобовое стекло потянуло теплом.

– Какое счастье ездить на ведрах хотя бы восьмидесятых, у них и печка есть, и даже кондер, – пробормотал Ян. – Ну что, посмотрим, что там за такой загадочный приемник?..

Левая – нет, а вот центральная, ZDDV, дала отчетливый щелчок включения, и тут же загорелась желтым лампа.

Только никакая это была не лампа. «Глазок», обычно разгоравшийся в детстве Яна зеленым, вспыхнул ярким лимонным колером, а из динамика, спрятанного под панелью, раздалось шипение.

Сколько Климов ни вертел ручки настройки, ничего, кроме все того же монотонного шипения, так и не услышал. По всей видимости, приемник все же накрылся от старости. Разочарованный Ян заглушил двигатель, снял на всякий случай аккумулятор – хотя возвращать его на место под капотом «Форда» было сейчас ни к чему – и, заперев гараж, вернулся в дом.

«Почему я не спросил Невинского о песчаном карьере?» – вдруг подумалось ему.

После рассказа Сомова о двух обнявшихся скелетах проклятый карьер никак, ну ни в какую не шел у него из головы. Зудел, постоянно напоминая о себе, как подзабытая головная боль. Вероятно, был смысл туда съездить, но, с другой стороны, а что искать?..

* * *

Ян лег спать непривычно рано, не было даже десяти. Около двух ночи он вдруг проснулся, встал, отодвинул штору и долго смотрел в окно. Было тихо, только тикали старые часы на кухне. Снег падал отвесно, крупными вязкими хлопьями, укутывая собой сад. Успокоенный этим зрелищем, Климов вернулся в постель и сразу заснул, теперь уже до утра.

Поднялся он в семь, не сразу сообразив, отчего вокруг стоит такое поразительное безмолвие. Лишь глянув в окно, на треть укрытое белым, Ян понял: город замело. Под низким серым небом лежал снег, и не было вокруг ничего, кроме этого снега, – ни звуков, ни движения… Входную дверь он открыть толком не смог – сдвинул, чтобы протиснуться, и то пришлось как следует приналечь всем телом.

Ян постоял немного возле веранды, прикидывая, сколько ж придется махать лопатой, чтобы расчистить хотя бы тропинку до калитки, вздохнул, улыбнулся и пошел обратно в дом. Он знал это небо и знал, что после обеда снег повалит снова.

После крепкого чая с бутербродами Климов оснастил новенькую «болгарку» диском, вытащил из коробки с домашними вещами удлинитель и пошел наверх.

Света в комнате-хранилище оказалось вполне достаточно. Ян воткнул вилку удлинителя в розетку на стене возле двери, подключил «болгарку», сдвинул на пробу выключатель: от визга у него чуть не зазвенело в ушах, но он успокоил себя тем, что это с непривычки. Да и слишком уж тихо вокруг… Пилить он, понятно, начал с верхнего ящика, немного удивившись тому, с какой легкостью диск взял петлю маленькой щеколды, на которой висел замок. Замок этот скоро упал на пол, а Ян выдохнул, отложил подальше опасный инструмент и приподнял крышку.

Действовал он очень медленно, не зная, чего ожидать, – однако, увидев хорошо знакомый темно-зеленый материал офицерской плащ-палатки, вдруг успокоился и откинул крышку уже без всякого страха. Пыли там почти не было, ну разве что совсем чуть-чуть, так что Ян снял аккуратно сложенную плащ-палатку, глянул, что там под ней, и разочарованно присвистнул. Внутри не было ничего, кроме слегка поношенных хромовых сапог, серого одеяла и полевой сумки – английской, желтой кожи, из тех, что поставлялись по ленд-лизу. Ругнувшись, Климов переставил ящик к трюмо, снова взялся за «болгарку» и принялся пилить следующий замок. Теперь уже он снес оба оставшихся замка не останавливаясь. Рука привыкла к инструменту, да и работать им оказалось на удивление удобно.

Средний и нижний ящики оказались куда интереснее верхнего, да что там интереснее – их содержимое во многом поставило Климова в тупик! Помимо заковыристых колб из толстого стекла, тщательно проложенных поролоном и фланелью, ящики содержали несколько приборов. Два из них выглядели довольно кустарно, так что Ян предположил, что Ленц изготовил их у себя на заводе. Корпуса из жести, мастерски пропаянные по шву, на одном – вольтметр, на другом, кроме двух десятков круглых разъемов для контактных штекеров еще и ряды разноцветных лампочек.

А вот три других… Едва взяв один из них в руки, Климов понял, что эта штуковина с темным экранчиком и выпуклыми кнопочками изготовлена не у нас. Никогда ему не приходилось прикасаться к такому странному, словно прорезиненному, и теплому на ощупь пластику. Но главное, здесь было несколько надписей над блоком с кнопками.

Чем-то они напоминали древнюю клинопись шумеров и все же отличались куда большей сложностью, даже изяществом, местами формируя нечто вроде иероглифов с закругленными выпуклыми хвостиками.

Остальные два аппарата, каждый размером с бобинный магнитофон из времен юности Климова, выглядели погрубее, но не менее интересно. Корпуса из жесткой коричневой пластмассы напомнили то ли полевой телефон ТА-57, то ли тридцатые-сороковые годы вообще, только в то время, само собой, никто и мечтать не мог о дисплеях (похоже, дисплеи здесь не самые продвинутые) и сенсорных панелях, разграфленных в многоцветные квадратики с цифрами и совершенно непонятными Яну символами. «Ионизация 1», «Коллоид», «Упр. синт» – надписи над квадратиками панелей нанесены были тончайшим слоем краски, что тоже никак не соотносилось с дизайном. Перевернув оба аппарата, Климов захмыкал: ну еще бы! «Инженерный дом Тахмазова, Новосибирск»… и меленько так, штампиком, «1933» на одном и «1929» на другом, потяжелее и с вдвое большим количеством каких-то отверстий по бокам, – похоже, тоже для штекеров и колодок.

Кроме приборов и химической посуды Климов обнаружил большой портфель из толстенной, жесткой кожи, закрываемый старомодно на длинный кожаный язык. Портфель лежал на самом дне нижнего ящика, так что Ян заметил его не сразу. Вытащив его наконец, Ян откинул тяжеловатый клапан, заглянул внутрь. Там находились какие-то бумаги, сложенные в несколько раз, и еще две жестяные штуковины, их конструкция сразу вызвала в памяти авиатора линейку-ветрочет с вращающимся кругом, только намного сложнее, с окнами и тремя дисками. Цифирь оказалась привычной, местами арабской, а где и римской. На первый взгляд обе линейки ничем не отличались друг от друга, разве что потертостью, но, крутнув диски, Ян вдруг увидел, как в окнах появились метки, нанесенные явно от руки чем-то вроде химического карандаша или фломастера.

Расположение меток сильно отличалось.

– Ого, – пробормотал Климов, – да тут все не просто… И наверняка не зря он их держал. Вот только какой курс ему приходилось высчитывать?..

Вернув пока обе линейки в портфель, Ян осторожно достал бумаги. Он подумал, что это какие-то карты, уж очень знакомо выглядела тканевая основа, но, развернув на полу, вытаращился, не понимая решительно ничего.

Плотная гладкая бумага была испещрена линиями, символами, кое-где цифрами и короткими аббревиатурами непонятного назначения. Буквы везде латинские. Это напоминало какую-то сложную электрическую схему, но в то же время, как здраво рассудил Ян, откуда он мог знать символы и обозначения, принятые в другом мире?

Схему рисовали вручную, причем очень профессионально – никаких подчисток, линии ровные, скругления по лекалу, вот только буквы и цифры наносились, как показалось ему, не только разными чернилами, но и разными людьми.

Ян аккуратно вернул все свои находки в ящики, потом смотал «болгарку» и пошел вниз. Ему хотелось есть, да и к тому же, говоря честно, он испытывал изрядное разочарование. В общем-то, найденные приборы в очередной раз доказывали, что старый Ленц имел прямое отношение к некоему миру, находящемуся в другом измерении, но все же Климов надеялся найти что-то такое… вот прямо эдакое, как ребенок, нетерпеливо ждущий подарков на день рождения.

Достав из холодильника яйца и кусок колбасы, Ян поставил на плиту сковородку, и тут на столе задребезжал мобильник. Ян слегка дернулся – ничего хорошего он от телефонных звонков не ждал, оснований для этого у него хватало, – но тут же успокоился, потому что в трубке раздался бодрый голос Татьяны:

– Слушай, привет! У меня весь день пропал, представляешь? Ты там как сам, занесло тебя?

– Еще бы, – рассмеялся Климов, глянув для надежности в окно. – Будь здоров занесло. Город что, стоит весь?

– Город лежит! – Женщина хихикнула и добавила, немного замявшись: – Слушай, я тут неподалеку, хочешь, к тебе зайду? Торговли все равно нет и не будет, я все точки пока закрыла.

– Заходи, конечно! Давай я тебя встречу, у нас тут коммунальщики попрятались, по тротуарам не пройдешь.

– Вот хорошо! Я минут через пять к перекрестку подойду, ладно?

Топать до Щорса было мучительно. Вроде и недалеко, два квартала всего, но когда под ногами кое-как раскатанная каша, а про тротуар и думать нечего, расстояние словно удваивается. Как Ян ни спешил, Татьяна появилась раньше: он издалека еще увидел ее фигурку в пуховике.

– Ты извини, быстрее не получилось, – Климов прикоснулся губами к холодной щеке, пахнущей знакомыми духами, и тут только вспомнил, что не брился уже два дня. – Засыпано все, еле-еле ползком можно.

– Проспект чистят, – усмехнулась Татьяна, указав на буксующий вдоль обочины автобус, – но вечером опять повалит.

Ян взял из ее руки пакет с продуктами, помог спуститься по скользкому месиву на проезжую часть, и они медленно, как старики, двинулись вниз.

– Я погоду тоже чую, – заметил Климов, – все-таки пять лет здесь прослужил, а в авиации, как ты понимаешь, к погоде отношение особое. Зимой полк летал мало, кому охота шею подставлять? Уж не нашим отцам-командирам, это точно. Особенно, помню, в восемьдесят восьмом как начало сыпать с конца октября, так, считай, до Нового года и сыпало без остановки. Какие уж тут полеты?

– Да, я тот год помню, – отозвалась Татьяна, осторожно ступая вслед за Яном. – Еще и холодно тогда было, жуть просто!

После того как она два раза оступилась, Яну пришлось взять Татьяну под руку.

– Теперь если грохнемся, так вместе, – сказал он.

– Ничего, – весело ответила ему женщина, – тут мягко!

Ян тихо улыбнулся, и ему вдруг подумалось, что с Татьяной ему действительно как-то необычно мягко, тепло… Особенно сейчас, когда впереди ждет долгий темный вечер с метелью.

Они доковыляли до климовского дома, ржаво скрипнула калитка. Едва раздевшись, Татьяна деловито прошла в кухню, принялась выкладывать на стол покупки – так, словно она делала это много лет подряд.

– Что в городе творится? – спросил Ян, закуривая возле окна. – Транспорт еле ходит? Народ, наверное, все власть ругает?

– Да кто ее, родимую, не ругает? В последнее время люди вообще какие-то нервные стали, на рынке все время слухи всякие – один другого веселее. То какую-то комиссию из Москвы ждали и говорили, что рынок наш снесут к чертям, чтоб глаза не мозолил. Потом – нет, не из Москвы комиссия будет, а депутаты какие-то из Перми, и сносить пока не будут, а только закроют на недельку. Никаких комиссий не дождались, но кое-кто деньги потерял, потому что товар не заказывал. Вот кому оно надо было? И болтают без умолку! Вчера новое придумали. Типа приедут к нам какие-то бандиты, будут народ запугивать насчет Трубного завода. Да кому, прости господи, до этого завода дело есть? Какая нам разница, что да как они там у себя накрутят? Мэр с ними пусть разбирается, нам-то что, спрашивается? Или мне от них лишний доллар отвалится? Куда там…