Помоги проекту - поделись книгой:
Может быть, все это имеет связь с тем, что происходило впоследствии. Может, и нет. Может быть, я подражал тем единственным отношениям, которые у меня были, завоевывая доверие, а затем резко убивая его.
Делайте с этим, что хотите.
Я пригласил Кэтрин и некоторых других моих подруг на свое тридцатилетие, празднование которого должно было состояться у меня на заднем дворе. Идея состояла в том, чтобы сотворить своего рода лазанью из боли. Все мои бывшие подружки должны были собраться в одном месте. На моем дерьмовом заднем дворе. Эти отдельные личности, объединенные причиненной им болью, осознали бы наконец, какой дьявольский разум властвует отныне над их будущим. Нечто в этом роде.
Это был полный провал. Я был слишком пьян, чтобы с кем-то здороваться. В сущности, такие тонкости были второстепенны, коль скоро все, что я хотел, – это загружать половниками содержимое ведра с пуншем в одно лицо (свое, и без того уже осоловелое). В какой-то момент я презрел половник и стал пить прямо из ведра. Догадываюсь, что кто-то кого-то где-то обидел в тот вечер, поскольку я больше не услышал ни слова ни от одной из них… за исключением Кэтрин, которая позвонила лишь для того, чтобы спросить, все ли со мной в порядке. Иисусе!
Давайте просто милосердно прикроем дальнейшее. Однако я был раздражен. Типа как просыпаешься рядом с красивой девушкой и не можешь припомнить секс. Кстати говоря, я обо всем этом упоминаю, поскольку где-то там эти девушки продолжают жить своей жизнью, и я хочу, чтобы они знали, что случилось со мной. Что, несмотря на то, что я брожу по миру вольным ветром, я все же получил дозу собственного лекарства. И даже если они никогда не прочтут эти страницы, это не имеет значения. Я просто пытаюсь быть честным с самим собой. Типа как 130-страничное письмо самому себе. Я не ищу сочувствия. Меня гораздо больше интересует симметрия.
Та, что выплеснула мне пиво в лицо, позвонила спустя шесть месяцев и по-прежнему всхлипывала. Это меня порадовало. А Кэтрин продолжала звонить и спрашивать, как я поживаю. Это меня бесило, но, разумеется, я не мог дать знать ей об этом, поскольку это означало бы, что она побеждает. Может быть, вы начинаете понимать, какой тщетной была вся эта игра. Она продолжалась еще некоторое время – до тех пор, пока я не сдался, не сумев и дальше идти в ногу с этой новоявленной Жорж Санд.
В сущности, я потерял нить сюжета.
Но погодите-ка, я обещал рассказать вам о том единственном случае, когда я ударил девушку.
Давным-давно, до всего прочего, я был в баре «Корт Армз» в Килкенни. Собирался уходить оттуда со своим так называемым другом Ленеханом. Я был пьян, как и он – как и бо́льшая часть Килкенни пятничным вечером. Бар был набит битком, и нам пришлось проталкиваться сквозь толпу.
Ленехан шел передо мной, прокладывая дорогу. Какая-то привлекательная девица развернулась и дала мне весьма увесистую пощечину. Еще не успев понять, что происходит, я ударил ее кулаком в лицо.
Так вот, не знаю, как все вы прочие, нерелигиозные подонки, но мы, ирландцы, не признаем такого поведения. Я ждал снаружи бара трепки, которую, как я знал, вот-вот получу. И не имеет значения, какие там были смягчающие обстоятельства.
Я ударил девушку.
Эта весть волнами распространилась по пьяной массе, и вскоре уже пятеро парней, которых я довольно хорошо знал, вышли из бара и после долгих извинений и заламывания рук принялись колотить и пинать меня. Но в их действиях не было истинной страсти. И они не собирались останавливаться, пока не пустят мне кровь, а кровь ничуть не желала показываться на глаза этим дилетантам.
Из положения «скорчившись» я оскорблял их как мог. Мои самые надежные издевки не имели никакого эффекта, пока я не обвинил их в том, что у них есть родственники в Британии.
Все закончилось в считаные минуты.
Помню, как мы обменивались рукопожатиями. Один отказался подать мне руку, поскольку все еще был обижен на мои слова. Я не стал вытирать кровоточащую бровь, позволив ей красоваться как есть – этакое объявление о том, что правосудие свершилось. Интересуетесь, с чего вдруг она вообще меня ударила? Ленехан запустил руку ей под юбку, проходя сзади, а она решила, что это сделал я.
Итак, я пошел к анонимным алкоголикам. И постепенно стал выздоравливать. С тех пор прошло восемь лет, а я по-прежнему хожу на встречи. Надеюсь, буду ходить на них всегда. И следующие пять лет я держался подальше от нагонявших на меня страх Женщин. Точнее, пять с половиной. И карьера моя пошла в гору. Славное времечко. Я получил работу в прославленном рекламном агентстве в Лондоне и вместе со своим партнером по креативу завоевывал награды. В какой-то момент мы были довольно знамениты. Мое имя и сейчас на слуху. По вечерам я ходил на встречи АА, а днем вкалывал как проклятый. Полагаю, я был достаточно неплох в своем деле, поскольку поиск идей никогда не представлял для меня трудности.
Только ужасная корпоративная вежливость высасывала из меня все соки. Но мне тогда и в голову не приходило, что корпоративный мир Лондона – это чуть ли не анархия по сравнению с его американским двойником. Через некоторое время я разочаровался в своем лондонском деловом партнере, поскольку мне казалось, что он не тянет свою часть поклажи. Я считал себя более талантливым, и мне надоело с ним работать. Мы смотрели друг на друга через стол вот уже четыре года, и я сопротивлялся искушению кинуться через этот стол и напоследок погрузить большие пальцы в его горло. Мы разошлись полюбовно. Честное слово. В конечном счете он стал работать с другим партнером в том же агентстве. Меня же стала обхаживать дама-хедхантер с предложением перебраться в очень хорошее агентство в Штатах, базировавшееся в Сент-Лакруа. Как только хедхантер произнесла название компании, я понял, это как раз то, что надо. Я должен был поехать в двухнедельный отпуск во Францию со своими друзьями из АА, так что сказал ей, что мы поговорим, когда я вернусь. Она настаивала, чтобы я позвонил из Франции. Так я и сделал.
Креативный директор «Киллалон Фицпатрик» на пару дней приехал в Лондон, чтобы провести собеседование. Телефонный разговор, давший старт снежному кому событий последующих трех лет, имел место в шумной прихожей старого французского фермерского дома в Дордони под гавканье собак и завывания мистраля, который сотрясал окна, пытаясь проникнуть внутрь. Я не имел представления, как он выглядит, и голос его звучал с освежающе американским акцентом. Словно один из моих друзей позвонил, чтобы снять напряжение.
Ароматы готовящейся еды витали вокруг, и, должно быть, это заставило меня в большей степени почувствовать себя как дома, чем я имел на то право, поскольку я предстал перед этим американцем этаким ирландским Джимми Стюартом – только с половиной его роста и таланта. Это было как раз то, что ему требовалось. Он практически влюбился в меня. Извинился за городок Сент-Лакруа в штате Миннесота, предупредив, что это не Лондон и не Лос-Анджелес. Сказал, что в Сент-Лакруа зимой становится «довольно холодно», но не настолько плохо, как об этом болтают. Там можно купить дом у озера.
Он считал, что по возрасту я подхожу для этого места. Мне было 34 года. В их агентстве работает немало чудесных леди. Он уверен, что я буду пользоваться популярностью. Сутенер. Однако в то время я для этого дозрел. Конечно, я любил Лондон, но мне было скучно. Я добился наград, я преуспел. Настала пора для чего-то нового.
Я сказал ему, что мне по фигу, что там холодно, потому что я в любом случае только и делаю, что работаю. У них ведь есть отопление, правда?
Я извинился перед ним за то, что не курю и не пью, зная, что это приведет его в восторг, поскольку американцы нервно относились к славе британских креативщиков как горьких пьяниц. Это плохо воспринималось в корпоративной Америке.
Вдобавок сообщил ему, что сейчас я как раз в том возрасте, когда пора задуматься о женитьбе. За этим последовала долгая пауза, которую вполне удовлетворительно можно было объяснить тем, что сейчас он триумфально лупит кулаками воздух и поправляет одежду, прежде чем ответить. После этого он начал говорить как человек, знакомый мне тысячу лет, отказавшись от использования сослагательного наклонения в пользу будущего времени.
Моего будущего.
Хедхантер позвонила в понедельник.
– Грэм сильно к вам проникся, – сказала она, потом начала употреблять такие слова, как «виза» и «увольнение», которые я только приветствовал.
Все это происходило в присутствии партнера-копирайтера, сидевшего прямо передо мной. Я взял в привычку высовывать голову с телефоном из окна, чтобы получить видимость уединения.
Вскоре я уволился и засел в своей лондонской квартире, ожидая одобрения разрешения на работу. Я должен был работать на фрилансе из дома, пока меня не оформят официально.
Но мне нужно было освободить квартиру, чтобы сдать ее в аренду. Так что я обустроился в лондонском отеле, а в мою собственную квартиру, расположенную всего в 15 минутах от него, въехали два незнакомых человека. Чернила уже выцвели на полугодовом договоре аренды, а я все еще не увидел никаких признаков одобренной рабочей визы в Соединенные Штаты. Это неопределенное состояние стало нормой на следующие пять лет. Если бы я знал, что ждет меня впереди, я прекратил бы всю эту историю и уехал жить к матери. Но я также только что подписал новый «договор на жизнь» благодаря АА и был полон решимости этим воспользоваться. В конце концов, какой смысл становиться трезвенником, если не использовать все преимущества? И еще нужно было думать о новичках. Чокнутый ублюдок вроде меня, едущий в Штаты, чтобы сделать карьеру, дарил новому члену АА надежду. Ну, так говорил мой спонсор.
Я таки заехал домой в Килкенни на несколько дней, прежде чем вылететь из Дублина в Штаты. Моим родителям было радостно за меня, но грустно за себя. Поскольку я бросил пить, им очень нравилось со мной общаться. Я купил им программу «Диктофон» и убедил их и себя, что мы будем обмениваться сообщениями через Атлантику. Этого так и не случилось.
У моего отца был довольно скверный булькающий кашель, когда он вез меня на вокзал. Через месяц после начала моей новой работы, в новой для меня стране, в новом для меня городе, в моем новом доме раздался звонок матери, которая задала мне самый дурацкий на свете вопрос:
– Ты сидишь?
Я сразу же понял, что отец умер. А вот и нет. Она сказала, что дела у него плохи и мне следует рассчитывать, что придется вернуться в любой момент. Мое новое начальство проявило большое понимание и даже помогло забронировать билет. Более дешевые билеты можно получить, только если докажешь, что у тебя есть серьезно больной родственник. Нужно предоставить номер телефона больницы. Так что я вылетел обратно домой – и до сих пор чувствую себя виноватым из-за того, что надеялся, что мой папаша скончается в течение недели. Я выделил себе время для личной жизни дома.
Мой папа – самых честных правил – меня не разочаровал.
Он был превращен во прах, мертв и похоронен, а у меня еще оставался лишний день, и, к стыду своему, я вернулся к работе в следующий же понедельник. Ну, у меня ведь были обстоятельства, не так ли? Мне нужно было впечатлить и своего нового босса, и прежних боссов в Лондоне. Я хотел показать им, что они совершили большую ошибку, не обращаясь со мной лучше. В действительности они обращались со мной не так уж и плохо. Просто недолюбливать их было удобно. Истинная причина, по которой мне было необходимо убраться из Лондона, заключалась в том, что я ненавидел своего креативного партнера. До одержимости.
Помню, как однажды стоял с одной из этих длинных линеек со скошенным краем в руках, которыми пользуются, чтобы резать картон скальпелем. В сущности, такая линейка – тупой меч. Он находился слева от меня. И вдруг я ощутил, что теряю сознание. Я не упал, ничего такого. Я лишь выключился на пару секунд. Видел перед собой что-то вроде желтого тумана.
Я пришел в себя – и пришел в ужас, что сейчас посмотрю вниз, на пол, и увижу, что он лежит там с раскроенной башкой. Это был тот день, когда я высунул собственную голову в окно и стал названивать хедхантерам. Я боялся того, что могу натворить, если буду продолжать с ним работать, и лучше было уехать из страны, чем опасаться встретить его на сучьих улицах Лондона. Или, может быть, мне просто были нужны перемены.
В новой для меня стране, в новом для меня городе я не интересовался девушками. То есть вообще. Когда я думаю о тех возможностях, которые упустил, мне просто хочется разрыдаться. Иностранец вроде меня на Среднем Западе сильно выделяется из толпы. Кстати, я таки пригласил одну роскошную девицу на свидание, но она сказала, что ее интересуют только серьезные отношения, ну, я и подумал: какого хрена, если я не могу получить красотку, то я так не играю. Разумеется, был и другой момент: я не хотел, чтобы меня там захомутали и обзавели двумя детишками и собакой. С момента, когда приземлился мой самолет, я знал, что мне придется со временем оттуда убираться.
Я думал, что года будет достаточно. Я ошибался. Я купил дом, но это было сделано только для того, чтобы убедить самого себя в серьезности намерений. Дом было легко продать на процветающем рынке недвижимости. И если бы я разыграл сданные карты верно, то еще и наварил бы денег на том мудаке… Да и вообще, когда еще я смог бы себе позволить викторианский дом с паркетными полами и хорошеньким диваном-качелями на веранде, как в сериале «Уолтоны»? Агентство договорилось с банком, чтобы мне помогли его заполучить.
Этот дом радовал меня несказанно, – примерно этак с месяц.
Тем временем я свел весьма близкое знакомство с внутренним устройством аэропортов. В Америке летать на самолете – все равно что в Англии ездить на автобусе. Чтобы попасть на назначенную встречу, садишься в самолет. Особенно если базируешься в Сент-Лакруа, штат Миннесота. Первой работой, которой меня озадачили, был огромный проект – реклама автомобильной компании BNV, увязанная с фильмом Шейна Понда «Завтра всегда плачет». Их новую модель 9Т использовали в этом фильме, так же как и их новый мотоцикл, T2600 «Серфер». Они хотели сделать три клипа и три печатные рекламы, чтобы заявить об этой в высшей степени привлекательной ассоциации образов. Вот это был геморрой, да. Нужно было подать машину в лучшем виде и показать нарезку из фильма. Очень трудная задача. Очень трудно найти отличную чистую идею, когда приходится включать в нее все эти отдельные элементы. И еще, сверх всего, нам приходилось иметь дело с тремя разными клиентами: 1) BNV – Северная Америка; 2) BNV – Германия; 3) киностудия «Ди-Джи-Ар Пикчерс». Потребовалось почти девять месяцев и втрое больше перелетов, чтобы родить этого ублюдка.
Мой офис располагался на 32-м этаже небоскреба из зеленого стекла с видом на равнины Среднего Запада, простиравшиеся на сотни миль во всех направлениях. Я мог бы с таким же успехом прибыть на Луну. Это напоминало мне научно-фантастическую программу BBC 1 под названием «Космос-1999». Я находил массу общих моментов. Интерьеры этой лунной базы – сплошь чистые линии и хай-тек, а виды из окон – сплошь мрак и запустение. Обитатели этой базы, все как один, были отобраны вручную, весьма цивилизованны и, сверх всего, дисциплинированны. Это много значило в «Киллалоне». Способность улыбаться под психологическим давлением. Они это обожали. Им нравилось, когда ты страдал молча.
И я неплохо научился это делать.
Я пробыл трезвенником пять лет. Для того и бросил пить. Это было то, на что я ни в коем случае не был способен сам. Я имею в виду, на бумаге все выглядело отлично. Дом. Работа. Деньги. Переезд в Штаты. В те времена, когда я пил, мне просто не светила бы такого рода ситуация. И я поздравлял себя с тем, что не попался в ловушку, заведя подругу, потому что никак не смог бы уехать, если бы это сделал. Я принял твердое решение сопротивляться заходам любой девушки родом из любого места Среднего Запада. Дураком я не был. Я не собирался позволить окрутить себя и осесть там до конца дней своих с роскошной женушкой и блондинистыми детишками, а «Киллалон» постепенно поддавал жару, пока я не начал трескаться, как весенний лед.
Я скорешился с местными группами АА: они были великолепны. Я начал чувствовать себя лучше. Сент-Лакруа – столица реабилитации. Там больше реабилитационных центров, чем в любом другом месте Штатов. Это была одна из причин, почему я изначально с таким воодушевлением отнесся к переезду туда. На самом деле на территории «Пентагона лечебных центров», больше известного под названием Хэзлтон, есть бар. Да-да, так и есть, именно бар, в котором подают алкогольные напитки. В этом баре на стене есть табличка. На ней написано: «Принимаем медали АА». За каждый год трезвости ты получаешь маленький металлический жетон, называемый медалью. Этот бар предлагает выпивку на один вечер любому впавшему в ересь члену АА, готовому расстаться со своей медалью. Стена за барной стойкой была сплошь покрыта медалями.
Пока я не пил и не ввязывался в отношения, сохранялась возможность вернуться в Лондон, к прежней жизни, и вспоминать весь этот период как интересное отклонение от сосредоточенности. В любом случае, я выглядывал из своего окна после того, как меня привезли сюда и стали платить неплохую зарплату – я зарабатывал 200 000 долларов в год. Мое эго раздулось до точки эякуляции. Понравившиеся мне предметы обстановки были тщательно упакованы и отправлены домой, моя мать получила гигантский букет цветов со словами сочувствия в связи с потерей мужа, моего отца. Несказанные, неописуемые ожидания довлели надо мною.
Окей, богатенький Буратино, поехали дальше.
Все это сильно отдавало бредом, но я был не против, потому что должность у меня была хорошая. Если бы я напортачил, это все равно не имело бы особого значения, поскольку я был в чужой стране. И, разумеется, я позаботился о том, чтобы «ребята, оставшиеся в Лондоне», узнали обо всем в подробностях.
Итак, я возвращался по вечерам после встреч АА в свой большой викторианский дом, и мне нравился тот факт, что у меня практически не было мебели. Мне импонировало жить в доме, в котором мебели всего ничего. Эта скудость напоминала мне обложку альбома Deep Purple, который был у меня когда-то, – того альбома, где изображен огромный деревенский дом во Франции со звукозаписывающей аппаратурой, проводами и крутыми на вид прибамбасами, разбросанными повсюду. Это был эффект, к которому я стремился.
Но никто другой не оценил иронию того, что пустой по большей части дом принадлежит бритоголовому ирландцу, не производящему впечатления достаточно ответственного человека, чтобы дать ему ипотечный кредит. Это меня развлекало. Мне не показалось бы странным, если бы однажды кто-то пинком распахнул мою дверь и сказал: «Произошла ошибка. Вали отсюда». Я бы молча убрался, потому что на самом деле не думал, что заслуживаю такой удачи. Это было связано с чувством вины и стыда за то, что я делал с людьми, когда был пьяницей. Эта потребность делать больно уменьшилась, когда я бросил пить. Может быть, ее заменила потребность причинять боль себе.
Мои соседи пытались привечать меня, но не понимали, что я ни в коем случае не стал бы якшаться с ними добровольно. Ладно еще, если кто-нибудь заходил ко мне в гости или приглашал на пиво (на колу – в моем случае). Иронии вполне можно достичь при таких условиях. Все было нормально, пока меня не вынудили просить взаймы газонокосилку.
Американские лужайки обременены социальным и политическим значением. Есть закон, в котором сказано, что ты должен поддерживать свою лужайку в порядке, иначе соседи могут заставить тебя это сделать. Я ничего об этом не знал и сразу же возрадовался возможности позволить переднему и заднему дворам стать ближе к природе. Вежливый стук в дверь все изменил.
Вежливый стук в дверь много за что отвечает в этом мире. И вот он – с нахмуренным лбом, с ладонью, прижатой к сердцу, и с буклетом в другой руке.
Воплощенный Штат Миннесота.
– Доброго утречка.
– О, привет… – проговорил я, изображая удивление, хотя втайне следил, как этот жирный мудак топает через двор к моей передней двери.
– Я тут приметил, что у вас имеются кой-какие проблемы с уходом за лужайкой, ну и подумал, что, возможно, вам будет инти-иресно почитать этот буклет.
Ленивое произношение слов типа «инти-иресно» – условный код неофициальности. Говорить «инти-иресно» вместо «интересно» – это способ объявить, что твой собеседник – просто обычный человек.
– О, спасибо большое, это, право, очень мило с вашей стороны, – выдал я, вспоминая опыт всех своих десяти лет британскости, который приберегаю специально для таких случаев.
Однако это весьма унизительно.
Газонокосилка, которую я взял взаймы у другого соседа, была с полным баком бензина, и даже я понимал, что его надо будет заправить. Такая задача должна была повлечь за собой беседу с работником бензоколонки.
– Так вы, значитца, нездешний, верно?
И так каждый раз.
Я изменил свое произношение. Сделал его чуть более плоским. Мог притвориться, что я из Нью-Йорка или Лос-Анджелеса. По крайней мере, им не казалось бы, что они заполучили редкую добычу. Назваться ирландцем, но из Лондона – это все равно что применить столь диковинный метод фелляции, отчего у них стекленеют глаза и тихая счастливая улыбка кривит мгновенно онемевший рот.
А потом начинаются благодарности.
Я символизировал для них каждую открытку, фильм или слух, который когда-либо исходил из Европы. А всем известно, что послы должны быть дипломатами. Я просто выбирал то, что пытался купить, и уходил. Я их ненавидел. Прошу прощения, но я ненавидел их до чертиков. Приезжая в отпуск домой, я не мог даже взглянуть на логотип «Макдоналдса» без желания плюнуть. Теперь я в порядке, потому что живу в Нью-Йорке. Спасибо тебе, боже, за Нью-Йорк.
Но Средний Запад – дело иное.
У моего босса была привычка указывать пальцем на девушек, которые приходили работать в агентство, и шептать: «Она не замужем». Я просто не мог в это поверить. Он активно поощрял меня встречаться с девушками, которые работали в агентстве. Разумеется, его теория состояла в том, что, если я женюсь «внутри компании», эта компания будет жить вечно. А потом у меня, может быть, даже появятся дети.
А еще он спрашивал:
– Вы приехали на автобусе, не так ли?
– Так.
– Я познакомился со своей женой в автобусе.
Да ради святого Перетраха! Он, в общем-то, был на самом деле достаточно достойным человеком. Не думаю, что он поступал так из цинизма. Просто ему казалось, что он купил меня с потрохами. Реклама лжива. Как только это поймешь, у тебя появляется шанс. Но он верил в это очковтирательство. Жена – дом – дети – собака. Думаю, он был хорош и в своем деле, и как начальник, он просто был недостаточно подозрителен.
Я, разумеется, сознаю, что, читая это, вы могли бы прийти к выводу, что все испытанные мною несчастья были моих же рук делом. Что моя подозрительность в отношении добрых намерений моего босса сама по себе была проблемой. Но именно это я и делаю. Я подозреваю. У меня трудности с доверием к людям. Чуждая концепция. Просто спросите любую из миллиардов девушек, с которыми я не встречался.
Так что у босса были свои мотивы, а у меня свои. Я просто хотел заполучить «Киллалон Фицпатрик» в свое резюме на один год. И все. Один год. Спустя три месяца я запаниковал. Если бы я не въехал только что в этот дом, я смылся бы оттуда немедленно. Так что, полагаю, все повернулось к лучшему.
Как бы там ни было, прошло почти два года, прежде чем я сумел вырваться, но это не та тема, о которой я хочу говорить. Я упоминаю обо всем этом рекламном деле лишь затем, чтобы дать вам фон для проекции на него всей остальной моей истории. На самом деле главное – рассказать вам, как я очищался от грехов перед женщинами и, разумеется, перед самим собой. Как говорится, нас не наказывают за наши грехи – наши грехи сами наказывают нас.
А еще я абсолютный параноик. В смысле – настоящий параноик. Не просто слегка заинтересованный тем фактом, что могут существовать на свете люди, которые не слишком близко принимают к сердцу мои интересы. Нет. Параноик в полном смысле слова. Синоним – эгоцентрист. Однако второе слово мне не так нравится. У него недостаточно медицинское звучание. Паранойю стоит упомянуть, потому что она порой подливает масло в огонь моего безумного мышления. Типа как тогда, когда я думал, что Пен платит кому-то, чтобы меня преследовали. Зачем ей это делать, было не вполне ясно.
Моя паранойя дает мне лишь общие сценарии. Она слишком ленива, чтобы вдаваться в подробности. Я верил, что люди, обычные люди на улице, – это оперативники у нее на службе. Всякий раз как я выходил из своей квартирки в Камберуэлле, какая-нибудь старуха или мужчина с дочерью становились врагами, которых мне приходилось избегать. Я напускал на лицо выражение, которое, на взгляд моего бедного помраченного разума, означало следующее: «Я знаю, кто вы все такие. Я собираюсь создать впечатление, что не знаю этого, просто чтобы мы могли поддерживать игру в загадки, но на самом деле я знаю. Так что отвалите».
Возможно, вам интересно, как выглядит такое выражение лица. Так я вам расскажу. Задиристый гнев. Злобный рык с легкой улыбочкой, неразличимый, но все же… Я знаю, что ты знаешь, что я знаю – и так до бесконечности. Разумеется, тот факт, что я рассказываю вам обо всем вышеизложенном, слегка вредит правдоподобию всего нижеследующего, но моя единственная обязанность в этой книге – рассказать о случившемся.
Это моя терапия. Я слишком чокнутый, чтобы идти встречаться с психотерапевтом, и, честно говоря, в любом случае не стоит ему доверять, верно? В смысле, моя паранойя не собирается выключаться на этот один час в неделю. И у меня без того довольно хлопот, поскольку приходится быть гением в течение дня и путеводной звездой АА по вечерам. Помнится, я слышал, как кто-то где-то говорил, что можно отделаться от болезни, изложив ее на бумаге. И кто знает, может быть, кому-то это изложение принесет пользу.
Как я уже сказал, теперь я живу в Нью-Йорке. Здесь я гораздо счастливее, и несмотря на то, что способ, каким я попал сюда, был не вполне красивым, теперь мне здесь нравится. Меня самого это изумляет. Первые два месяца, проведенные на Манхэттене, были временем, когда я подошел к самоубийству ближе, чем за всю остальную жизнь. Забавно, как она пришла ко мне. Мысль покончить с собой.
Прошла всего неделя с тех пор, как Эшлинг отвергла меня в баре «Фанелли», и в этот период я каким-то образом сумел достойно изображать самого себя. Хотя, казалось бы, это должно даваться мне легче, учитывая, сколько лет я был занят самим собой.
Я делал перерывы, чтобы выйти на улицу и поплакать. Это помогало.
В общем, я обнаружил, что выглядываю из окна седьмого этажа нью-йоркского отделения того же агентства, в котором работал в Сент-Лакруа. Был конец марта. Было очень душно и влажно. Так что вот он я, стоял, пытаясь глотнуть воздуха, дожидаясь порыва, мельчайшего движения милостивого ветерка, – и вдруг бросил взгляд на бетон внизу. Окна выходили в тыл здания, так что я смотрел сверху вниз на те странные защитные козырьки, которые есть повсюду в Нью-Йорке. Черт их знает, зачем они нужны. В центре была маленькая прямоугольная полянка из бетонных плиток в форме сот. Эта мысль пришла ко мне мягко. Очень деликатно. Не как какой-нибудь безумный резкий монтажный стык, который заставляет зрителя моргнуть.
Совершенно спокойный, я увидел себя лежащим, словно в парадоксальном сне, идеально оправленным в раму этой прямоугольной площадки. Левая нога согнута, правая прямая, левая рука согнута, ее ладонь повернута вниз. Правая рука вытянута вдоль тела. Голова повернута вбок, на левую ладонь, словно я сплю на подушке. Чуть выше головы и под левой ладонью было нечто, казавшееся очень аккуратно нарисованной абстрактной областью красного. Словно большой расплющенный цветок, на котором покоилась моя голова. Покоилась. Я выглядел мирным. Недосягаемым для боли.
Видите ли, я испытывал сильную боль. Но ее причиняло абстрактное лезвие. Я имею в виду, что боль была физической, ее причина – нет. Полагаю, некоторые сказали бы, что я страдал от разбитого сердца. Или еще можно сказать, что это просто жизнь. Или, может, алкоголизм минус алкоголь. В конце концов, на данный момент я уже пять лет как был трезвенником. Верно, но происходило кое-что еще. Откуда я знаю? Да я и не знаю. Я просто не верю, что мое эмоциональное состояние можно было объяснить таким подростковым термином, как «разбитое сердце». Хотел бы я оказаться неправым, но не знаю, как кто-либо мог бы это доказать, так что я остаюсь в достаточной безопасности. Это еще одно, что вы узнаете обо мне, когда мы продолжим. Мне не нравится рисковать. Я говорю собеседнику о возможности того, что я неправ, лишь тогда, когда совершенно уверен, что прав.
Это помогает мне казаться более скромным.
Например, если я уверен, что мысль, пришедшая мне в голову, забавна, я притворяюсь, что ее высказал кто-то другой, чтобы увидеть и услышать непредвзятую реакцию человека, которому я ее пересказываю. Если собеседник смеется, я поздравляю себя с тем, что придумал смешную шутку – по-настоящему смешную, потому что она вызывала смех у моего знакомого просто так, без подозрения с его стороны, что я обижусь, если он не сочтет ее забавной.
О чем бишь я? О самоубийстве. Да, самоубийство пришло ко мне, как старый друг. Я только что приехал сюда из Миннесоты, чтобы быть с девушкой, которую любил. Я мог видеться с ней в любое время, когда мне того хотелось. Я мог поговорить с ней и днем, и ночью. Она была очень рада быть моим другом. Максимальное понижение в должности. Слово «друг» отражалось в моем лихорадочно возбужденном разуме как «евнух». Я мог видеться с ней, но только как не-мужчина.
Изысканная пытка.
И еще было так жарко.
Мне нужно было делать много такого, что меня до жути пугало. Производить впечатление на людей. Смотреть квартиры, генерировать идеи.
У меня было стойкое ощущение, что мир и его обитатели пытаются не расхохотаться мне в лицо. Что они сделают это позже, когда я отвернусь. Эта мысль пришла ко мне.
Тебе не помешал бы отдых.
Я почувствовал, что медленно киваю в ответ. И тогда все было бы кончено. Больше никакой боли.
Холодный ветерок на пути вниз.
Это имело смысл. Особенно холодный ветерок на пути вниз. Это было очень привлекательно. Кто-то вмешался и сказал «нет». Полагаю, я после этого вроде как утратил чувствительность, но эта картинка меня самого в обрамлении серого бетонного матраца останется со мной навсегда. Мой параноидный поляроид. Та единственная фотка, к которой она определено приложила руку.
Так, давайте-ка посмотрим, мы зашли слишком далеко, давайте немного вернемся назад… ага, верно, я в Сент-Лакруа, и на дворе примерно август. Мой папаша помер и теперь лежит в земле на окраине Килкенни, в углу кладбища рядом с собственным папашей. Странно даже думать об этом. Я был жив и благополучен и ждал того, чего ждали все в Сент-Лакруа. Зимы. Если вы улыбаетесь, и вас переполняет веселье, и вы складываете губки бантиком, то какой-нибудь здешний лютеранин насладится этим моментом, а потом скажет: «Ну, погодите у меня!»
Они не любят счастья. Серьезно. Все эти шведско-норвежские влияния оказывают тот же эффект, что и большое мокрое шерстяное одеяло, которое заледеневает до твердости Зимой. Как минимум на шесть месяцев. Гребаная холодрыга. Если живешь там, замороженность становится близким родственником.
Поделиться книгой: