Система Ада

— Саш, а где мы с тобой разместимся? Они расположили свои спальные мешки чуть в стороне от остальных, на довольно ровной плите. Саша, оглядываясь на более опытных друзей, соорудил из камней небольшое изголовье.

Вскоре уже задумчиво гудел примус, в котелке нагревалась вода, а любовно приготовленные Василием к засыпке вермишель и тушенка возбуждали зверский аппетит.

Командир поболтал над ухом канистрой с привезенной еще из дому водой.

— Так. Это нам сегодня еще чай попить, посуду помыть, поужинать. Надо завтра за водой идти. Каждый день придется. Черт. Десятилитровая канистра мало, а двадцатилитровую неудобно таскать.

— А отсюда долго идти до входа? — поинтересовался Миша.

— Налегке-то? Минут десять, — ответил Василий.

— Да? А так долго шли. А на сколько мы вообще отошли от входа?

Василий на коленях развернул карту. Поводил по ней пальцем, словно отважный и малограмотный Генри Мортон Стэнли, подсвечивая фонариком в темноте погуще африканской.

— Так… мы здесь… Новейшая туда… переход в Переднюю… Метров двести, я думаю.

— Всего-то.

— Да: Но это уже далеко. Местные сюда обычно не добираются.

— А по вертикали? Сколько над нами земли?

— Наверное, столько же. Тут берег высокий.

— Ой… Начальник, а она не…

Вертикаль почему-то всегда впечатляет приземистого человека сильнее горизонтали. И вылезать тяжелее и падать больнее. А если двести метров сами упадут? И одного-то хватило бы, а тут двести…

Михаил почувствовал себя микроорганизмом, незаконно забравшимся в кишечник Земли.

Обедали они торопливо и с аппетитом. Но как-то нервно. Катя подносила ложку ко рту и ложка дрожала, словно утренняя рюмка алкоголика. Ничего с этим нельзя было поделать. Она чувствовала себя, как на восемнадцатом этаже в ожидании десятибалльного толчка. Ну ладно бы на денек, на ночку забраться попутешествовать, но надолго, на неделю, на две…

Объективная реальность представляла собой чудовищно разветвленную каменную и тихую яму, давящую со всех сторон своими неподвижными сводами и стенами.

— Все-таки тут неуютно, — подернула плечами Катя, доскребая вермишель в своей миске.

— Ну, это ничего, — успокоил ее Саша. Под землей он подрастерял свои обычные разговорчивость и — оптимизм. Его гитара притаилась в уголке и не нарушала благоговейной тишины.

— А вот странно, — заметил Михаил, — первобытные люди ведь прятались в пещеры от невзгод и опасностей, которые ожидали их снаружи. Да? И в нас должна бы говорить эта самая генетическая память, убеждая, что пещеры — это хорошо. А у меня она ничего такого не говорит.

— Ну, это с непривычки, — успокоил приятеля Василий.

— Знаешь, вот побегаешь тут — даже какой-то азарт охватывает, — сказал Равиль. — Чем уже дырка, тем сильнее хочется в нее залезть.

— Это что-то сексуальное, — гоготнул Саша, а Катя цыкнула на него.

— Не, в пещере не соскучишься, — вдруг как-то излишне весело заявил Василий.

Потом они отправились на экскурсию.

— А может… остаться, — неуверенно сказала Катя, — кому-нибудь. Вдруг сопрут вещи.

— Пещерники не сопрут, — уверенно заявил Василий. — А местные сюда не заползут, я табе гавару.

Все вооружились фонарями, взяли с собой на всякий случай одну свечку.

— Сходим на Водокап через Новую, потом к Вите Саратову, потом на Стикс. Да, Рав?

— Давай.

— Какой еще Стикс? — спросил Миша.

— Подземная река. Самый натуральный Стикс. У меня карта, правда, про те места не очень точная… Но там наши с Равом стрелки должны быть. Не заблудимся.

— По жопам дойдем. Ой, извини, Кать, — спохватился Равиль.

— По каким жопам? — удивилась девушка.

— Увидишь.

Да, оказалось, что добровольцы-комсомольцы тридцатых годов с номерами комсомольских билетов на спинах, чтобы не разбежались, действительно потрудились на славу. Пещера была огромная. Пещера впечатляла.

Идти было веселее, чем сидеть, и подземелье уже не давило, а засасывало. Только пугала возможность заблудиться.

— Вот, смотрите, — остановился в одном месте командир и повернул голову с фонарем, осветившим стену, — наша с Равом стрела. На выход указывает.

Уселись перекурить. Равиль подпалил зажигалкой свечку и копотью обновил большую черную стрелку, у основания пересеченную тремя полосками.

— А вот обещанная кротовая жопа. Луч от лампы Рябченко упирался в другой копотной знак — круг и точка в его центре.

— Это Крот ставил. Самый надежный ориентир. Всегда указывает на выход.

Они увидели много интересного. Старые, точно каким-то чудовищем гнутые рельсы. «Колонный зал» — большущий грот, испещренный такими частыми ходами, что действительно потолок держался лишь на монолитных колоннах породы. Водокап там непрестанно капала вода с потолка.

А самое интересное и жуткое обнаружилось, когда в одном гроте они наткнулись на мемориал.

— Ой, господи, — тихо взвизгнула Катя. Аккуратно выложенное камнями полукружие. Засохшие живые цветы и цветы искусственные. Пустые стаканы. Целая пачка печенья. Полбутылки водки. Неначатые свечи. Целая банка сайры. И большая известняковая плита с выбитым на ней текстом: «Здесь покоится Витя Саратов». А за плитой светло-коричневая стена, на взгляд кажущаяся сырой и рыхлой.

— Я не был с ним знаком, — после минутного молчания объяснил опытный Рябченко. — Суперпещерник, говорят, был. Тут не только известняк, песок тоже встречается. Некоторые энтузиасты ходят с лопатами. Готовых ходов им не хватает — новые роют. Впрочем, после Вити, кажется, не роют. Вот и Саратов рыл, рыл и дорылся — на него двадцать кубов песка рухнуло.

— Какой кошмар, — вздохнула Катя.

— Так и не смогли ребята тело откопать. Тут и лежит… Надо бы тоже чего-нибудь оставить для заблудившихся. Таежная традиция. Ну ладно, в следующий раз. Пошли.

Они шли по широким штрекам в полный рост и ползли там, где можно было только ползти. На пути к подземной реке начался длинный, постоянно изгибающийся вправо, заваленный камнями ход, все время то под большим, то под меньшим наклоном. Сели покурить. Миша осветил фонариком свои часы. «3:35 pm».

По этому, как он официально и глумливо именовался в местной картографии, «Подземному переходу» идти было довольно тяжело. В одном месте с потолка сорвался, слава богу — небольшой, камень и прямо Александру Савельеву, не имевшему каски, по башке. В другом Равиль неудачно споткнулся и ушиб голень. Боль пережидали вместе, сочувствуя и снова перекуривая.

Стикс. Неширокая, медленная, холодная черная речка. Они стояли в просторном гроте на берегу, всего на полметра возвышающемся над потоком. Правее берега уже практически не было — отвесные стены вместе с потолком снижались над водой почти вплотную к ней. На байдарке не поплаваешь. Непохоже было, что и это — дело рук нумерованных комсомольцев. Наконец-то ребята встретили естественный подземный мир.

Миша машинально взглянул на часы и испустил ругательное междометие. «3:40 pm». Они же шли по Подземному переходу не меньше получаса, перекуривали, рекой любовались. А часы показывают, что прошло всего пять минут. И двоеточие между часами и минутами исправно пульсировало. Миша сердито постучал по стеклу пальцем. «Себе постучи, придурок, — ответил хронометр. — Нормально иду, чего?..»

— Равиль, сколько сейчас времени? — почему-то шепотом спросил Михаил.

— А… Без двадцати четыре, — спокойно ответил товарищ.

— Ой, пошли обратно, ребят, — предложила Катя.

На обратном пути им встретилась странная картинка, вырезанная, очевидно, ножом в мягкой стене из песчаника. Человеческая фигурка без лица и без ножек. Рядом была выцарапана надпись на латыни:

«HOMO — HUMUS».

Здесь, в экстремальном подземелье, казалось — какую чушь ни выцарапай, все получится глубокомысленно. Рядом с надписью была выжжена кротовая жопа, никуда не указывающая, просто так.

Немного поплутав, вернулись и, мысленно подгоняя примус, с остервенением набросились на гороховый суп из концентратов. День, конечно, выдался тяжелый и начался слишком рано. Когда, помыв с Катей посуду, Саша взялся за гитару, то оказалось, что не игралось и не пелось. Он пощипывал струны, то ли настраивая, то ли просто так. Вдруг в темноте главного входа в грот, освещенного из экономии всего одной свечой, мелькнул луч мощного фонаря. В проходе показалась лохматая голова и сказала:

— Здорово.

Следом появился весь человек — в добротном черном, должно быть, пожарном комбинезоне, с хорошим фонарем в руках. Вошедший был довольно высок и костляв, имел редкую клочковатую бороду.

— Ой, какие люди! — воскликнул Василий. — Крот!

— Здравствуйте, мы много о вас слышали, — торопливо проговорила Катя, но Крот даже не повернул к ней головы.

Он присел рядом с Василием, и тот протянул руку знаменитому пещернику.

— Здорово, Петь.

— Ты же знаешь — я за руку не здороваюсь. Его выпуклые неподвижные глаза отражали свет свечи как-то замутнено. Хотелось взять мягкую фланельку и протереть эти окуляры.

— Ты где стоишь? — спросил Василий.

— А… там, — неопределенно махнул рукой Крот так, словно в его распоряжении был весь земной шар и расположиться на постой он мог где угодно. Поводил народ по достопримечательностям?

— Конечно. На Водокапе были, в гроте у Саратова, на Стиксе… — ответил Василий.

— Ниже не были?

— Нет… В Систему Крота хотелось бы… Не сводишь?

— Отчего не свести? Свожу. Вы тут, кажется, одни остались. Надолго залезли?

— Не знаю. Может, на недельку…

— Свожу — чего не сводить. Хоть в Систему Ада сведу, — добавил Крот как-то многообещающе.

— Мы что, тут в самом деле одни? — вдруг осведомился Миша.

— Одни, — хищно посмотрел на него Крот, и кротовые глаза вдруг заблестели, точно их обладатель прозрел. — Не считая двоих солдат в Передней. Придурки какие-то. Залезли на десять метров и ждут, что дальше будет. А чего там…

— Крот, пожрать не хочешь? Суп, правда, съели, но вот чай, печенье, паштет.

— Давай.

Пока Крот насыщался, Саша нашел, наконец, нужный строй и запел трагическую песенку «Ой-ё», сочинение «Чайфа». Но никто не подхватил, не поддержал. Катя сидела, уткнув нос в колени, и тихонько посапывала. Равиль тоже, кажется, уже видел сны. Михаил боролся с тяжестью век.

— Хорошо играешь, — похвалил Сашу Крот. — А ты знаешь эту, как ее, «Атланты небо держат»? Недавно услышал песенку…

— Недавно? — удивился Саша.

Даже те, кто почти спал, удивились — как можно было только недавно услышать эту песенку Берковского, написанную лет тридцать назад.

— Чего там наверху новенького? — спросил Крот.

— Да чего там может быть новенького, — пожал плечами Василий. — Война в Чечне.

— В чем?

— В Чечне. Доллар растет по копейке в час. «Спартак» — чемпион. Черномырдин…

Но Крот не стал интересоваться, чего там наверху Черномырдин.

— Ладно. Смотрю — вы тут носом клюете. Завтра увидимся.

— А ты где стоишь? — еще раз попытался узнать Вася.

— Я вас найду.

И Крот исчез.

Мишин подозрительно исправный хронометр показывал шесть часов вечера. Но в сон клонило всех. Если не считать кратковременного и неглубокого отруба в электричке, прерванного к тому же контролерами, то путешественники были на ногах почти двое суток. Поэтому, не сговариваясь, все расползлись по своим спальным мешкам.

У Саши и Кати были мешки, сплетенные «молниями» в один, находившийся на вежливом удалении от остальных.

Когда Василий задул свечу, сразу наступила темнота. Она была настолько всеобща, велика и непроницаема, что кряхтение, шебуршание и сопение укладывающихся ко сну казались каким-то странным шлейфом чужого мира, совершенно неуместным тут.

Миша открыл глаза, закрыл, снова открыл — разницы не было никакой. Зрение ощутимее работало с сомкнутыми веками. Видимо, мозг, защищаясь от слепоты, вызывал для зрительного нерва из подсознания какие-то кружочки, искорки и прочий развлеканец. А для уха в полной тишине — звон.

Но усталость брала свое. Засыпая, проваливаясь в мягкую бездонную яму, Миша бесцельно и беспредметно произнес про себя: «Система Ада — красиво и страшно». И услышал сдержанную возню и приглушенное хихиканье со стороны этих юных и довольных, вызывающих зависть.

Катя доверчиво прижалась, переплелась руками и ногами со своим парнем.

— Я думала, что замерзну, а с тобой ничего.

— Васька же сказал, что тут постоянная температура и зимой и летом, прошептал ей Саша в ухо.

— Постоянная, в отличие от тебя. С кем ты мне будешь тут изменять, подлец?