Помоги проекту - поделись книгой:
Он быстро огляделся, проверяя, видит ли его кто-нибудь. Но ингри, занявшие рощу, увлеченно выпускали стрелы по увязшим в снегу воинам Фарейна. Тогда Учай наклонился и подобрал торчащую из снега дривскую стрелу. Неторопливо натянул охотничий лук, тщательно прицелился и на выдохе спустил тетиву.
Мина, не успев даже вскрикнуть, со стрелой в затылке ничком упала на грудь мертвого Джериша.
— Тебе, моя возлюбленная госпожа, — прошептал Учай, опуская лук.
* * *
Бой закончился. Фарейн ясно это видел. Он с завистью подумал, как ловко удалось Джеришу в одно мгновение оценить поле схватки, силу врагов и сделать так, чтобы все преимущества дривов обернулись против них самих. На утоптанном снегу подле возов, где совсем недавно схватка бушевала с особой жестокостью, лежало несколько мертвых воинов из отряда Джериша. Еще несколько раненых стонали и пытались приподняться, чтобы обратить на себя внимание. Самое время было помочь им.
Фарейн пересчитал оставшихся при нем всадников. После первой его неудачной вылазки их осталось не больше двух десятков. Другие были живы, но тоже лежали там, в снегу.
— Зовите горожан, — приказал наместник. — Пусть переносят раненых за стены.
Вельможа снова повернулся к полю. На дороге, там, где она уходила за березовую рощу и тянулась по берегу, показались сани, за ними еще одни, окруженные пешими изорянами. Впереди, ведя в поводу тянувших первые сани коней, медленно и понуро шагал тот самый невзрачный молодой воин, которому Джериш невесть почему поручил командовать пешцами левого крыла. Наместник болотного края тронул пятками конские бока и направил коня к первым саням.
— Была жаркая схватка, — увидев подъезжающего вельможу, заговорил невзрачный изорянин.
Фарейн распахнул глаза от неожиданности — дикарь говорил на языке Аратты. Сейчас мальчишка был без шлема, и Фарейн с удивлением увидел широкие белые полосы проседи в его темных волосах.
— Ясноликий Джериш был подобен разящей молнии, — хрипло продолжал тот. — Он убил Изгару, вскочив на спину своему коню и на полном ходу всадив вождю дривов в глаз стрелу поверх щитов. Об этом выстреле будут слагать песни! Вся стража Изгары полегла на месте, должно быть следуя обету. Никогда прежде мне не доводилось видеть такого свирепого боя! Я велел своим воинам спустить мертвецов под лед на корм рыбам. Тело Изгары — здесь, в санях...
Фарейн с возрастающим изумлением слушал этого лесного мальчишку, который выглядел как обычный простолюдин, а говорил с ним как равный.
— А во вторых санях... — Тощий мальчишка тяжело вздохнул, не поднимая глаз. — Там — могучий Джериш, мой побратим Кежа и моя жена Мина. Они были подле великого арьяльского воина в его последний миг! Они стояли рядом с ним с оружием в руках — и пали от рук подлого врага... Я бы и сам, возможно, погиб, когда б Илень не пришел мне на помощь. Он тяжело ранен...
— Кто такой Илень, — наконец оправившись от неожиданности, перебил его Фарейн, — и кто таков ты сам?
— Илень в прошлом служил в вендской страже. Он из дривов, верных государю. Сегодня, пролив за тебя кровь, он вновь доказал свою храбрость и преданность. А меня, — он поднял на вельможу холодный, полный гордости взгляд, — зовут Учаем, сыном Толмая. Царевич Аюр провозгласил моего отца наместником земли Ингри-маа, которую вы зовете Затуманным краем. Я наследовал ему. Мой друг и наставник, благородный Джериш... — Он запнулся и провел рукой по лицу, будто смахивая слезы. — Прости, я не могу говорить. Они пали, как славнейшие из славных. Они выиграли эту битву и заслужили, чтобы все в этой земле помнили день их победы! Мы схороним наших героев, как велит обряд предков. А для Джериша следует развести такой костер, чтобы его увидели не только в землях дривов, но и в столице Аратты! Клянусь, так и будет!
— Ты складно говоришь, парень, но здесь я наместник, — недовольно напомнил Фарейн. — И мне решать...
— Что ж, если так, — тут же ощетинился Учай, — мы немедля уедем и я совершу обряд в своей земле! — Его голос из звучного и проникновенного вдруг стал резким, как удар бича. — Сколько у тебя сейчас войска, наместник? Пара десятков конных и та жалкая толпа ополченцев, которая еле добралась до рощи, когда там уже никого не было? Ты сможешь без нас отстоять город, когда дривы, разъяренные смертью Изгары, вернутся за твоей кровью?
— Постой, не обижайся, вождь изорян, или как тебя там, ты меня неверно понял, — заторопился Фарейн, со стыдом осознавая, что сейчас оправдывается перед этим беловолосым дикарем. — Я благодарен тебе за помощь в битве. Прошу тебя войти в Мравец. Мы поможем твоим раненым, дадим отдых войску, обсудим наши дела... Мы разведем погребальный костер, устроим тризну по местному обычаю и, конечно, отпразднуем нашу совместную победу!
— Благодарю за приглашение, благородный Фарейн, — с достоинством склонил голову Учай. — Я принимаю его.
Глава 14Огненное погребение
Фарейн вошел в большой зал своего деревянного дворца, который он велел некогда приготовить для приемов, и направился к высокому резному креслу, стоящему на возвышении в красном углу. Конечно, вытесанное из дубового комля, пестро раскрашенное сиденье весьма мало напоминало настоящий Солнечный Престол. Но для вождей усмиренных племен, которых Фарейн намеревался тут принимать, этого дикарского великолепия казалось достаточно. Другое дело, что вождей наместник тут принимал, мягко говоря, нечасто.
Придав себе вид, полный гордого величия, он прошествовал к деревянному трону. Однако быстроногий Учай внезапно опередил его, вскочил на возвышение и как ни в чем не бывало уселся в резное кресло.
— Здесь больше не на чем сидеть, — обведя недоумевающим взглядом зал, объяснил он. — Распорядись принести себе что-нибудь, хотя бы шкуру!
Фарейн остолбенел от такой наглости. Он повернулся к дверям. Замершие в страхе слуги, придворные и утомленные схваткой воины молча глядели на обоих наместников, ожидая, чем все закончится.
Арий и сам осознал, что тянуть нельзя, — чем дольше он торчит пнем у ступеней собственного трона, занятого чужаком, тем нелепей выглядит.
— Пересядем на лавки, — наконец предложил он. — Нам будет удобнее разговаривать, сидя друг против друга.
Учай пожал плечами, будто желая показать, что ему и здесь неплохо.
— Не трать время. Мы не будем говорить долго. Обсудим постой войск и грядущую тризну. А потом я тебя оставлю. Следует поторопиться и написать послания в столицу. Я намерен уже завтра послать гонцов...
Фарейн растерянно глядел на чужеземца. То, что сейчас происходило, было неслыханно! Изорянский мальчишка с деревянными оберегами на шее, едва обретший право сидеть в кругу мужчин, делает вид, будто они равны! Да, оба они — наместники Аратты в подвластных землях. Но разве Учай не знает, что Господь Солнце даровал арьям власть над всеми прочими племенами? А ему теперь приходится выкручиваться, чтобы не выглядеть полным недоумком перед своими же людьми. Как хорошо было бы попросту кликнуть слуг и выкинуть наглеца не только из дворца, но и вообще за стены города! Да как тут кликнешь, когда у этого недомерка с хорьей мордой под рукой сотни воинов? Он лишь кивнет — и самого Фарейна выбросят за ворота, причем ломтями — на сыть волчьей стае...
— К чему торопиться? — пытаясь улыбаться, произнес наместник. — Следует все осмыслить, унять душевную боль, чтобы чернила не мешались с кровью сердца...
— Мой доблестный друг и наставник Джериш, — резким голосом заговорил Учай, — говорил, что на войне своевременные вести порой значат больше, чем воинская твердость и отвага. Я намерен послать гонца в столицу в самое ближайшее время. Надвигается зима. Скоро путь в Аратту станет непроезжим. Придется ждать до весны, когда растает снег, схлынут воды и дороги высохнут...
Фарейн едва сдержался, чтобы не скорчиться от досады. Недомерок знал куда больше, чем ему следовало бы, и, похоже, читал его мысли! Наместник как раз и желал, чтобы весть о произошедшем сражении и гибели Джериша пришла бы в столицу как можно позже. В конце концов, разве не Киран в бытность свою правителем болотного края должен был строить постоялые дворы вдоль столичного тракта? Много ли он их построил? Ни единого! А уж потом стало поздно. Стоило послать лесорубов с охраной, как бесследно исчезали и те и другие. Прежде вдоль пути стояло несколько деревень, где можно было заночевать и обогреться, но с начала мятежа они обезлюдели. Да что там — и домов не осталось. Теперь и впрямь, когда ударят морозы, а дороги завалит снегом, далеко не уедешь...
— Я сам отошлю гонца, — нашелся наместник.
— Как пожелаешь, мой благородный собрат, — безразлично ответил Учай. — Я намерен выделить хорошую охрану, дабы проводить моего посланника до земель Аратты, и там оставлю ему достойную свиту. Полагаю, ты сделаешь то же самое? На дорогах сейчас неспокойно, гонец может не доехать. Конечно, Джериш убил Изгару. Но осталось еще много бунтовщиков... Кстати, ведь храбрейший Джериш велел твоему отряду преследовать их? Отчего же твои конники остались стоять на месте?
Фарейн прикусил губу. Да, он приказал своим воинам стоять и ждать. Ибо самому бросаться в схватку совершенно не хотелось, а оставаться одному, без надежной охраны, — тем более.
— Венды — любители засад, — неохотно проговорил он. — Мои всадники и так пострадали в первой сшибке, чтобы я мог вновь подвергать их опасности.
Холодный колючий взгляд Учая, казалось, впился ему в самое нутро. Фарейн понимал, что каждое его слово будет записано и передано в столицу. Проклятый изорянин! Если его послание доберется до Кирана первым, вендскому наместнику уже не оправдаться. Шутка ли — по его вине погиб родич престолоблюстителя! Может, и не по его, но кто станет разбираться?
— Да, ты прав, почтенный собрат, — со вздохом сказал он. — Может, твой гонец прихватит в столицу и мои письма?
Учай кивнул, поднялся с резного кресла и поглядел на топчущихся в дальнем конце зала знатных арьев из свиты Фарейна.
Ему вдруг отчетливо вспомнилось, как они с братом прятались в ельнике, следя за длинной цепочкой мамонтов, бредущих по берегу Вержи. Золотоволосый царевич Аюр на белом мамонте; великолепный Джериш со своими жезлоносцами в блистающей бронзовой скорлупе; подобный черной тени Ширам, чтоб его шишиги насмерть защекотали... Помнится, тогда он убеждал брата Урхо, что с арьями не стоит иметь дела, что они слишком сильны и опасны... И вот еще снег толком не лег — а он уже распоряжается этими самыми арьями, а они, замерев, слушают его слова. И ведь это только начало! Его Богиня, его небесная возлюбленная, обещала, что путь будет долгим и славным — и беда тому, кто перейдет ему дорогу!
— Полагаю, всем вам тоже следует отписать в столицу, — объявил он придворным Фарейна. — Мой гонец отвезет все, что я прикажу ему. А теперь о тризне...
* * *
Воевода Илень, бледный, с рукой на перевязи, подошел к Учаю, наблюдавшему, как на горушке у реки, чуть поодаль от городских стен, возводится ряд поленниц для погибших в бою арьев.
— Ты слышал, что удумал Фарейн? — наклонившись, спросил дрив дрожащим от негодования голосом.
— Что бы он там ни затеял, — равнодушно ответил Учай, — ты полагаешь, это заслуживает внимания?
— Да, именно так я и полагаю! Он сказал, что желает послать в дар ублюдку Кирану голову Изгары в туесе с медом. Запомни: если он только коснется его тела, клянусь, этот город запылает единым погребальным костром!
— Не надо горячиться, — качнул головой вождь ингри. — Сначала тризна, остальное — потом. Обещаю, Фарейн не навредит телу моего друга Изгары... А сейчас прости — я должен проследить, чтобы в сани с телами Мины и Кежи была положена их доля взятой с боя добычи — луки, мечи, доспехи...
— Послушай, — нахмурился Илень, — Кежа был храбрым бойцом и довел до конца дело, которое хотели бы исполнить мы все. Он убил проклятого Джериша, и мне не жалко для него хоть всего, что мы собрали на поле боя! Но... друг, не держи на меня зла — твоя Мина была заодно с Джеришем. Она зарубила твоего побратима у меня на глазах!
— Да, — безразлично кивнул Учай. — Она пошла против меня. Против нас. Но разве ее братья и воины рода Карью запятнали себя предательством? Они храбро сражались за меня. Так зачем бесчестить целый род из-за одной лживой девки? К тому же я не хочу, чтобы Мина являлась ко мне по ночам из-за Кромки, требуя схоронить ее как должно. Пусть забирает в Дом Дедов и свою, и мою долю добычи. Это будет мой последний подарок ей.
— Хорошо, пусть так, — буркнул Илень. — Ты щедр. Это твое дело. Но ты запомнил мои слова — никто не должен коснуться Изгары!
— Конечно. И кстати, прикажи своим дривам быть подле костров, когда начнется обряд.
* * *
Крада находилась примерно в полете стрелы от городских стен. Местные жители, за исключением немногих доверенных лиц из пешей стражи, сюда не допускались. Еще при Киране здесь были отрыты и укреплены камнями ступени, ведущие на широкую площадку, где сейчас должны были запылать священные костры.
Погребение полагалось проводить перед самым рассветом, чтобы души погибших вознеслись к Исвархе с первыми лучами восходящего солнца. Приготовления начались еще с ночи. Холм окружили дривы с горящими факелами, так что на ступенях, по которым поднимали тела убитых, стало светло как днем. Мертвых арьев, обряженных в лучшие доспехи, уложили на поленницы, и жрецы в лисьих шубах, с золотыми подвесками в виде лика Исвархи на груди, начали медленно обходить их, поливая дрова маслом и сопровождая священнодействие мрачным торжественным пением.
Когда пение смолкло, из толпы стоявших в отдалении придворных вышел Фарейн. Как градоначальник и самый знатный из оставшихся в живых арьев, он взял факел и обошел все костры, поджигая их один за другим. Пламя мгновенно взметнулось в чуть сереющие небеса, загудело, завыло, воздух задрожал от жара, заставляя присутствующих пятиться. Потом вокруг раздалось дружное «ах!» — пламя самого высокого костра, на котором лежало тело Джериша, изменило цвет и исторгло в небо снопы искр. Вновь запели жрецы, провожая души героев к их небесному прародителю.
Учай, стоявший рядом с наместником, недовольно поглядывал на потрясенные лица допущенных на краду именитых дривов, которые отродясь не видывали ничего подобного. Ему вспомнился жрец Хаста, который однажды что-то бросил в костер, и тот начал точно так же плеваться искрами. «Надо будет узнать, что жрецы сыплют в огонь, — подумал он. — Мне оно тоже пригодится...»
Но что бы там ни думал Учай, а действо понемногу захватило и его. Вскоре он перестал вертеть головой и не мигая уставился в огонь. Любое пламя, хоть с искрами, хоть без, с детства завораживало его. Еще там, в доме на берегу Вержи, он любил подолгу глядеть в багровеющее нутро каменки, наблюдать за языками пламени, пожирающими крепкие поленья. Глядел, как чернела и скручивалась береста, как твердое дерево превращалось в серую золу и хрупкие уголья, и его ладони потели, а сердце почему-то колотилось быстрее. Порой ему казалось, что он видит пляшущих на сгорающей растопке огненных духов. В детстве он пытался разговаривать с ними, но насмешки братца Урхо заставили его отвратить взор от тех, кто живет в пламени. И он почти забыл о них — когда бы не
Учай вспомнил залитый огненным заревом небосвод и темноволосую деву с неисчислимой вороновой свитой... Тонкие нежные пальцы ее рук и черные могучие крылья в полнеба. Глаза, от которых его кровь бурлит и превращается в пламя. Вечный огонь, не требующий ни растопки, ни горючей земли, сжигающий и возрождающий к жизни.
«Эта жертва — тебе», — шептал Учай, глядя, как столп пламени, меняя цвета, течет в небеса, взвивается и плещется над высокой поленницей Джериша, будто царское знамя. Жрецы пели, тревожа рассветное небо. Служки, выстроившиеся у них за спиной, подтягивали слова торжественного песнопения, так что Учай невольно заслушался, хоть и не понимал их языка.
«Надо, чтобы в честь моей милостивой и грозной покровительницы слагались и пелись такие же прекрасные славословия, — думал он. — Скажу Зарни, пусть сочинит. Тут нужны такие слова, такие...»
Он не смог даже себе ответить, какова должна быть эта хвалебная песнь.
Учай кинул взгляд на стоявшего рядом Фарейна. Тот, похоже, мерз в своей шубе и старался держаться поближе к кострам, заступив за очерченную жрецом черту. Вождь ингри глядел, как арий шмыгает носом и зябко ежится, кутаясь в меха, как устало и равнодушно глядит на пылающие тела вчерашних соратников, явно желая, чтобы костры поскорее прогорели и можно было уйти. «Чужая жизнь ничего для него не стоит, — подумалось Учаю. — А чего стоит своя? Заслуживает ли вообще такой человек права на жизнь? Впрочем, разве не я — карающее оружие в
Мысли его метались, в груди давило. Учай чувствовал, что должен нечто сделать. Но что?
Он опустил взгляд и принялся глядеть, как огонь пожирает облитые пахучим маслом погребальные пелены, в которые было обернуто тело Джериша. И его, своего врага, и неверную Мину он отдал Богине — но, видно, не угодил?
«Я лгу сам себе! — озарило вдруг его. — Я твердил, что убиваю в дар Прекраснейшей, но на самом деле прикончил их ради мести. Я и так убил бы их. Это плохой дар...»
Учай умоляюще поглядел в темные небеса, куда улетали искры костров.
«Подай мне знак, возлюбленная госпожа! Чем мне порадовать тебя?»
В этот миг лежащее на поленнице тело Джериша вдруг дернулось. Послышался треск, и труп сел, продолжая гореть разноцветным пламенем. Среди арьев, дривов и ингри, наблюдавших за погребением, волной пронесся вздох ужаса. Люди невольно шарахнулись прочь от костров. Только Учаю внезапно стало легко. Будто нечто только что сжимало его сердце, а теперь отпустило.
— Смотрите! — закричал он в полный голос. — Он не может обрести покой! Пламя не принимает его! Ибо те, из-за которых погиб храбрый Джериш, — здесь, среди нас! И они не понесли заслуженную кару!
Фарейн повернулся к кричащему юнцу, сообразил, что происходит, попытался выхватить меч, но опоздал. Учай рысью прыгнул на него, сшиб с ног, навершием подаренного ему накхского кинжала ударил в висок. А потом, ухватив за длинные золотистые волосы, потащил к костру.
— Илень! — крикнул он. — Остальные — ваши! Отдайте их богам!
Едва пришедший в себя Фарейн попытался схватить Учая за руки. Но тот ткнул его лицом в огонь и, резко оттянув голову взвывшего от боли наместника, всадил кинжал ему в горло. Кровь хлынула из глубокой раны.
— Тебе, любимая, — прошептал Учай, выдергивая клинок и толкая в огонь еще дергающееся в предсмертной судороге тело. В тот миг, когда небесное железо вошло в человеческую плоть, он испытал неизъяснимое облегчение — и такое наслаждение, какого еще никогда прежде не чувствовал. Даже видения, что насылал Зарни, меркли по сравнению с этим.
— Я принесу тебе еще много жертв, — задыхаясь, пообещал он.
Вопли ужаса и звон оружия раздавались над крадой. Дривы, только и ждавшие приказа, рубили и рвали на части арьев и собственных сородичей, которые пошли на службу захватчикам. Этих убивали особенно жестоко. Учая порадовало увиденное. Он лишь крикнул Иленю:
— Жрецов не трогать! Они мои!
И, с удовольствием поглядев, как капает с лезвия его клинка яркая алая кровь, направился вниз по склону.
* * *
На ступенях, ведущих к вершине крады, толпилось множество дривов. С арьями было покончено быстро. Раздетые и обобранные трупы убийцы побросали на погребальные костры их собратьев. Уцелевших предателей-земляков, которые служили Аратте, спихивали вниз по склону, и каждый, на кого они скатывались, норовил пнуть их ногой. Учай высмотрел в толпе спускавшегося вниз Иленя.
— Что ты намерен с ними делать? — спросил он, глядя на избитых отступников.
— Спущу под лед, — мрачно отозвался воевода. — Они служили врагу и убивали своих, а значит, не заслужили честной смерти. Они могли перейти на нашу сторону в начале боя, но не сделали этого. Я не хочу осквернять нашу землю прахом изменников.
Учай задумчиво глядел, как упирающихся и молящих о пощаде пешцев гонят к заснеженному берегу, туда, где во льду чернели полыньи.
— Ты и сам служил в вендской страже, — напомнил он.
— Да и ты учился у Джериша, — хмыкнул Илень. — Но после того как Станимир ушел со службы, все верные должны были последовать за ним. Эти ничтожества остались. Было бы лето — я бы побросал их в горящее болото, как Киран поступал с нами. А теперь — под лед.
— Что ж, пусть так и будет... А Мравец сожги.
— Зачем? — удивился Илень. — А где вы будете зимовать?
— В Ладьве.
Раненый воевода уставился на вождя ингри с недоумением:
— Я полагал, ты останешься здесь!
Учай пожал плечами:
— Мы помогли вам освободить землю и теперь пойдем домой. Мы тут чужие. Я не хотел бы становиться ненавистным твоему народу, как вот они. — Сын Толмая указал на вершину крады, над которой все еще растекался по небу черный дым, пахнущий горелым мясом. — У вас скоро будет свой владарь — Станимир.
— Он не...
— Он родич Изгары, а значит, ваш вождь по праву. Передай ему от меня слова почтения. Скажи, что я желал бы видеть его союзником в борьбе против Аратты.
Илень слушал с нарастающим изумлением. Мало кто из известных ему вождей поступил бы подобным образом, отказавшись от уже захваченной добычи ради чужого права.
— Это поистине достойно уважения...
— Мне нужно лишь одно. Сущая малость, знак доброй воли, — продолжал ингри. — Арьяльская царевна.
— Что? — моргнул воевода. — Ты хочешь царевну Аюну?
— Тебя это удивило? — усмехнулся Учай.
— Я не мог предположить, что ты сейчас думаешь о женщинах, — озадаченно проговорил Илень. — Тело Мины еще лежит в санях, дожидаясь погребения, а ты уже собираешься свататься к другой?
— Я сказал, что Аюна мне нужна. Я не говорил, что собираюсь к ней свататься.
Поделиться книгой: