В поле зрения (СИ)

Наумов-старший поднял руки вверх.

— Дима, сынок! — умоляюще сказал он. — Опусти, пожалуйста, пистолет.

— Я тебе НЕ СЫН! — крикнул Дима так, что у меня заложило уши.

— Дим, успокойся, — я с Пашей стали обходить его с флангов, медленно двигаясь приставными шагами.

Слишком медленно.

— Дима! — продолжал Наумов-старший отвлекать его. — Я хотел только поговорить с тобой. И все.

— ЛОЖЬ! — Дмитрий вытер слизь со лба, смахнув её на гудрон, покрывавший всю крышу. — Это все ты виноват! Ты его убил, а не я!

— Опусти пистолет, — сказал я ему. — И я клянусь, я докопаюсь до правды!

Дима рассмеялся. Громко, заливисто, истерично.

— Нет, у Вас не выйдет — он этого не позволит, — Дима ткнул пистолетом в сторону своего отца.

— Что за глупости? — возмутился Наумов-старший.

Дмитрий снова рассмеялся, затем снова вытер выступившую слизь, собрав её в ладонь.

Честно говоря, мне теперь не хотелось к нему прикасаться, я боялся, мало ли что ещё может с ним произойти. Сейчас ещё начнёт сбрасывать кожу, как в ужастиках, и вырастет у него новая, волосатая, чистая и шелковистая. И когти в довесок.

— Видите это? — воскликнул он, показывая мне ладонь. — Видите? Это он сделал!

— Не городи чепухи, Дмитрий! — отмахнулся Евгений.

— «RD-18», вот это что! Это он подсадил меня на эту наркоту! Сначала избил, связал, а затем привёз на какой-то склад, и там меня начали пичкать этой дрянью!

— У тебя рассудок помутился от горя! — продолжал Наумов-старший, давая нам время. — Я вылечу тебя, обещаю!

Но Дмитрий его не слушал, он повернулся ко мне, однако, не отводя пистолета от Евгения.

— Слизь стала проступать через месяц. Сначала немного, но потом все больше и больше. У меня постоянно болела голова, вся кожа зудела и покрылась волдырями, меня все время тошнило. А потом я сбежал! Но я уже сидел на ней, я не мог от неё отказаться, хоть и пытался!

— Дим! — я пристально посмотрел на него. — Я верю тебе. Понимаешь? Но тебе нужно успокоиться, и тогда мы вместе разберёмся со всем, да? Хорошо?

Он долго смотрел на меня, пытаясь понять, можно ли мне доверять или нет.

Я жалел его. Не знаю, слишком уж его история была похожа на бред таких же наркоманов, как и он, но мне отчаянно хотелось ему верить, ведь он стал жертвой обстоятельств. Рано потерял мать, быстро поссорился с отцом, а вскоре потерял самого близкого человека в своей жизни, уж не знаю, по своей ли вине или нет. И он в этот момент, пока Павел обходил его со спины, медленно приближаясь, он тоже пытался понять, можно ли мне доверять. Не Паше, который стал в его глазах тюремщиком, пусть и не слишком злым, даже принёсшим ему воды один раз, не уж тем более своему отцу, потерявшему доверие раз и навсегда давным-давно. Мне, которого он знал от силы часа три. Нас необъяснимо тянуло друг к другу, и я уверен, что если бы мы встретились в иное время и в ином месте, то обязательно бы стали отличными друзьями.

— Хорошо, — наконец ответил он и начал опускать пистолет.

Хлопнула дверь, чуть ли не снесённая с петель мощным ударом тяжёлого армейского ботинка.

Мы оба вздрогнули, но Дима не успел опустить пистолет. Бах!

Время замедлилось, словно в дешёвой драме. Я видел, как крошечный снаряд, не способный убить, вылетел из пистолета и проделал дыру в фанерной деревянной двери. У выскочившего солдата тут же сработал рефлекс, и, прежде чем я успел вскинуть руки и закричать, чтобы тот не стрелял, солдат в мгновение ока вынул свой пистолет и, вообще не целясь, навскидку, выстрелил. Из чёрного ствола вырвался смертельный кусок свинца весом в несколько граммов, пролетел у меня перед глазами и, завершив фатальную дистанцию, вонзился в тонкую шею Дмитрия.

Я видел его глаза, он не успел даже повернуться в сторону двери, видел, как в них на долю мгновения мелькнуло сначала удивление, а затем ужас, принёсший с собой смерть. Из пробитой шеи вырвался короткий фонтан алой, дымящейся на морозе крови, а затем ещё один, и ещё, в такт умирающему сердцу. Его ноги подкосились, руки вздёрнулись вверх, и он упал прямо на свою лужу слизи, разбрызгав её вокруг себя.

— Нет! — закричал я, подскакивая к нему.

Кровь обильно хлестала из небольшой дырки, обрызгивая меня с ног до головы. Он хватал ртом воздух, как обречённая на гибель рыба на берегу реки, но из его рта вместе со страшными хрипами вырывалась кровавая пена.

Я положил его себе на колени, а оказавшийся рядом Паша зажал рану рукой в безуспешной попытке остановить кровь, но та продолжала хлестать.

— Пробита артерия и трахея, — сказал он, стараясь не смотреть на лицо Димы. — Он нежилец.

— Вы в порядке, товарищ полковник? — где-то далеко спросил солдат.

— Да, всё нормально, — мрачно ответил приближавшийся к нам Наумов-старший.

— Хррр… — хрипел кровью несчастный Дима.

Он из последних сил схватил меня за ворот и с удивительной силой опустил меня вниз, к своему лицу. Я поднёс ухо к его рту.

— Хррр… не… хррр… верь… ему… — сквозь хрип её слышно, совсем без голоса выдохнул он.

Я почувствовал, как его хватка ослабла, и его рука упала мне на колени.

Нет, не умирай! Я могу спасти тебя, доказать, что ты не виновен!

Я смотрел ему в глаза, пытаясь нащупать ту тонкую грань, за которой уже начинается чужой разум, но не мог никак её найти. Он умер, я видел это по его остановившимся, остекленевшим глазам.

— Мёртв, — вздохнул Павел, проверяя отсутствие пульса.

Он убрал блестевшую, окровавленную руку от раны, но оттуда уже ничего не хлестало, лишь текло тоненькой равномерной струйкой.

— Как жаль, что все кончилось именно так, — тихо сказал надо мной Наумов, теперь уже единственный, потерявший за один день обоих сыновей.

И он тут же побрёл обратно, словно здесь только что не умер его сын.

Во мне вулканом вскипел гнев, я вскочил, спихнув на Пашу быстро остывающее склизкое тело, и за один миг догнал уходящего замминистра.

— ЖАЛЬ? — вскрикнул я.

Не успел он обернуться, как я ударил его в ухо, постаравшись вложить всю силу в этот удар, чтобы ему было очень больно, раз уж он не чувствует боли из-за потери последнего сына.

Очнулся я уже лёжа, голова звенела, а в ребра меня безжалостно пинал тот самый солдат.

— Хватит! Я сказал, отставить, рядовой!

Бить меня перестали, но легче от этого не стало. Бока горели, было жутко больно дышать, я обессилено стонал, пытаясь почти не вдыхать воздух и глядя прямо вверх, на зловещие кучевые облака, начавшие сыпать на меня мягким, пушистым снегом.

— Зачем же Вы так? — склонился надо мной Наумов, держась за ушибленное ухо.

Я улыбнулся, поняв по его лицу, что мой удар достиг поставленной цели. Ему было очень больно, даже больнее, чем мне.

— Я ему верю, — тихо сказал я, но бока все-таки болели так, будто в них вонзили длинные тонкие ножи. — Я знаю, что убийца — Вы.

Я захотел прочесть его мысли, но он выпрямился и ушёл прежде, чем я смог это сделать. Но мне это было не так уж и нужно, я убедился в этом, увидев его реакцию на смерть Димы, и иных доказательств мне больше не требовалось.

— Ты как? — спросил Паша, осторожно ощупывая меня. — Не двигайся, у тебя могут быть сломаны ребра. Сейчас приедут медики.

— Евгений! — мне потребовалось значительное усилие, чтобы сказать это настолько громко, чтобы Наумов меня услышал.

Он остановился и повернулся в мою сторону.

— Вы завели себе врага! — ребра полыхали огнём, почти вырубая меня.

— Очень прискорбно это слышать, — ответил он. — Но я запомню этот удар, и особенно Ваши слова, если Вы этого так жаждете.

— Жажду! Я хочу узнать правду, и я не отступлю.

И без того тёмный мир стал чернеть, заволакивая тьмой мой разум. Боль отступала на второй план, стремительно сдавая свои позиции спасительному беспамятству. Я проваливался в черноту.

— Я не отступлю…

Своих слов я уже не услышал, наконец-то потеряв сознание.

Глава 4

Я очнулся в больнице на следующее утро. Избитые бока постоянно ныли, но уже не было ощущения, будто из меня заживо выдирают рёбра, да и дышать стало значительно проще. Немного кружилась голова, перед глазами всё плыло, а настроение было ниже плинтуса. Дима был мёртв, Наумов безнаказанно ушёл, а я ничего не мог с этим поделать даже с учётом моих способностей. Проклятье!

Поздно вечером меня доставили ближайшую больницу — Максимилиановскую, на Вознесенской. Пока я валялся в отключке, сделали рентген и потом отправили в палату. Как оказалось, переломов не было, но были какие-то подозрительные микротрещины, так что мне вкололи лошадиную дозу обезболивающего и ещё какой-то дряни, туго перебинтовали. Следующие несколько дней я провалялся в койке (я старался сидеть — так было легче настолько, что я даже чувствовал себя человеком, а не отбивной), мне регулярно давали дозы обезболивающего и осматривали рёбра. За несколько дней я сдал столько анализов, сколько до этого сдавал лет за десять, меня водили по различным кабинетам и специалистам. Врачи вились вокруг меня так, будто я был сыном арабского шейха, через пару дней я стал подозревать, что благодаря такому сервису они меня оберут до последней нитки. Решил поинтересоваться, почему ко мне такое отношение — все вокруг были предельно вежливые, палату регулярно чуть ли не языком вылизывали, часто меняли постельное бельё, кормили до отвала. Мой единственный сосед по палате (двухместная, но шикарная), семидесятилетний дедок со сломанной шейкой бедра, отец какого-то крупного бизнесмена, тоже удивился, поскольку часть моего сервиса перепала и ему, хотя до этого он считал, что его обслуживают по высшему разряду. Поначалу я думал, что это из-за увеличенного финансирования проекта подразделения следователей, типа, эксперимент себя хорошо показывает, но быстро отмёл данную идею, а немного погодя выяснил, что это постарался никто иной как Наумов-старший. Во мне вскипел гнев, но я быстро успокоился — эти его штучки на меня не действуют, и он меня не задобрит, даже если купит мне яхту. Хотя, яхта бы мне не помешала…

Меня навестил Сашка, мой младший брат. Он уже привык, что я иногда из-за работы не ночую дома, но выглядел при посещении слегка обеспокоенно, ведь я в больницу попал первый раз из-за работы. Поинтересовался, какого это — сломать рёбра, и я с большим удовольствием описал ему во всех красках свои ощущения. В ответ Сашка пообещал, что заниматься паркуром не будет. Балбес. Приходил ненадолго Паша, долго извинялся за то, что не уберёг меня, я ему посоветовал засунуть его извинения в одно место и ничего не выдумывать — я сам виноват. Кажется, он обиделся. Наумов прислал корзинку с фруктами и дорогую открытку с лично написанными извинениями, содержимое корзины я распространил по этажу между персоналом и пациентами, взяв себе только одно яблоко, а открытку использовал по её прямому назначению в туалете. Слава богу, Наумов ни разу не посещал меня, пока я был в больнице, так что больше мне его в ближайшее время видеть не пришлось, а то я бы снова не сдержался, и его бы пришлось селить рядом со мной. Нет, лучше если в соседнюю палату, а ещё лучше — за границу или вообще на Луну. В смысле, для него лучше.

В конце недели заглянул Семён. Вид у него был уставший, но настроение было приподнятое.

— Хорошая палата, — оценил он, едва войдя в неё. — Привет, Коль.

Мы поздоровались, и он уселся на предложенный мной стул возле моей койки. Мой сосед по палате сейчас был на какой-то процедуре, так что мы могли разговаривать спокойно, хотя ничего особо секретного в наших словах не было, разве что, то странное явление, произошедшее с Димой.

— Помнится, лет шесть назад я попал в больницу с пулевым ранением, — вспомнил Семён, продолжая взглядом изучать палату. — Я тогда ещё в милиции работал. Соседний отдел накрыл банду торговцев наркотой и вызвал подмогу, а я как раз рядом был, ну и решил помочь. Приехали на мясокомбинат, увидел я, значит, что эти китайцы свои пакетики в коровьих тушах перевозят, и вокруг всё грязное такое было, ну, ножи, разделочные столы и прочее. Постреляли мы немного, меня и зацепило. Так отвезли меня в какую-то дыру, прооперировали живот и оставили, значит, выздоравливать. Так вот, когда я очнулся, первым делом решил, что я по-прежнему в том же мясокомбинате, и что, значит, эти китайцы меня нашпиговали своими пакетами и зашили. Больница бедная была, давно без ремонта, да и средств почти не выделяли, поэтому и выглядело всё так же, как у тех китайцев. Долго меня потом успокаивали… Примерно тогда я услыхал о формировании подразделения следователей, ну и решил — вот мой шанс, валить из милиции надо.

— Ты не больно-то смотри вокруг, — ответил я. — Это Наумов постарался, вроде как вину хочет загладить.

— Наумов? Ну, раз такое дело, то пользуйся — когда ещё представится случай отдохнуть за чужой счёт.

Я поморщился.

— Ага, а потом он будет тыкать мне этим в лицо, типа, я ему обязан, да? Нет уж, валить отсюда надо, а то, глядишь, он действительно скоро заявится требовать долг. Не нравится он мне, хотя и пытается произвести впечатление хорошего человека.

— Кстати, ты хоть расскажи, что там произошло тогда? Твоего отчёта до сих пор нет, а другие — сам понимаешь. Кстати, Михалыч тонко намекнул, чтобы ты поторопился с этим. Всё-таки заместитель министра в этом замешан, и надо бы побыстрее во всём разобраться.

Я мысленно сосредоточился, вспоминая всё, что произошло с того момента, как Семёна забрала полиция, выстраивая цепочку мыслей. Квартира Димы, ампулы странного препарата, семейные фотографии, статьи из газет, разбросанные вещи. Дальше позвонил Семён, я в участке, допрашиваю Диму. Он берёт вину на себя, но я интуитивно чувствую его ложь, умалчиваю о сканировании сознания. Приходит Наумов, ведёт себя уже совсем по-другому, проявляет ко мне странный интерес. Он остаётся наедине с Димой и беседует с ним о чём-то неизвестном, возможно, о его способностях и применении RD — во всяком случае, это вписывается в картину. Вдова чуть ли не прямым текстом говорит, что Дима не виновен, но она боится Наумова. Тревога, потасовка рядом с камерами, повсюду слизь, конфликт переходит на крышу. Дима обвиняет во всём отца, мы все уговариваем его успокоиться. Смерть, я бросаюсь на Наумова, и меня избивают. Наумов даже после моего удара и моих слов не реагирует на меня агрессивно, как будто передо мной совершенно другой человек, не тот, которого я мельком видел в гостинице.

— Может быть, у него прошёл шок? — предположил Семён. — Я слышал о нём как о волевом человеке, и агрессивным он почти не бывает — военная выправка как-никак.

— Может быть, — кивнул я.

Но думал я о другом, его таинственная беседа с Димой в камере всё никак не уходила у меня из головы. Если всё, что Дима говорил про RD и Наумова — правда, то мне даже подумать страшно, что это за человек, заместитель министра транспорта. Травил одного сына, довёл его чуть ли не до сумасшествия, и ради чего? Чтобы выработать у него вот эту вот слизь? Бред какой-то! Но, однако, сначала застрелили его младшего сына, в гостинице, и, похоже, это сделал Наумов-старший, а потом на его глазах погибает последний его сын, пусть и не так горячо любимый. Если в первый раз его поведение было продиктовано шоком, то, спрашивается, отчего он во второй раз не отреагировал так же? Сын есть сын, я так понимаю, и никакие ссоры не способны этого поменять. Но этот RD… Записка!

— Слушай, Семён, а ты не знаешь, что может означать записка из квартиры Дмитрия Наумова? «Склад Ораниенбаум»?

— Наверно, оттуда Дмитрий и доставал свою наркоту, — пожал плечами Семён. — Вообще, Ораниенбаум — это старое название города Ломоносов, здесь неподалёку.

Я кивнул:

— Знаю такой. Думаешь, склад там?

— Очень может быть. Знаешь что, эту наводку лучше передать наркополиции, пусть они с этим разбираются. А ты сам здесь спокойно выздоравливай, когда тебя выписывать будут, и я уже в городе буду, вместе на работу и выйдем, лады?

— Подожди, так слушания уже были? Чёрт, извини, что не смог помочь.

Семён отмахнулся и, встав со стула, подошёл к окну, опёрся о подоконник и посмотрел на улицу.

— Ничего, так даже лучше. Отправили в принудительный отпуск на две недели, в какой-то санаторий на юге, даже оплатили всё — сегодня выезжаем с женой. Назначили курс психотерапии зачем-то. Хотели сразу на пенсию отправить, но Михалыч упёрся рогом, мол, нельзя, тебя я ещё не поднатаскал как следует, да и я вроде как не плох сам по себе. В общем, спасибо ему, ещё поработаю.

Я промолчал. Да, так будет лучше. Семён отдохнёт как следует, развеется, и с новыми силами продолжил работать. Ему полезно будет, я слышал, что он последние года три вообще даже в отпуск не уходил, работал на износ, а ведь ему уже не сорок лет. Иногда у меня создаётся такое впечатление, что он всё пытается что-то доказать самому себе, словно ищет ответ на какой-то мучающий его вопрос. Готов поспорить, это как-то связано с его сыном. Надо будет узнать, что же произошло, глядишь, я смогу чем ему помочь.

Семён ушёл спустя минут десять, резко вскочив и побежав со словами «опаздываю, без меня ничего не предпринимай!».

Я провалялся ещё пару дней в больнице, но ко мне больше никто не заходил, кроме Сашки. Я постепенно стал выздоравливать, начал подолгу ходить по больнице, размышлять о Наумове, о RD и всем, что с этим было связано. Вопросов было больше, чем ответов, а на них отвечать никто не собирался. Я просыпался с этими мыслями, я с ними ел, я с ними засыпал, с каждым мигом убеждаясь, что сидение сиднем в больнице делу не поможет. На третий день не выдержал и попросился в кабинет одного из моих врачей, за компьютер, типа, надо для расследования, дело горит и так далее. Я выяснил, что Ломоносов — город небольшой, и что складов там почти и нет. Парочка были совсем уж мелкие, для продуктовых магазинов, ещё один охранялся так, что туда даже муха не могла пролететь без специального разрешения — склад боеприпасов. Но был и ещё один, довольно крупный склад некой фармацевтической компании «ФармТрансГрупп», занимавшейся импортом и экспортом лекарств в Европу и обратно. Идеальный кандидат.

Была одна проблема: прошло уже несколько дней со смерти Димы, и точка продажи наркоты могла уже накрыться из-за этого, я же все улики оставил в квартире Димы, хотя записку как доказательство прихватил тогда с собой.

— Алло, Роман? — я позвонил своему старому другу, с которым вместе были в учебке. — Давно не виделись.

— О, здорова, приятель! — он оказался рад моему звонку. — Да, давненько. Какими судьбами?

— Да помощь твоя нужна по двум делам. Я тут в больницу попал — по рёбрам мне дали хорошенько, но я уже выздоравливаю, — так что сам не могу этого сделать. Поможешь?

— Без проблем, братан! Но предупреждаю сразу, банки грабить я не буду.

При этих словах я тут же представил его рожу, самодовольную, ухмыляющуюся. Ему нравились его плоские хохмы, и в этом мы были очень похожи.

— В общем, достань дело об Артёме Семёновиче Селееве, это сын моего напарника. Буду должен.

Буду должен — ключевая фраза при любых просьбах к Роману. Дружба дружбой, даже его слова, что он сделает что-то просто так, ничего не значат. Он очень любит деловой подход, ищет везде для себя выгоду, и вряд ли будет приниматься за дело, если её не увидит. Мне это не нравилось в нём, но вот если уж он возьмётся за какое дело — расшибётся в лепёшку, но выполнит свою часть уговора. Готов поспорить, что из-за этого друзей у него не много, да и на жизнь его это тоже влияет не очень благоприятно, но таков уж он. И я ценю то, что он делает, пусть и с выгодой для себя.

— Не вопрос, — ответил он. Я услышал, как он быстро записал имя на бумажке. — А второе?

— Ты всё ещё ловишь наркоманов?