Система Ада

— Это? — Василий отобрал продолговатое металлическое изделие у девушки и сунул себе в карман. — Обойма. Запасная обойма от пистолета.

— Ох и не нравится мне тут! — сказал Миша, а Саша мрачно кивнул.

— А вы знаете, что я заметил? — сказал востроглазый Равиль, когда они уже внедрились в пустынный штрек, из которого свернули в злополучный грот. Что у Крота на левой ладони был сильный ожог. Но правильной формы.

— Какой?

— Формы кротовой жопы.

— Странно.

Пещера стала меняться. В ней по-прежнему царствовали тишина и темнота. Штреки то повыше, то пониже по-прежнему петляли в бесконечном лабиринте, и ребята, идя наобум, на развилках выбирали тот, что пошире, на всякий случай оставляя перед проходом, которым решили не пользоваться, пирамидку из-камней или начертив на стене используемого прохода свою стрелочку. Но в пещере, после стольких километров полного безлюдья, стали попадаться следы человеческого пребывания, причем, по всей вероятности, не очень старые. Пустая консервная банка с надписью Прямо на металле «AUSTRALIAN BEEF IN JUICE», обломанная деревянная ручка, должно быть, от молотка, кепка.

Каждый был внутренне готов к новой встрече с человеком, и каждый очень ее боялся. Система Ада делала их мизантропами.

Они достигли очередной развилки. От небольшого пятачка вело три хода. Четыре горе-богатыря и одна девица постояли, подумали. Большинством голосов был выбран, как это принято у всех богатырей, — центральный. У левого и правого прохода выложили пирамидки. Для верности Рябченко острым краем камешка выцарапал на стене жирную стрелку, трижды перечеркнутую у основания.

Через полчаса, не встретив других ответвлений, они вышли на то же место. Жирная стрелка с укором смотрела им в лицо. Тогда выбрали левый проход. Пирамидку передвинули в центральный. В левом начертили две стрелки. На этот раз развилки встречались, но хорошо утоптанный главный штрек привлекательно приглашал не сворачивать. Через час лабиринт вывел их на знакомый пятачок.

— Твою мать! — Василий даже топнул в сердцах по заколдованному месту.

— О господи, как я устала, — Катя уселась на рюкзак. — Дайте закурить, черт возьми.

— Сигареты будем экономить, — не очень уверенно заявил Саша, но протянул ей пачку.

Василий тем временем стал перекладывать пирамидку из правого прохода в левый.

— Ну пошли, что ли? — сказал он.

— Еще один кружок, чтобы сюда вернуться? — Савельев сплюнул.

— Ладно, отдыхайте, — махнул рукой Рябченко. — Рав, давай сгоняем без рюкзаков, этот штрек проверим.

— Давай.

— До первой развилки или до второй. Двое налегке отправились в темный штрек, примечательный только тем, что раньше они там не были. Прошло десять минут, двадцать, тридцать, час…

Василия и Равиля не было. Трое уставших людей сидели возле похудевших рюкзаков и ждали. Они молчали старательно прислушиваясь к тишине — вот-вот послышатся шаги, мелькнет отблеск фонарей. Но тщетно. Заколдованное место.

— Куда они провалились? — проворчал Саша. — Вот заразы. Еще потеряться не хватало. Они прождали в молчании еще часа два.

— Сбегаю без рюкзака, может? Посмотрю, что там случилось. Вдруг обвал?

Миша поднялся. Ожидание всем действовало на нервы.

— Нет, Миша, — решительно заявила Катя. — Вместе пойдем. Все.

— А с рюкзаками что делать?

В этом мире, состоящем из одних проходов, ситуация только ухудшалась. Обилие ходов как раз и делало ситуацию безысходной.

Решено было свои рюкзаки не бросать. Миша свечной копотью написал на стене: «В. и Р., мы пошли туда» и сделал фирменную стрелку.

Они шли медленно, невольно стараясь оттянуть момент встречи с чем-то страшным. Что там могло случиться с Васей и Равилем? Вдруг и правда обвал? Вдруг их убили? Вдруг, вдруг… Или заблудились навеки.

Первая развилка встретилась нескоро. Они осмотрели и обнюхали это место очень тщательно — ни пирамидок, ни стрелок. Пошли в правый коридор. Метров через сорок разветвлялся и он.

На месте развилки, на стенке, выступавшей утюгом, была начерчена вертикальная линия. Вася и Равиль ее начертить никак не могли. Она была сделана краской — белой и черной. Ни дать ни взять рисунок граничного столба.

— Это что еще за херня? — задал риторический вопрос Саша.

Они выложили у левого прохода пирамидку и отправились направо.

Вдруг впереди послышался тихий, неизвестно чей и, конечно же, пугающий шорох. Миша, шедший первым, остановился. Катя и Саша тоже.

В ушах только гулко стучало сердце, просившее продлить его существование.

— Стой! Кто идет? — раздался впереди звонкий мальчишеский голос.

В проходе возникла тщедушная фигурка. Сначала им даже показалось, что это девушка. Но нет, это был юноша, почти мальчишка. В куцей шинели, шапке-ушанке с белым кругом на лбу. В левой руке он держал слабосильный фонарик. А правою прижимал к боку — и это было уже серьезнее некуда — висевший на ремне через плечо автомат. Допотопный такой автомат с дулом в крупную дырочку, с круглым магазином. С таким автоматом советские солдаты дошли до Берлина, и Миша даже знал огнестрельно-холодное название этого оружия «пистолет-пулемет Шпагина».

Три фонаря заблудших были сильнее слабенького источника света аборигена, и он, слегка ослепленный, принял их явно не за тех, кем они являлись. Опустив оружие и подняв правую руку со сжатым кулаком вверх, он, как давеча ворюга Владилен, воскликнул громким шепотом:

— Кзотова будь готов!

Ребята стояли в оцепенении. Мысль о том, что они забрели в какой-то невероятный, особенный и пугающий мир, именно мир, существующий под миром обычным, иной мир, до которого можно просто дойти пешком, становилась все очевидней.

— Кзотова будь готов! — повторил вооруженный человечек с ноткой неуверенности в голосе.

— Да, я Зотова, — ответила Катя. — Но, простите, не поняла — к чему мне быть готовой?

Вооруженный молчал. И, придя к какому-то решению, подал новую странную команду:

— Погасить луч света в темном царстве!

— Чего? — спросил Шмидт.

Но тут абориген чем-то убедительно клацнул на своем автомате, и смысл известной статьи Добролюбова дошел до людей, этой статьи не читавших. Они выключили фонари.

— Стой! Кто идет? Стой! Стрелять буду! Руки вверх, изменники повсеместного роста национально-освободительного движения!

Все слова этой тирады были вроде бы понятны, но измученным путешественникам показалось, что этот представитель загадочного племени говорит на иностранном, непонятном языке. Катя посмотрела на Мишу, отчего-то решив, что этот язык ему знаком.

— По уставу предупредительный выстрел. Одиночными — огонь! — сообщил вооруженный и выстрелил.

Они не слышали громких звуков уже которые сутки. Что-то жутко чиркнуло по потолку, сшибая каменное крошево. Их колени невольно подогнулись, они присели, стараясь казаться меньше, словно грохоту было не все равно — кого и какой величины ему сминать.

Паренек откашлялся и подал новую команду:

— Обагренные кровью лучших сынов и дочерей отчизны, руки вверх!

Катя, Саша и Миша подняли руки с зажатыми в них выключенными фонарями.

— Господи, когда же кончится этот кошмарный сон? — тихонько простонала Катя. — Сашка, Мишка, это какой-то бред.

— Пора прекратить преступную говорильню, господа социал-предатели, иностранная речь становилась все понятнее. — Генеральной линией… идите туда, — паренек махнул стволом автомата и отошел к стене, освобождая дорогу. Поступью созидателей, социал-предатели, изменники родины, шагом марш!

«Слава богу, что хоть не велит идти в ногу», — подумал Михаил. Он шел первым. Слабенький луч солдатского фонарика из-за спины едва позволял различать дорогу.

— Левый уклон… правый уклон, — время от времени раздавалась команда, и Михаил с остальными пленниками послушно поворачивал в левый или правый штрек.

И вдруг все преобразилось. Преображение заключалось в том, что на стене появилась надпись. Закралась шальная мысль, что если здесь встречаются люди, если подземная дикость, мертвая порода кончилась, то близко какой-нибудь выход.

Но надпись была достаточно бессмысленной, чтобы слишком радоваться. «В БОРЬБЕ ЗА ДЕЛО ЗОТОВА БУДЬ ГОТОВ К ПОЗОРНОМУ СТОЛБУ!» — прочли они на стене корявые буквы, нарисованные белой краской. Ниже было нацарапано менее заметно, менее капитально — «СВОЛОЧИ».

Штрек плавно расширялся до размера довольно Просторного грота, и то, что он был освещен и населен, уже не очень пугало. Хватило и стреляющего придурка, говорящего языком тоталитарных газетных передовиц. Можно, в конце концов, понять американских девушек, играющих в опасные игры с Фредди Крюгером на пустых металлургических заводах. После какого-то предела организм перестает бояться.

Штрек был освещен шахтерским фонарем на каске и населен человеком, носившим эту каску.

— Вася! — воскликнул Михаил, но тут-же осекся. Просто фонарь похож.

Не обратив особенного внимания на «Васю», человек, довольно молодой, но постарше арестовавшего их мальчишки, хмуро посмотрел на арестованных, на конвоира и вдруг согнулся пополам в яростном приступе кашля. При этом винтовка у него за спиной на ремне дрыгалась из стороны в сторону. Парень дергал от напряжения ногой и пытался постучать себя в грудь кулаком.

— Стоять неподвижно! — раздалась перекрывающая кашель команда конвоира.

Все ждали. Воспользовавшись тем, что яркий налобный светильник часового болезненно и судорожно метал луч по полу, Катя опустила руки и, тяжело вздохнув, прижалась к Сашиному плечу. Миша и Саша тоже опустили руки.

— У меня есть леденцы «Холле», — жалостливо произнесла девушка. Попробуйте. Хорошо помогает от кашля.

— Прекратить оголтелую пропаганду! — заорал долдон-конвоир. — Свои ушаты лжи оставьте при себе.

Наконец парень откашлялся, смачно отхаркнул и вытер слезы, сопли и слюни грязным кулаком.

— Ну что стоишь, Мотя? — прохрипел он. — Веди шпионов, задрыга.

Пленные оглянулись на своего пленителя. Тот переминался с ноги на ногу, точно желающий по большой нужде, но стесняющийся.

— Хм, впередсмотрящий Макаров… Товарищ впередсмотрящий! На тридцать пятом участке особой территории, при попытке незаконного пересечения нерушимых рубежей…

— Да веди ты их, сука…

Дальше часовой разразился новым гавкающим кашлем, отцензурившим дальнейшую нецензурщину. Слушать это показалось неразумным даже Моте, и он молча ткнул автоматным дулом в рюкзак Савельеву. Шпионы пошли вперед и через десяток метров увидели в углублении грота между двумя монолитными колоннами от выбранной породы настоящую деревянную дверь.

— Стоять на месте по стойке «смирно», предатели! — приказал пленитель Мотя и, не сводя с них угрожающий тщедушный лучик фонарика, подошел к двери.

По пещере гулко разносился суровый военный кашель Макарова. Мотя осторожно постучался в дверь, причем секретным, условным стуком. Наверху этот ритм был известен миллионам: «Спар-так»-чем-пи-он, наш-мос-ков-ский-«Спар-так». Изнутри ответил противный простуженный голос:

— Разрешаю войти. Мотя пропустил их вперед, зловеще шепнув:

— Руки, обагренные кровью борцов, вверх! В небольшом, освещенном керосиновой лампой гроте за столом, точнее, обшарпанной столешницей, прилаженной на два больших камня, сидел офицер в фуражке с синим чекистским околышем. Эмблема на фуражке отсутствовала — ее заменял белый кружочек, такой же, как на ушанке Моти. Кажется, он был намалеван краской. Китель на офицере был вполне советский, но какой-то устаревший, застегивающийся под горло. Жесткие надкрылья погон были украшены капитанскими звездочками. На свободно болтающейся кительной груди имели место настоящие по виду награды: Звезда Героя Советского Союза, орден Красного Знамени, медаль «За взятие Варшавы», значок «Мастер спорта СССР», комсомольский значок и Георгиевский крест II степени. Внутри этой униформы легко умещался хорек с пронзительными глазками и жидкими усиками. Из-под стола торчали его ноги в сапогах, а дальше что-то невнятно светлело.

Пещерный кабинет — а чем-либо иным назвать это помещение было трудно оказался обставлен настоящей мебелью. В одном углу — фанерный буфет, видимо, собранный здесь же. Размером он намного превышал дверное отверстие. В другом углу на каменном возвышении — небольшой несгораемый шкаф. В кабинете также имелось несколько разномастных стульев.

Но больше всего внимания к себе привлекали два предмета. Любимые народом фильмы, регулярно повторяющиеся по телевидению, не позволяли Мише, Саше и Кате забыть недавнее прошлое, которого они почти не знали, и поэтому они его помнили. Знамя и портрет вождя — алтарный крест и «Пантократор».

Знамя было, как ему и полагается, на флагштоке с медным резным наконечником, с гвардейской бахромой и развернуто во всю красу. Только было оно, насколько позволяло видеть керосиновое освещение, грязно-белого цвета с чуть более ярким белым контурным кругом посредине. Впечатление создавалось такое, будто солнышко японского национального флага затмилось каким-то бельмом. Портрет, впрочем, был обыкновенным — хромолитография в рамочке, повешенная на здоровенный крюк: «Ленин чего-то пишет».

На столе перед синеоколышным в живописном порядке имелись: керосиновая лампа, полевой телефон с крутящейся ручкой, раскрытый иллюстрированный журнал с нецветными фотографиями, бутылка водки со старинной наклейкой с остатком жидкости на донышке, стакан и банка консервов австралийской тушенки — такую они уже здесь видели.

Экспозиция со взаимным разглядыванием длилась довольно долго. Капитан-хорек был пьян.

Наконец Мотя выключил и убрал фонарь в карман, выглянул из-за рюкзака Михаила и, показав кулак, выкрикнул:

— Кзотова будь готов!

Катя привычно вздрогнула. Капитан склонил туловище вправо, разглядывая своего солдата, показал ответно слабый кулачок, набрал воздуха для приветствия и икнул.

Потом он, видимо, почувствовал, что даже социал-предателям или кому там с поднятыми руками над головой и одновременно с рюкзаками за спиной стоять тяжело. Он милостиво махнул ладошкой.

— Эти… обагренные… опустить. И снимите… эти свои… контл… контв… релюционные мешки.

Ребята облегченно сняли рюкзаки, а Катя сразу же села на свой.

Глаза хорька возмущенно округлились:

— Встать, дудковское отродье!

Мотя сзади щелкнул оружием, и Катя испуганно вскочила. Мини-инцидент закончился, и доклад потек мутным потоком.

Солдат изогнулся из-за спины Шмидта, офицер тоже изогнулся соответственно. Шмидт стоял прямо и им не помогал.

— Товарищ рулевой особого отдела! — Мотя говорил без запиночки. Сегодня мною, юным впередсмотрящим часовым Мотовиловым, на тридцать пятом участке особой территории задержаны трое матерых шпионов оголтелого дудковского империализма, с циничной наглостью вторгшихся за надежно охраняемые нерушимые рубежи нашей необъятной родины, чтобы нарушить мирный труд зотовских тружеников во время горячей поры социалистического соревнования…

Катя осторожно нашла Сашину руку и уцепилась за нее. Она ничего не понимала, и ей становилось все страшнее.

— …наглое вторжение не останется безнаказанным. Ведомые светочем великого вождя и руководителя товарища Зотова, мы грудью встанем…

Товарищ рулевой особого отдела хлопал ресницами и время от времени тихо икал, вздрагивая погонами. При упоминании о товарище Зотове, местном авторитете, о чем нетрудно было догадаться, он оглянулся на портрет Ленина и снова икнул, на этот раз прикрыв рот ладонью.

— Неугомонный враг вновь и вновь засылает к нам своих матерых выкормышей дудковских спецслужб. Но наш народ единым фронтом…

Мише очень хотелось обернуться и стукнуть впередсмотрящего часового Мотовилова по верхней плате, чтобы переключить его на другую программу. Может, там музыку передают. Видимо, тоже уставший рулевой особого отдела, не меняя позы и не переставая икать, нащупал бутылку, вылил остатки в стакан и отклонил корпус так, чтобы солдат из-за Шмидта его не видел.

— …наглые провокаторы при задержании оказали яростное сопротивление, — Мотовилов, потеряв из виду начальника, отклонился в ту же сторону, — и отступили, понеся тяжелые потери в живой силе и технике…

Начальник с прилепленным к губе стаканом мгновенно отклонился обратно. Мотовилов повторил движение. Так они сделали несколько раз, пока чекист, давясь и морщась, все-таки не влил в себя необходимую жидкость.

— В то время, как мирные…