Помоги проекту - поделись книгой:
— Товарищ капитан, разрешите обратиться. Впередсмотрящий Чугунко, последовал второй вопрос.
— Слушаю вас.
— А что такое самолет?
Кажется, и мудрый командир призадумался. «Черт побери, — Шмидту опять стало страшно, — куда ж мы попали? Они тут под землей рождаются и умирают, что ли?.. Откуда им, кротам, знать, что такое самолет?»
— Не спать надо на политинформации, а внимательно слушать, товарищ впередсмотрящий, — нашелся командир. — Взять на себя повышенные обязательства по строительству оборонительных рубежей!
— Есть взять! — согласился Чугунко.
— Ети их мать, Мишка, — прошептал Савельев. — Война в Корее, это вроде где-то в начале пятидесятых, да?
— Да. А те козлы-грабители что-то нас про Кубу спрашивали и про Хрущева. А это вроде в начале шестидесятых было.
— По какому же году они живут?
— Сейчас спрошу у капитана.
— Охренел, что ли?
Капитан услышал их шепот, приблизился к ним на два шага и выставил указующий перст:
— Отставить пустые разговоры и распространение порочащих сведений! Впередсмотрящие Савельев и Шмидт, вам, как прозревшим и оставившим дудковские заблуждения и добровольно перешедшим на сторону прогрессивного человечества, нужно проявлять особую бдительность и подавать пример другим товарищам.
Вопросов больше не имелось.
В столовом, так сказать, гроте процесс питания состоял в основном из очередей. За миской, за ложкой, за кашей, за кипяточком.
Полевая кухня была сделана из вагонетки и стояла на рельсах, уводящих в неосвещенный штрек. Оттуда ее приталкивали три солдата с уже горячим варевом. Выходит, именно там находилась святая святых.
Кроме деловитого стука металлической посуды да редких команд начальников, других звуков в этом гроте не раздавалось. Разговаривать во время еды запрещалось. Как, впрочем, и до, и после.
С дисциплиной тут все обстояло строго и просто. Если капитан Волков иногда бывал и благодушным, как во время сегодняшнего разговора в строю, то буревестник Чайковский обычно спуску не давал. За перешептывания, за нерадивость в труде, за дремоту и Савельев, и Шмидт уже по паре раз испытывали это на собственной шкуре. Наказания были несистематическими, иногда просто неадекватными или даже просто ни за что. Оба парня, как, возможно, и остальные впередсмотрящие, были изначально приговорены к расстрелу, как к первородному греху, и всегда могли быть наказаны.
Трое-четверо по команде набрасывались со спины, заламывали руки, а начальник несколько раз крепко лупил палкой по спине, по заднице, по чему попадет. Местные, по указанию командира, позволяли себя бить совершенно покорно и сознательно.
— Мишка, надо думать, каждый день думать, как Убежать… скороговоркой прошептал Савельев.
— Что? — не расслышал Шмидт. Он пытался получить хоть минимальное удовольствие от этой малосъедобной еды и комочек попавшейся в каше тушенки отодвинул в сторонку, чтобы ощущение повкуснее оставить напоследок.
— Надо добыть фонарь.
— Прекратить досужую и неразборчивую болтовню, — прошипел Энисаар. За столом сидели в том же порядке, в каком спали. — Говорить только по-русски.
— Иди в жопу, козел, — огрызнулся Миша и отвернулся, чтобы ответить Савельеву.
Реакция заторможенного анемичного солдатика оказалась отменной. Миша только краем глаза заметил движение, но противодействовать ему не успел. Грязная лапка Энисаара метнулась в шмидтовскую миску, и комочек тушенки моментально исчез в голодных устах соседа.
— Ах ты, блядь такая… — Шмидт разозлился. Затравленно оглянувшись, он вдруг резко ткнул черенком ложки в пах Энисаару и попал удачно. Парнишка нечленораздельно и негромко захрипел, выпучил глазенки, однако продолжал жевать.
— Товарищ буревестник, — новобранец вдруг поднялся в праведном гневе. Товарищ впередсмотрящий Энисаар выражает постыдные сомнения в деле успешного завершения социалистического завтрака.
Вряд ли кто-нибудь что-нибудь понял, но буревестник Чайковский не спеша поднялся, вытащил из сапога короткую крепкую дубинку, подошел и принялся лупить Энисаара по спине. По соседству досталось и Шмидту.
Слезы выступили у него на глазах. Он поднялся, но не успел развернуться. Буревестник хорошо владел сволочными инстинктами младшего командира. Резкий удар пришелся Шмидту по затылку, и Миша рухнул на стол. Савельев успел подхватить друга и оглянулся на Чайковского с ненавистью.
Они влипли-таки в очень плохую историю, и влипли очень глубоко.
В гроте для камнетаскания Мише совсем поплохело. Даже под строгим присмотром начальства он выбирал несколько камней поменьше и прижимал их к животу с такой, натугой, словно тащил двухпудовую гирю. Но он не выделялся в своем экипаже. Худощавые слабосильные старожилы подземелья брали не больше. Лишь один не в меру любопытный Чугунко бегал, как очумелый, на стахановской вахте повышенных обязательств с самыми большими камнями и уже пошатывался от усталости.
Сегодня они растаскивали кучу, наваленную вчера. Завтра понесут в обратном направлении. Какая в этом заключается философия, понятно. А вот надежда заключалась только в том, что от камней при их кидании отлетала крошка, а значит, когда-нибудь камни обратятся в пыль. Люди же к тому времени наверняка обратятся в прах.
— Мишка, ты задумывался над тем, что нас не назначают в караул? прошептал другу Савельев под грохот швыряемых камней.
— Ну.
— Караулят ребятишки из экипажа революционных стражников. Но там такие же мудаки, как эти, только вооруженные и с фонарями.
— Ну.
После побоев у Шмидта раскалывалась голова, мучительно ныла поясница, а мысль предательски тянулась к нарам, покрытым вшивыми матрасиками, где можно так чудесно провалиться в забытье, в свободный мир грез, солнца, зеленой травы и бабочек.
— Давай сегодня на штыковой подготовке по моей команде дадим деру с винтовками.
Миша посмотрел на него, скривив физиономию, и ничего не сказал.
— Вот. Рванем в какой-нибудь штрек, а оттуда в неосвещенный коридорчик, пока не наткнемся на часового. Заколем его, возьмем фонарь, настоящее оружие и будем выбираться отсюда к чертовой матери.
Они в молчании подошли к куче А, возле которой бдил Чайковский, вернулись с камнями к куче Б и продолжили диалог.
— Саш, ну куда мы рванем? Подумай сам. Или пристрелят, или заблудимся одно из двух.
— А что тут бульники таскать и вшей кормить, пока не сдохнем? Савельев чуть не повысил голос.
— Нет, конечно, ну… я не знаю. А Катька?
— Что Катька?
— Надо ее найти и вместе бежать. — Шмидт пожал плечами, словно подсказал соседу по парте самое очевидное решение задачи.
— Где ее искать? А Рава, а Ваську тоже найти?
— Что-то мало задорного огня, не вижу трудового порыва, — вдруг в молчаливом каменном грохоте подал голос буревестник Чайковский. По всей видимости, он почуял приближение начальства. — Ну-ка, впередсмотрящие Орешко и Самсонов, решительной поступью ко мне!
Двое бросили свои камни на полдороге и поспешили на зов.
— Задорного огня! — мрачно и грозно потребовал Чайковский.
Орешко и Самсонов натужно запели:
Шмидт даже позабыл про боль и апатию, остановился, открыв рот. Но остальные забегали быстрее, и ему поневоле пришлось тоже прибавить шагу. Подошел и встал, довольно скрестив руки на животе, капитан Волков.
— Хорошо работаете! Ударно поете! — похвалил свой экипаж Волков. Завтра все пойдем на выставку достижений народного хозяйства…
Саша и Миша удивленно переглянулись.
— Наши доблестные эти… ну, в общем, на страже мира и труда задержали опасных дудковских выродков, матерых шпионов, которые понесут заслуженную революционную кару. Мудрое командование организовало выставку дудковской шпионской аппаратуры и оборудования, чтобы все, в том числе и мужественные защитники, знали, с каким коварным врагом нам приходится иметь дело.
Саша и Миша переглянулись еще более удивленно и испуганно — опять шпионы. А может, это Василий с Равилем?
После, как обычно, скудного обеда капитан объявил перекур и сам закурил. Его экипаж был отведен Чайковским, как было принято здесь, в подземелье, молча и без песен, в грот камнетаскания и усажен вдоль стены для перекура. Сигарет не было ни у кого, наверное, никому из впередсмотрящих их иметь и не полагалось. Все просто заснули.
Выбираться, выбираться, выбираться. Как, как? Мысли складывались в тщедушный и неподвижный червячок вопроса.
Потом Михаилу приснилась Катя. — Что ты на меня так смотришь? спросила она.
И он не знал, что ответить. Он вообще не знал никаких ответов.
— Геройский экипаж, в две несокрушимые шеренги становись!
Их повели в грот для штыковых упражнений. Дорога была уже знакомой. По длинному освещенному штреку, потом налево в неосвещенный. У поворота на стене небрежно намалевано краской «СМЕРТЬ», потом одно слово закрашено и «ДУДКО». Чего ж там уничтожила цензура? Какое же ругательство не годится даже в эпитеты врагу? Да какая разница.
Перед темным проходом младший командир впереди и старший позади колонны в тридцать человек зажигали фонарики. Осветительные приборы имелись и у часовых, это было известно. Имелись у них и заряженные автоматы — у кого ППШ, у кого устарелые АК, а у кого даже экзотические «шмайссеры». Но все равно савельевский план пока казался безумием. Бежать-то куда?
Один часовой охранял штыковой грот, другой — пирамидку с тридцатью незаряженными винтовками со штыками. Так было вчера и позавчера. Но сегодня в гроте было побольше народу. Два офицера, одним из которых оказался давешний особист Семочкин, на этот раз в штанах и трезвый. Также на этот раз им придется поражать штыком не воздух, а чучела. Посреди грота к столбам были прикручены проволокой два чучела, наряженные в форму, похожую на их, зотовскую, но все же несколько иную, с большими белыми звездами на груди.
Волков доложил начальству о прибытии подразделения и его готовности к борьбе за дело Зотова, ну и к занятиям по штыковой подготовке. Разобрали винтовки с примкнутыми штыками, разделились на две группы по пятнадцать человек.
Перед строем появился ожидавший заранее старший офицер, возможно, даже какой-нибудь адмирал. Но вместо обычной команды он вдруг заорал, начав с низкой ноты и поднимаясь до визга, распаляя себя и брызгая слюной:
— Доблестные зотовофлотцы! Настала година суровых испытаний. В то время, как наша мирная страна, в соответствии с историческими решениями гениального товарища Зотова, добивалась значительных успехов в деле социалистического строительства, черная зависть глодала дудковских империалистов. Не давало им покоя счастье наших людей. И вот их коварные замыслы нашли свое исполнение. Полчища головорезов обрушились на наши мирные просторы, нивы и гроты, с лютой ненавистью сея повсюду смерть и разрушения, не щадя женщин, стариков и детей. Слезы вдов, обрубленные культи стариков, крики измученных детей взывают к вам, отважные зотовофлотцы, защитите нас! Отомстите за пролитую кровь! Никакой пощады дудковским изуверам! Убей врага! Убей врага! Убей его, суку, блядь! Убей! Убе-е-е-е-ей!..
Адмирал зашатался от полноты собственных чувств, Семочкин подбежал и поддержал его за локоть. Миша посмотрел на стоящего рядом с ним впередсмотрящего Чугунке и увидел, что тот крупно дрожит и не сводит глаз с чучела. И только теперь заметил, что чучело живое. Пленный солдат вражеской армии, не подземный червь, не инопланетянин, живой человек, безжалостно прикрученный к столбу толстой проволокой, округлил глаза, и рот его что-то прохрипел.
— Слева по одному! Бесстрашно вперед! Коли! — скомандовал капитан Волков, отступил на шаг и зажмурился.
— Нет! Не надо! Нет! — завопили оба прикрученных.
Первый из шмидтовской половины экипажа побежал вперед и с параноидальным воплем ткнул длинным штыком. Острие скользнуло по проволоке, лязгнуло и вонзилось пленному куда-то в бедро. Раздался отчаянный, почти детский визг:
— Не надо больше! Я проклинаю позорную клику Дудко!
Капитан Волков стоял, закрыв глаза и шевеля губами, точно безмолвно молясь.
— Следующий, — вместо командира приказал буревестник Чайковский, и побежали двое следующих.
Один из них оказался точнее и попал живому чучелу в живот. Полумертвый закинул голову назад. Он уже не визжал. На губах его выступила черная в скудном освещении пена. Следующий поразил привязанного в грудь, и на белую звезду униформы хлынула черная жижа. Чугунко даже подпрыгнул перед тем, как побежать, и еще раз подпрыгнул перед самой жертвой. Его штык вонзился прямо в отверстый в последнем хрипе рот. Чугунко не сразу смог вытащить свое оружие.
— Следующий! Следующий, твою мать! — крикнули Шмидту.
Команду восприняли только ватные ноги. Они понесли Михаила, приблизили к прикрученному. Труп смотрел на него остекленевшими глазами и зловеще улыбался. «Здравствуй. Я смерть. А ты кто?»
Миша остановился и отбросил винтовку в сторону, опустив голову. Адмирал тут же сорвался с места и пнул его сапогом прямо по яйцам. Парень согнулся, повалился на бок, прикрываясь руками. Тяжелые удары обрушивались ему на спину, на руки, на затылок.
— Сейчас сам встанешь на его место! Самого прикрутим! Мясо! Бульник! Дудковская морда!
— Товарищ адмирал, товарищ адмирал, он исправится… — послышался голос Волкова, оттаскивающего обезумевшего начальника, — товарищ адмирал, У нас так мало здоровых солдат.
Двое уже выполнивших штыковое упражнение впередсмотрящих положили на пол винтовки и оттащили Шмидта к стене. Он думал только об одном — сможет ли подняться? — Следующий!
Саша Савельев приближался, словно к вампиру, не уверенный — какой точно древесной породы кол торчит у вампира в груди. «Он уже труп, — говорил Саша себе, — уже труп. Больнее ему не будет. Ему вообще больше никак не будет». Штык осторожно кольнул через окровавленную гимнастерку. Уперся во что-то твердое. Должно быть, ребро. Саша взял повыше. Дальше пошло полегче. Мягко и глубоко.
Уже ничего липкого и противного не брызгало. Миша Шмидт сел, оперевшись на стену. Облизал окровавленные, отбитые сапогами костяшки пальцев. Перед глазами мелькнуло что-то светлое и бесшумное. Летучая мышь? Должно быть, они тут приспособились питаться кровью. На запах прилетели.
ГЛАВА 6
Прошло шесть паек, два отбоя. Где-то в ином мире всходило и садилось солнце, если только эти воспоминания не были очередной злобной выдумкой дудковской пропаганды.
Ничего особенного не изменилось. Только в том экипаже, что завтракал перед ними, появилось несколько человек, перевязанных грязными бинтами — У кого голова, у кого рука.
Потом выяснилось, что таскание камней отменяется, а вместо этого назначены стрельбы. В учебном Фоте, где проводились штыковые занятия на пленных Дудковцах, исчезли столбы, а на стене появились большие белые звезды. Выдали другие винтовки, поновее, кому-то достались карабины, кому-то даже спортивная винтовка. По одному патрону. Стреляли, целясь в эти звезды.
Затем упражнение изменилось. Чайковский укрепил на выступе стены белую портянку. Затем выдал лежащему солдату патрон и лег рядом с ним. Капитан Волков отошел за угол задней стены и щелкнул выключателем. Требовалось, запомнив местоположение портянки, попасть в нее в полной темноте. Специфика войны в пещере — стрельба вслепую. Хотя местоположение Волкова и Чайковского на всякий нестандартный случай было известно, попасть в них оказывалось затруднительно. Один прятался за углом, другой лежал, по-братски прижавшись к стреляющему.
Операции со включением и выключением света, выдачей патрона и развешиванием портянки повторились с каждым солдатом. Странно, но привычка к темноте породила у всех этих пока не обстрелянных, неопытных подземных солдат умение ориентироваться: из тридцати в портянку попало семеро. В том числе и Михаил, впервые державший в руках это устаревшее оружие.
От целого дня стрельбы, несмолкающего грохота в закрытом пространстве, пыли и пороховой вони голова болела у всех.
А на другой день их повели куда-то в бой. Сумасшедший адмирал выступил перед строем, брызжа слюной и глотая слова в нервическом припадке. В неведомых пещерных далях неизвестные, но ужасные выродки человечества — дудковцы творили бесчинства над женщинами, стариками и детьми, ни одного из которых Саша и Миша еще не видели, и поэтому дудковцев надлежало убить. В довершение злодейств враги еще захватили стратегически важный коридор.
Им выдали оружие. Шестеро тащили три ящика с патронами, двое трехведерную кастрюлю с чем-то съестным. Они шли извилистыми штреками. Свет встречался все реже. В третьем же неосвещенном штреке начались потери.
Тридцати двум человекам с грузом и всего двумя фонарями во тьме идти, да еще преодолевать каменные завалы было весьма затруднительно. Под несшим ящик с патронами Энисааром послышался стук осыпи, он выронил свою ручку ящика и заорал.
Колонна остановилась. Волков направил луч фонаря на сидящего на земле впередсмотрящего.
— Что случилось?
— Я сейчас, товарищ капитан. Нет места нытью и безверию.
Маленький солдатик сел на корточки и попытался подняться, но упал на спину, испустив новый крик, как ни старался он себя сдерживать. Потом еще раз с настойчивостью раненого муравья повторил попытку.
— Отставить, мужественный впередсмотрящий Энисаар, — успокоил беднягу Волков. — Кто-нибудь снимите с него сапог.
Поделиться книгой: