Дневник кислородного вора. Как я причинял женщинам боль

Я ощутил ликование, когда однажды утром проснулся, и тот мудак в телевизоре сообщил мне, что на улице –17, а не –30, как накануне. Я был готов от счастья выпрыгнуть из трусов и шлепанцев. Для любого вменяемого человека из реального мира это все еще «ох, блин, как холодно». Никогда прежде изображение девушки в бикини не вызывало у меня такого чувства непонимания. Была такая реклама на боку автобуса, застрявшего в сугробе. Улыбающаяся, загорелая, подперев голову рукой, она говорила: «Ты долбаный идиот». Когда тот автобус прополз мимо меня, ее губы, казалось, действительно двигались, выговаривая вопрос: «На фига ты морозишь себе яйца в этой недо-Сибири?»

Я бы заплакал, но слезы наверняка замерзли бы и ослепили меня. Я не знал, что бывает со слезами при таких температурах. Да и откуда мне знать? Я же был нездешний. У меня не было подобного опыта. Я извлекал извращенное удовольствие из сюрреализма этого местечка. Ад с обратным знаком. Вместо пламени и серы – снег и лед.

В Миннесоте есть миф о феномене, который возникает при температурах ниже –40: кофе из чашки можно выплеснуть в воздух, и он кристаллизуется прежде, чем упадет на землю. Я слышал это по меньшей мере трижды, прежде чем пережить здесь свою первую Зиму. Полагаю, целью этого маленького любопытного факта было напугать новоприбывших до усрачки. В нем была прекрасно встроенная маскировка – в том смысле, что на первый взгляд он казался просто интересным фактом, стоящим упоминания.

В нем было даже то, что мы в рекламе зовем мнемоническим символом. В смысле, одна памятная вещь, которую можно из этого вынести. Эта история пошла бы под заголовком «Место, где кофе замерзает на лету». Данный факт выступает в ней в роли ложной цели. Можно рассказывать эту историю, прикидываясь тем, кто просто делится знанием. Однако истина скорее связана с удовлетворением, которое рассказчик получает от выражения лица слушателя, когда до того доходит, насколько адски холодно должно быть, чтобы кофе из чашки, выплеснутый в воздух, замерзал на лету. Тогда слушатель должен решить, реагировать ли ему честно, то есть побелеть и блевануть, или нечестно, то есть продемонстрировать притворный интерес к физической стороне этого явления. Как-то раз вечером в моем викторианском доме имелись в наличии: постель, стол, акустическая система и приятель-техасец. Я упоминаю, из какого он штата, только потому, что это снимает любые претензии, которые вы могли бы ему предъявить по поводу его знаний обо всем, что связано с этим долбаным морозом.

– Чувак, на улице минус тридцать пять. Давай попробуем эту штуку с кофе.

– Недостаточно холодно, – сказал я, страшась перспективы варить кофе и демонстрировать свое неумение пользоваться кофеваркой, к которой я даже не прикасался, и держал этот агрегат дома только потому, что кто-то всучил мне его в качестве подарка на новоселье.

– Чувак, при ледяном ветре это достаточно холодно.

– Ну, мне не хочется варить кофе. Я даже не уверен, что он у меня есть.

– Чувак, вода тоже пойдет. Вскипяти водички, а?

Какого черта, мне уже все равно наскучило слушать, как великолепен Техас! У меня имелись в хозяйстве кастрюли, хотите – верьте, хотите – нет, и прежде чем вы успели бы проговорить «помни Аламо»[3], у нас уже стоял на плите ковшик с водой.

– Чувак, подожди, пока забулькает. Она должна булькать, иначе не сработает.

И она таки забулькала. Кухня выходила на задний двор, и к ее порогу вела лесенка в пару ступенек. Я открыл противомоскитную дверь, которую научился держать постоянно закрытой, даже Зимой. С этими мелкими ублюдками нельзя пускать дело на самотек. Потом, влезши в свою тщательно выбранную куртку, целиком на гусином пуху, «пуховик и бронежилет в одном» (по всем параметрам представлявшую собой гараж, только гибкий), я приоткрыл кухонную дверь на ширину одного глаза. Эта техасская задница и слышать ничего не хотела. Одетый в одну толстовку, он схватил ковшик за ручку обеими руками и, стараясь ни капли не пролить, понес исходившую паром кастрюльку в ночь. Я широко распахнул дверь и включил уличное освещение.

Ну, хрен знает, если это правда, я не хотел это пропустить. Итак, он вышел на верхнюю ступеньку. Теперь из-за контраста температур казалось, будто кастрюлька дымится. Он держал ее обеими руками перед собой. Он произнес слово «чувак» еще один раз, просто потому что представилась возможность, и, чуть отклонившись назад, выплеснул содержимое в черное небо. В облаке пара что-то блеснуло, а затем раздался мощный рев.

Он смотрел прямо перед собой и содрогался. Поначалу я решил, что ему холодно, но потом до меня дошло, что дело как раз в обратном. Вода – кипящая вода – взлетела вверх, а затем ринулась вниз, приземлившись точно на него. Далеко не замерзшая, она лишь слегка охладилась, и только это избавило его от поездки в больницу.

Забавно, как тихо становится в округе, когда все покрывается четырехфутовым слоем снега. Как это нереально: утром выйти из дома и оказаться в декорациях «Доктора Живаго». Волоски в ноздрях замерзали, а если я пытался поковыряться в носу, ломались. Воздух обжигал легкие до боли. Я чувствовал его тяжесть в груди. И пусть на мне была смешная огромная шапка, но я предпочитал, чтобы мои уши были прикрыты.

Первыми страдали выступающие части. Уши, пальцы. Как у этих типов, что у всех на слуху, вроде капитана Скотта с откушенными морозом пальцами на ногах. Тебе необходимы эти смешные шапки с висячими ушами. О да! Зима не только оскорбляет органы чувств, она с таким же рвением нападает и на чувство вкуса. Но очистительный эффект холодного, стерильного воздуха был почему-то утешающим. Он позволял заговорщицкой лености обволакивать душу. Заговорщицкой, потому что другие помогали тебе откладывать жизнь на потом. Ибо по-другому это не назовешь. Я говорил себе: ну, в этой обстановке ничего невозможно достичь. Природа настолько негостеприимна, что нет смысла начинать новый проект, пока погода не улучшится – чего, как я в итоге начал надеяться, не случится никогда.

Для подобных надежд этот штат – как раз то местечко, что надо. В миннесотские Зимы люди жирели настолько, что не могли выйти из дому, что, в свою очередь, способствовало дополнительному накоплению жира. Им прямо на дом непрестанно доставляли все новые и новые припасы. Снегоочистительные машины поддерживали дороги в проезжем состоянии только для того, чтобы кормить этих жирных мудаков пиццей. Да и сами водители этих машин худышками не были. Но знаете что? Я постараюсь больше так не говорить. Об этом и так слишком часто говорят в Миннесоте. «А-знаете-что» то и «а-знаете-что» се. По мне, так эти «а знаете что» следовало бы придержать для чего-нибудь по-настоящему неожиданного.

– А знаете что?

– Что?

– Пошли вы на хер!

Кстати, прежде чем прервать самого себя, я собирался сказать, что был настолько хорошо подготовлен всеми своими знакомыми к Зиме, что, когда она таки пришла, все оказалось не так плохо. Мне говорили, что на мою долю достались две самые мягкие зимы за очень долгое время. Но я был не в претензии и обманутым себя не чувствовал. Я все равно могу с чистым сердцем сказать, что пережил две Гребаные Ледяные Миннесотские Зимы. Я свой срок отбыл. Соедините мой целибат с арктическим экспериментом и получите мощный коктейль из запертой внутри агрессии и самоотрицания. Я начал понимать тех, кто испытывает соблазн пойти в «Макдоналдс» с «узи», требуя удовлетворения. Допускаю, что, если бы я когда-либо вошел в подобное заведение с желанием устроить такого рода хаос, я был бы тем парнем, который отказывается обратить оружие против себя. Гораздо лучше выстрелить себе в ногу и притвориться одной из жертв. Тогда можно смотреть последствия этого события по телевизору, лежа на больничной койке. Но разве другие жертвы тебя не узнают? Нет. Если ты позаботишься о том, чтобы они не видели твоего лица, то не узнают. Ладно, ладно – я таки об этом подумывал.

Один год в Миннесоте шел за три. Мне принадлежал викторианский дом в одном из лучших районов Сент-Лакруа, я зарабатывал по 200 000 долларов в год, мой платеж по кредиту составлял 4500 долларов в месяц – и меня сводил с ума стресс. Зарплата была вдвое больше того, что требовалось для ежемесячных платежей, так что я мог себе многое позволить, но даже при этом я не был богачом. Я думал, что буду богачом. Я предвкушал, как буду небрежен с деньгами. Как у меня будут дорогие игрушки типа автоматических проигрывателей, саунд-систем, бильярдных столов и завернутых в пузырьковую пленку древностей.

Не-а. Но погодите-ка, я собирался сделать себе состояние, продав дом, не так ли? Да, конечно, собирался, а теперь вернемся к работе.

Я был убежден в том, что каждые 4500 долларов, которые я отдавал за этого «викторианца», были все равно что деньги, положенные в банк. Нет. Единственное, что мне удалось сделать, – это заморозить саму ссуду (что вполне уместно, учитывая температуру «за бортом»). Ничто на самом деле не выплачивалось. За исключением процентов и страховки. В сущности, я выплачивал лишь проценты на кредит. И разумеется, я не заработал ничего и близко похожего на «состояние» на этом шлюшьем доме, когда в итоге таки продал его. Я типа как свел все к ничьей – едва-едва. Так что в ретроспективе это причинило мне не столько боли, сколько могло. Но в то время у меня имелись в наличии дом, который висел жерновом у меня на шее, решимость не прикасаться ни к чему, что могло бы привести к контакту с существом женского пола любого вида (не только человеческого), и желание вернуться в Лондон, которое буквально носилось в воздухе вокруг меня.

Я ждал «Обсервер», как вино ждет, когда его откроют. Мою печаль в случае, если этот журнал оказывался распродан или просто не привезен из-за – погодите-ка! – холодной погоды, нельзя было передать словами. А когда он появлялся, я прижимал его к груди. Да, ему было уже три дня, ну так что? Я обожал тот остроумный, непринужденный, почти «я сам себе наскучил» стиль, которым авторы выкладывали свои доводы. Я даже не осознавал прежде, насколько на самом деле был урбанистом. Переезд из Лондона в Сент-Лакруа стал для меня бо́льшим шоком, чем было бы возвращение в Ирландию. Я понял это достаточно скоро, когда провел пару вечеров в Новом Дублине. Он был таким энергичным, полным жизни и юным в тот канун Рождества, что мне пришлось сдерживать слезы, потому что я знал, что придется вернуться обратно в Миннесоту.

«Обсервер», «Тайм Аут Лондон» – в сущности, что угодно из Лондона. Я обожал эти издания. Полагаю, это типичное ностальгическое поведение, но снимаю воображаемую шляпу перед «Обсервером», особенно за его роль в избавлении завсегдатаев «Макдоналдсов» и других миннесотских едален от неаппетитного конца. А еще кино. Французское кино. Да, у меня был DVD-плеер. Больше нет. Все, что мне нужно сделать сегодня, – это пройтись неспешным шагом по авеню А, и я получаю все необходимые развлечения.

Но тогда просмотр какого-нибудь французского фильма был подобен капелькам влаги на потрескавшихся губах умирающего от обезвоживания. Не только потому, что французы – благослови их боже – делают отличное кино, но и потому, что я жаждал увидеть все эти старые улочки, и здания, и этот климат, весь такой влажный и мягкий, Иисусе Христе, я обожал на это смотреть! Я даже делал в определенные моменты фотографии сцен, поставив плеер на паузу. Это было в мой второй миннесотский год, когда я по-настоящему начал терять терпение. Те фотографии до сих пор где-то у меня валяются. Мне нужно было поддерживать связь с Европой любым доступным способом. Больше всего я боялся, что включу в свой словарь выражения типа You betcha[4] и You’re darn tootin[5]. Так что со своими французскими фильмами – Клода Лелуша, моего любимого режиссера, – своими английскими газетами и своим ирландским эго я заставлял европейский флаг гордо реять на яростных миннесотских ветрах. Два года. Два года физически, но духовно это ощущалось как восемь. Каждое утро я трусцой бежал к автобусу по свежей пороше и с хрустом прокладывал себе путь к дому по вечерам. Иногда я гулял вокруг озера, которое было всего в сотне ярдов от моей заиндевевшей передней двери. Красиво звучит, а?

Спокойно!

Одним из самых красноречивых симптомов гипотермии, появление которого нужно бдительно отслеживать, являются галлюцинации. Воображаемая привлекательность того, что есть перед тобой. Я говорил себе: у тебя отличная работа, прекрасный дом, здесь очень славные люди, роскошные девушки и т. д. Мне следовало бы полюбить все это. Казалось бы, неженатый мужчина тридцати четырех лет, поехавший туда и оказавшийся в таких условиях, должен благодарить свою счастливую звезду. Но я проклинал себя за то, что создал эти обстоятельства. Если бы это происходило с кем-то другим, я бы одобрил и даже пожелал ему удачи, но поскольку это происходило со мной, я не мог этого вынести, словно оказался в неподходящей роли в собственной жизни. Если бы я увидел на другой стороне улицы кого-то, кто поступал бы со мной так, как я привычно поступал с собой, я бросился бы бежать в противоположную сторону. Но ведь я этого сделать не могу, не так ли?

Я состою в браке с самим собой.

И, насколько я мог судить, браки с другими людьми были там нормой. Я не пил, не курил и был довольно воспитанным. По крайней мере, внешне. Мне следовало бы быть идеальным кандидатом для какой-нибудь уважающей себя чистокровной миннесотской девушки. Но, блин, эти широкие зубастые улыбки, эта идиотская заискивающая приятность! Этот безумный сверхбодрый взгляд. Я до сих пор не знаю, что это было. «Золофт»? Тупость? В Нью-Йорке же взгляд у всех просто обиженный. Это кажется мне более честным. Может быть, я просто отождествляю себя с ними.

Итак, я понял, что сыт этим по горло. Все, я решил уехать. И это еще до того, как закончился мой первый год. Я выбрал агента по недвижимости на одной из своих встреч в АА, поскольку не доверял людям, которые продали мне этот дом. Я искренне верил, что мои прежние агенты снимут трубку, наберут номер компании, в которой я работал, и расскажут моим начальникам, что я хочу продать дом. В конце концов, те сделали немалые вложения, чтобы заполучить меня в Миннесоту, и, возможно, заинтересовались бы вопросом, почему я хочу свалить оттуда всего через двенадцать месяцев работы в их компании. Это утверждение я выдвигаю в защиту своей паранойи. Только когда я действительно физически попытался уехать, выяснилось, насколько это будет непросто. Мой дом никого не заинтересовал. За все это лето никто не сделал мне ни единого предложения. Не могу вам передать, насколько сильнее становился мой ужас с каждым днем. Лето тик-такало прочь, приближались Зима и вероятность провести в изгнании еще год. Зимой ничто не продается.

Мучимый бессонницей, я садился в кровати, проклинал окружавшие меня стены и – да, плакал. Длительные, всхлипывающие, полные жалости к себе сеансы печали. Не думаю, что кто-нибудь меня видел в эти моменты – по крайней мере, надеюсь, что нет, – но порой я оказывался на четвереньках. Это была единственная поза, в которой я мог дышать. Иногда в итоге я даже смеялся от облегчения.

Работа тоже была очень напряженной, так что, полагаю, это усугубляло ситуацию. На самом деле, именно работа составляла значительную часть проблемы. Они понимали, что никуда-то я не денусь с этим домом на шее. Они мягко увеличивали и увеличивали давление. Потребовалась бы по меньшей мере пара месяцев, чтобы продать дом. Следовательно, они комфортно себя чувствовали, поручая мне самые трудные задания. Я не мог бы уволиться в никуда. Или, соберись я это сделать, они узнали бы об этом загодя. Так что, чем больше нарастало давление, тем сильнее я хотел продать дом. Но этот мерзавец и не думал продаваться, так что я даже начал снижать цену по совету риелтора. Я не был от него в восторге к тому времени, как мы закончили. Я приходил домой, в свой прехорошенький домик и проклинал риелтора, дом, но в основном себя – за то, что купил его. Риелтор посоветовал мне его обставить. В сущности, создать впечатление, что кто-то в нем живет. Кто-то нормальный. Так что я купил мебель, такого рода мебель, которая как бы намекала, что там живет женщина средних лет. Я ухаживал за садом. Ставил вазы с цветами перед приходом каждого клиента. Стриг лужайки. Стал тем самым существом, каким был счастлив не быть, только чтобы продать ЭТОТ ШЛЮШИЙ ДОМ. Но дело не двигалось.

Однажды вечером я вернулся домой после того, как отказался идти на рождественский корпоратив компании. Они каким-то образом ухитрились поставить две ледяные скульптуры по обе стороны дорожки к моему порогу. Большие цилиндры изо льда со вставленными внутрь свечами.

Очень мило, право.

Я сшиб их обе пинками. Для меня эти уютные скульптуры символизировали тот факт, что я не защищен от их пытливого взора даже в моем долбаном переоцененном доме. Мое состояние было никуда не годным. Так что я уходил с головой в работу и делал все, на что был способен. Я хорошо ее делал. Но ничто из того, что я зачинал, не рождалось на свет. Я не мог не думать о том, что на самом деле они хотели только одного – нарыть побольше идей и выпустить их в общий концептуальный пруд, из которого могли черпать лайферы[6].

Лайферы были их любимцами. Те, которые никогда не уйдут, – и поэтому никто не ждет от них их собственных идей. Лояльность вознаграждалась отсутствием давления. Им для пропитания постоянно требовалась новая плоть. И они ее получали. Довольно справедливо, как только поймешь правила. Довольно страшно, если ты купился на генеральную линию, которая гласила: «Мы любим всех своих. Ты – часть нашей семьи».

От этих слов мне хотелось пойти помыться. Весь мой raison d’être[7] заключался в том, чтобы не стать лайфером. Вы когда-нибудь видели фильм под названием «Фирма»? Вот на что это было похоже. Компания, которая знала каждый твой шаг и контролировала тебя. Все было прекрасно – до тех пор, пока ты не пошел против их учений.

Кстати, я полностью согласен, что бо́льшая часть из того, что я говорю, – это паранойя. Все, что следует далее, вполне могло бы быть игрой моего воображения, ни на чем не основанной. Я имею в виду, что действительные факты и цифры верны. Даты, зарплаты, награды и прочее. Но мотивация и эмоции людей, окружающие эти незыблемые столпы, лишь дым.

Я работал в очень странной, но все равно великолепной компании. Я не заморачивался, потому что мне было интересно в Штатах, даже если это всего лишь Миннесота. И это шло мне на пользу, поскольку «Киллалон Фицпатрик» имел репутацию продюсера фантастических работ, получавших награды, и даже если никакие мои идеи не пошли бы в производство, это было более волнующим делом, чем сидеть в Лондоне и заниматься все тем же, чем я занимался годами. Не стану притворяться, что в то время мне это нравилось, но то, что я перебрался сюда, в Ист-Виллидж, вытащив себя из Лондона в США, было прекрасно.

Итак, прожив там уже бо́льшую часть своего второго года, четвертого года без выпивки, я по-прежнему отказывался сходиться с любыми женщинами. Моим любимым методом мастурбации было принять славную горячую ванну, хорошенько намылить своего лысого приятеля, а затем устроить ему старую добрую трепку. На каком-то этапе я собирался написать пьесу, целиком посвященную моей правой руке, – любовную историю. Там были бы сцены, когда я случайно позволял ладони задеть бедро – и вспыхивал румянцем. В другой сцене правая рука начинала ревновать к левой и отказывалась заниматься любовью.

Много раз по вечерам я спешил домой, чтобы заняться с собой страстной любовью. Сохраняя в памяти в течение дня образы красивых секретарских задниц, я мысленно объединял их в одну составную идеально-совершенную ягодичность. Как вы могли убедиться из предшествующих страниц, это не оказало никакого извращенного влияния на мое ментальное или духовное состояние. Если уж на то пошло, еще один зал, полный завсегдатаев «Макдоналдса», был избавлен от неудобной необходимости обращаться за возмещением по медицинской страховке. Кроме того – и прежде всего, – я сам был избавлен от головной боли быть обязанным потратить четырнадцать лет на брак с какой-нибудь бабой шведского отжима, которой заплатила бы моя компания, чтобы она вышла за меня замуж. Представьте только все эти ледяные скульптуры на моей дорожке каждое Рождество (как подумаю, так и содрогаюсь, а ведь я здесь, и на дворе август)! Достаточно сказать, что в этот самый миннесотский период мастурбации было изрядно.

Знаете ли вы, читающие это, кто бы вы ни были, вы будете прощены за мысль: «Да что с ним такое, с этим парнем? Что его так разбирает? Он получает крутую работенку в Штатах, и после этого только и делает, что ноет». Давайте я просто скажу вот что: я ною ретроспективно. В то время я никогда не ныл. Ни разу. Я был воплощенная скромность и благодарность.

«О, благодарю вас. О нет, это вам спасибо. Зайдете на выходных? Конечно, я в любом случае ничем не занят. У меня нет даже подруги, так что нет никакой опасности, что что-то помешает мне удовлетворить ваши запросы. Вам не нравится эта концепция? Конечно же, нет, она слабая. Мне следовало самому догадаться, что не стоит ее вам показывать».

Я только что не пятился из кабинета задом и с поклонами. А что поделаешь? Я был не в том положении, чтобы торговаться. При моих 4500 долларов в месяц кредитных выплат и без грин-карты мне просто необходимо было никого не злить. Иисусе, как вспомнишь, так это было даже страшнее, чем я позволял себе осознавать. Забавно, что, когда дело пахнет керосином и мне это не нравится, я переключаюсь на режим «только сегодня». Это старый трюк АА, позволяющий воздерживаться от выпивки. Я не обязан делать что бы то ни было вечно, я просто делаю это сегодня. Так становится сносным даже самое невыносимое дерьмо. Но потом, позднее, когда я оглядываюсь назад и вижу, как тяжко мне было, я позволяю себе выдохнуть.

Но погодите-ка, я должен рассказать вам о том, что случилось в первое Рождество после смерти Па. Вспомните, я к тому времени пробыл в Миннесоте всего четыре месяца, и с Эшлинг мне предстояло встретиться только в следующем ноябре. Мы с матерью сидели в кухне, меряя друг друга взглядом. Мы были в шоке; она – от того факта, что ее муж, с которым прожито сорок лет, куда-то пропал (она говорила мне, что ей снился сон, будто они уехали куда-то в отпуск и она никак не может его найти), а я – от того, что лишился отца, стал перекати-поле и живу на Северном полюсе. Запеченная индейка без ног исходила паром в пространстве между нами. Это был первый раз, когда мать выбирала индейку сама, и ей показалось выгодной сделкой взять такую, без ног. Она была существенно дешевле, чем вариант с полным набором конечностей. После целой жизни, прожитой с мужчиной, который занимался всеми финансовыми делами, стоимость быта стала для нее насущным вопросом. Пар от индейки смягчал наше представление друг о друге в то Рождество.

В один из следующих дней я выполнял обязанности председателя на местной встрече АА в Килкенни. Обязанности председателя собрания означают, что член общества рассказывает свою историю. Как он пил, как бросил и как живет теперь. В небольших группах народ устает слушать одних и тех же рассказчиков снова и снова, так что когда кто-то приезжает домой в отпуск, его часто просят выступить. В это воскресенье была моя очередь. Среди постоянных присутствующих, со многими из которых я довольно близко познакомился за прошедшие годы, была очень юная, хорошо одетая рыжеволосая девушка, стройная, высокая, элегантная, определенно выделяющаяся из толпы. Она вполне могла бы быть моделью.

Возможно, и была.

Я старался не слишком приукрашивать свою историю ради нее. Начал рассказывать разношерстному утреннему сборищу о том, как я наслаждался тем, что причинял боль людям, в особенности девушкам. Вскользь коснулся того удовольствия, которое от этого получал, удовольствия, которое ощущал, когда они реагировали с таким омерзением. Это было похоже на то, чем я делюсь с вами, добрые читатели, но несколько более общими словами. Далее я рассказал о том, как уверовал, что это поведение связано с моим алкоголизмом, и что я больше не ощущаю потребности это делать, и что мне кажется, я еще должен как-то загладить вину перед всеми этими девушками. Но принцип АА – не возвращаться в те места, где мы могли бы причинить еще больше боли. Я не имел права возвращаться в их жизнь и делать еще тяжелее их бремя, просто чтобы облегчить свое.

После того как я завершил свою речь, рыженькая подошла и поблагодарила меня. Стандартная процедура. Но она рассказала мне нечто такое, смысл чего полностью дошел до меня только спустя год и что вызвало массу бурных событий впоследствии. Она сказала, что у нее есть подруга, которой нравится делать то, о чем я говорил. Только она делала это с мужчинами. То, что я рассказывал о себе, было очень похоже на то, чем занималась ее подруга. Рыженькая сказала, что теперь эта подруга живет в Нью-Йорке, но родом она из Дублина. Помощница фотографа. И если я с ней познакомлюсь, мне следует быть очень осторожным. Должно быть, я нацепил на лицо свою вежливую маску, потому что она внезапно сказала: «Она о тебе знает».

Эта девушка явно была залетной пташкой. Так часто случается в АА: кто-то приходит на одну встречу, и ты больше никогда его не видишь. Я надеялся, что в данном случае так и будет.

Далее она сказала, что остановилась на выходные у дяди этой так называемой «нехорошей девушки» и что ей нужна была встреча АА, потому что она не может совладать с пьянством и отвратительным поведением. Я вообразил себе сатанинские оргии, происходящие в доме этого дяди, и даже был готов услышать подробности, пока она не упомянула его имя.

Том Баннистер.

Мне было прекрасно известно это имя, поскольку по рекомендации отца я вел с этим человеком денежные дела. Полагаю, можно было бы назвать его моим финансовым советником. Теперь она зацепила мое внимание, но значимость происходящего не отложилась в моем сознании. Потому что там не на что было реагировать.

Позднее, гораздо позднее я вспомнил, что за девять месяцев до этой встречи, когда я еще работал в Лондоне, в газете «Килкенни Пипл» появилась статейка, предоставленная и написанная лично мной, с объявлением о моем назначении старшим арт-директором «Киллалон Фицпатрик». Местечковые газеты обожали такого рода вещи. Парень из Килкенни на коне. Я сделал это столько же ради своего отца, сколько и ради всех остальных. Он любил прихвастнуть мной перед своими друзьями. Он даже удостоился упоминания в статейке как отец вундеркинда, наряду с названием школы, в которой я учился, и моими хобби (здесь я указал «литературное творчество» и «музыку»). Я не смог удержаться и упомянул еще тот факт, что я холост. Ну, а почему бы нет? Возможно, ее станет читать какая-нибудь славная девушка-ирландка.

Очевидно, нет. Не славная.

Могла ли Эшлинг прочесть эту заметку во время одного из своих приездов к дядюшке Тому? Это объяснило бы, откуда она обо мне знает. Она нехорошая, сказала та рыженькая. Подруга собственными глазами видела, как та обращалась с некоторыми из парней. Она одарила меня долгим взглядом. Слишком долгим. Словно я недостаточно серьезно ее воспринимал. Так и было.

Я думал тогда, что она просто богатенькая дамочка из Дун Лэре[8], которая излишне увлекалась кока-колой и пришла в АА, чтобы осчастливить своего воротилу-муженька. Теперь я думаю, что она пыталась предостеречь меня. Она взяла еще более серьезный тон, повернувшись ко мне перед уходом:

– Дело в ее глазах… в них вся соль… просто невозможно поверить, что она может быть такой плохой.

Помню, я еще подумал: экая жалость, что она такая затраханная, ведь она очень и очень лакомая штучка. Но до меня все же дошло, что та, о ком она говорит, определенно вложила в ее сердце страх Божий. Так что больше я об этом не думал. Да и с чего бы? На свете много людей, как странных, так и не очень, которые постоянно проходят через АА.

Больше я никогда не видел эту рыженькую.

Итак, я с тяжелым сердцем отправился обратно в январскую тундру. Поклялся себе, что уберусь оттуда прежде, чем закончится год. Это был второй раз, когда я дал себе такое обещание. На деле вышло немного дольше. Я работал над BNV. Я работал только над BNV. Это тяжело, когда работаешь только над одним предметом: невозможно, так сказать, глотнуть свежего воздуха. Это очень тяжело, когда работаешь над ним почти два года. А еще это вытягивает из тебя все соки. В какой-то момент я боялся даже лишний раз пошутить в своем маленьком кружке друзей из АА, потому что считал, что пустая трата креативной энергии вычерпает весь мой резерв, и банк окажется пуст, когда BNV придет ко мне снимать со счетов очередную сумму. О да! Когда сидишь над одним и тем же четыре недели подряд, и впереди ни намека на отпуск, и ты не хочешь находиться в этой стране, не говоря уже об этом конкретном офисе, важно воздерживаться от траты своих резервов. Возможно, тебе предстоит долгий путь.

Хоть я и пообещал себе, что вскоре уберусь оттуда, осторожная сторона моей натуры напомнила мне, что я уже говорил это. Был февраль. Три, может быть, еще четыре месяца устрашающей погоды впереди. Сочетая прятки за широкими страницами «Обсервера» с теплым свечением телеэкрана, я каким-то образом продержался… до весны, которая продлилась около недели, а потом на меня начало наступление лето. Все преобразилось. Там, где был сплошной белый лист бумаги, теперь начинали возникать нежнейшие карандашные штрихи травы и листьев, почек и цветов.

И девушки. Невероятные арийские экземпляры грудей и бедер. Здоровые почти до степени оскорбления. Как хорошо вымуштрованные войска, колесящие вокруг озер на велосипедах, роликовых коньках и, разумеется, пешком. Сексуальная пехота. Я очень быстро узнал, что они все замужем или вот-вот будут. Заранее застолбленные хитрыми инвесторами. Давайте смейтесь. Они почесывали носики или поправляли самые разнообразные бретельки, посылая мне четкое морзе-сообщение поблескивающими кольцами:

Н-И-Е-Д-И-Н-О-Г-О-Ш-А-Н-С-А-И-З-В-Р-А-Щ-Е-Н-Е-Ц.

Что ж, справедливо. Чем красивее лицо и чище кожа, тем крупнее и ослепительнее блеск. Это голос ее муженька предостерегал меня. Экономил мое время. Как это по-миннесотски! Вежливо. Еще казалось, что непомерную гордость здесь вызывала выпуклая природа беременного чрева – феномен, с которым я еще не сталкивался. В Лондоне беременность ассоциировалась с неудачей и гибелью для общества. Здесь она поощрялась. Люди получали повышение после рождения ребенка. Маленький якорь из плоти не давал умам корпоративных солдат Америки уплывать слишком далеко от их должностных обязанностей.

Здесь не место для холостых мужчин. Особенно нездешних холостых мужчин. Лето в Сент-Лакруа настолько же жаркое, насколько холодна местная Зима. От духоты даже сам воздух трудно вдыхать. Любая обнаженная плоть становится добычей могучего москита, национальной «птицы» Миннесоты.

Мое первое лето далось мне хуже, чем первая зима. По крайней мере, насчет зимы меня предупредили. А в связи с летними месяцами пришлось принимать решения самому. Кроме того, викторианские дома обычно не имеют скрытой системы кондиционирования воздуха. До 1960-х или 1970-х ее еще даже не изобрели. Сойдет за дотошно исследованный факт?

Мое скромное мнение таково, что многие протесты, связанные с вопросом гражданских прав, и, разумеется, добрую долю проблем этой славной страны, включая гражданскую войну и убийство более чем одного президента, можно отнести на счет отсутствия кондиционеров.

Ты невинно распахиваешь окна в надежде, что намек-на-дуновение-бриза-ветерка вдохнет себя в то безвоздушное пространство, в которое превратилась твоя жизнь. А вместо этого становишься добычей процессии крылатых и пресытившихся инсектоидов, понаторевших в искусстве психологической войны.

Летом эти зияющие адские пасти, замаскированные под окна, изрыгали неслыханные пытки в мой безразличный дом. Я искал спасения в ванне, полной холодной воды, но приходилось оставаться в ней с головой столько, сколько выдерживали легкие. И все равно могли ужалить в лицо.

Я учился. Ранний вечер был временем, когда я казался крылатым хищникам наиболее сочным. В Миннесоте десять тысяч озер. Это целое море влажности, когда становится жарко. Влажность означает москитов. Здесь в ходу одна байка. Пожилые супруги отправились в поход с палаткой. Их предупреждали о том, что москиты в этих краях, что саранча. Они установили палатку. Обмазались гадостью, которую считали репеллентом от москитов. Их обоих обнаружили мертвыми. Банка аттрактанта для москитов, пустая, лежала между двумя трупами. Это средство предполагалось оставлять снаружи палатки, чтобы оно привлекало докучливых тварей, отвлекая их таким образом от спящего тела. Как повествует эта байка, муж проснулся среди ночи, покрытый укусами, и сказал своей столь же искусанной жене: «Только представь себе, какой был бы кошмар, если бы мы не намазались этим кремом, дорогая».

Да, я тоже в это не верю. Но и у лета были свои моменты. Элина была одной из девиц с карикатурной версией того, как должно выглядеть девичье тело. Она также была членом АА и поэтому по всем параметрам годилась для присутствия на Ежегодном Барбекю Сент-Лакруа. Она загорала на маленьком шатком шезлонге, когда ее пробудил от неги мобильный телефон.

Щелчком открыв его, она выдавила из себя следующие слова голоском по крайней мере в три раза выше, чем коэффициент ее интеллекта:

– Приветики, Джимми, я тут лежу поджариваю свои булочки. Хочешь прийти перевернуть меня?

Иисусе! Она выглядела как Софи Лорен, расположившаяся на фоне миннесотской лужайки. Трудно было не приписать шкворчание стоявшего поблизости гриля на ее счет. Под конец того дня я свирепо мастурбировал на эту картинку в прохладе своей собственной ванны. О да, и еще как!

Однако лето – не тот предмет, о котором мы собрались поговорить. С приходом сентября стало немного прохладнее. Это было самое славное время года. Листья сплошь сделались янтарными, воздух – свежим, а время от времени появлялся даже ветерок. О, радость-то какая! Наряду с этим поступило еще одно задание от BNV. Не такая уж и радость. На этой стадии меня тошнило от работы на этого заказчика. Уже сам вид их продукции на улице – у меня самого никогда не было машины – заставлял меня морщиться. И заставляет до сих пор. Но это не имеет значения, начальство потратило кучу денег, привезя меня в эту прекрасную страну, и хотело, чтобы я работал над ГРЕБАНЫМ – МАТЬ-ЕГО-BNV.

Ни одного предложения по продаже дома так и не поступило, так что у меня не было в руках никакого рычага, и я прикусил уже покрывшийся к тому времени шрамами язык и пробормотал что-то о том, что я в последний раз берусь за работу с этим дурацким автомобильным клиентом. Они знали, и я знал, что кивают мне в ответ только от скуки. Мы с копирайтером взялись за этот проект, и вскоре у нас получилось что-то не слишком отстойное. Затем нам понадобился фотограф. У меня сложилось впечатление – или оно было деликатно подсунуто мне хитрыми директорами компании, – что натюрморт-фотограф по имени Брайан Томкинсин мог бы внести интересные перемены. Натюрморт-фотографы, как правило, снимают ножи, вилки, обувь и всякое дерьмо. Машины – редко или никогда. Это, разумеется, заставило BNV понервничать, но недолго. Я подкупил их своим ирландско-английским акцентом и вскоре был уже на борту самолета, летя в Нью-Йорк на целую неделю фотосъемок. Это то, что я люблю в работе рекламщика больше всего. В норме ты получаешь крутой отель, оплату всех расходов, возможность на неделю, а то и больше, вырваться из Миннесоты, относительно достойное фото для своего «бука» (портфолио) и даже немного свободного времени для работы над новыми концепциями, которыми можно будет подкармливать пещь огненную. Получаешь передышку.

Все, что я знал о Нью-Йорке, я нахватался пять или шесть лет назад, во время празднования Недели св. Патрика. В сущности, я был пьян до изумления все время пребывания там, и этот город показался мне жалким, темным и опасным местом. Это, разумеется, был не тот Нью-Йорк, который встречал меня сейчас.

Был октябрь, и осень вступала в свои права в том районе, который, как я вскоре узнал, и был Сохо. Прекрасная для глаз, приятная для прикосновения, гипнотизирующая изобилием. Изголодавшемуся взгляду кого-то вроде меня казалось, что здесь всего слишком много. Цветов, запахов, текстур, национальностей… все это вы уже слышали. Фотостудия была – и сейчас находится – на Бродвее, прямо на губе Сохо, и на брови Ист-Виллидж, и на кончике клыка Нолиты. Помню, я все боялся смотреть по сторонам, чтобы не усугублять неизбежную печаль из-за необходимости отъезда.

Я ходил по магазинам. Неслыханная роскошь для меня. О, в Миннесоте тоже есть магазины, но в Нью-Йорке никто не спрашивал меня, откуда я родом. Им просто было, черт возьми, наплевать.

Боже, как же мне это нравилось!

Съемки прошли удачно, и хотя я был не в восторге от отеля, в который меня поселили, – «Рузвельт» на пересечении 31-й улицы и Мэдисон, – я оторвался, смотря порноканалы. А почему бы и нет, это же входило в оплачиваемые расходы. К тому же после первых трех дней пребывания отель сменили. В любом случае первые съемки машины проходили в другой части города, где была «сту-у-удия» побольше. Все равно не могу сказать, где это было; не так уж далеко от Бродвея – вот все, что я помню. Так что следующую стадию нужно было проводить из бродвейской штаб-квартиры Томкинсина.

Меня это устраивало. Я заглянул туда в первый день, и со мной обращались как со знаменитостью из тех, что помельче масштабом. Ясное дело, они просто лизали мне задницу, но этим трудно было не наслаждаться. В противном случае я стал бы критиковать уровень и мастерство исполнения. Почти как если бы я выставил задницу и сказал: «Простите, но вы немного промахнулись». Ужасно, право. Это вещи из тех, о которых не говорят. Они знали, что ты знал, что они знали, и т.д…. повторяющееся до бесконечности.

Так что под конец одного дня особенно успешного вылизывания задницы ко мне нервно приблизилась молодая девушка и спросила:

– Из какой части Ирландии вы родом?

Она случайно услышала, как я хвастался своим ирландским происхождением.

– Из Килкенни, – сказал я, отметив, что она красива, пусть и слишком молода.

Я уже видел ее на съемках и, естественно, подумал, что она – одна из многочисленных помощников, без которых фотограф, по всей видимости, не мог обходиться. Так и было.

– О, как круто!

Она при этом употребила выражение, которое я слышал только из уст ирландцев.

– Вы ирландка?

– Да, ирландка, из Дублина.

Ну, не сказать, чтобы я тогда придал этому какое-то особое значение, но с тех пор много раз вспоминал эти мгновения. Искал намеки. Что угодно, что могло бы помочь мне объяснить, что, черт возьми, со мной происходило.

Дальше она сказала, что «наших» здесь целая банда и что, если я захочу, она могла бы показать мне город. Я еще раз подумал, что она слишком молода. Опасно молода, если вы понимаете, что я имею в виду. Но, поговорив с ней еще немного, я узнал, что ее мать тоже родом из Килкенни, а ее дядя тот самый тип, с которым у меня связано столько денежных дел. Он также оказался тем самым человеком, о котором очень лестно отзывался мой отец. Она была очень красива. Очень невинна с виду, и тот факт, что она была ирландкой и имела родственные связи с Килкенни, а ее дядя был моим советником по вложениям, – все это, казалось, что-то значило. И я допустил, что это значило, будто она послана моим покойным отцом как дар мне, чтобы восстановить равновесие после тех страданий, которые я терпел в Сент-Лакруа. Это была ошибка с серьезнейшими последствиями. Я не осознавал, что хочу трахнуть ее. Я все еще полагал, что она слишком молода, но думал, что побалую ее и себя приглашением на ужин. В конце концов, она была мне почти что родственница, и что подумал бы ее дядя, если бы проведал о том, что мы с ней познакомились, а я даже не пригласил ее поужинать? Она дала мне свой номер, и в силу чистого незнания города я заказал отдельную кабинку в том же ресторане, в который Томкинсин водил меня за пару дней до этого в качестве жеста доброй воли. На самом деле, я ходил туда и с Тельмой. Кто такая Тельма? Тельма была роскошная девушка, которая работала в нью-йоркском офисе и сама пригласила меня на ужин, когда увидела, что я слоняюсь там без дела. Я никогда по-настоящему не думал, что есть какой-то шанс закрутить с ней на сколько-нибудь романтическом уровне. Она была серьезной фигурой; очень красива и очень крута.

Эшлинг – вот как звали ту девушку-ирландку. Ага, вот и мне тоже понравилось. Гэльская мечта. С тех пор это имя меня преследовало. Итак, Эшлинг оставила сообщение на моем гостиничном автоответчике со словами: «Там и увидимся».

3. Что я ощущал – любовь или одержимость? не знаю до сих пор

Она опоздала примерно на полчаса, но выглядела офигенно здорово. Черный свитер с V-образным вырезом, черные брючки, черные туфли. Очень по-прадовски. Длинные орехового цвета волосы трепетали за спиной, когда она вошла в двери. Она выглядела знакомо, словно я уже знал ее прежде. Точно сестра, которую я когда-то потерял.

Такая чистая, юная и в то же время взрослая. С того момента, как она переступила порог, самой большой трудностью было скрыть от нее, как сильно она на меня действует. Она подошла ко мне с намерением, как мне показалось, наклониться к моему левому плечу – мне предстояло потом узнать, что это был обязательный нью-йоркский «чмок в щечку». В Сент-Лакруа о таком и не слыхивали.