Всеобщая история пиратства

Но что было весьма удивительно, так это осуждение девяти человек, кои взошли на борт шлюпа в тот самый день, когда он был захвачен. Их судили после отсрочки заседания суда, 24 января, все это время, как можно предположить, ожидая появления свидетельских улик, дабы доказать, что они взошли на борт с пиратскими намерениями; ибо, как представляется, они не совершали пиратских действий, как явствовало из показаний свидетелей против них, коими были два француза, захваченные Рэкхэмом невдалеке от острова Эспаньола[172], и под присягой показавших следующее:

– Что заключенные ныне под стражу, viz. Джон Итон, Эдвард Уорнер, Томас Бейкер, Томас Квик, Джон Коул, Бенджамен Палмер, Уолтер Роуз, Джон Хансон и Джон Говард, взошли на борт пиратского шлюпа у мыса Негрил, Рэкхэм же посылал для того на берег свое каноэ. Что они принесли с собой на борт ружья и абордажные сабли. Что когда капитан Барнет настиг их, некоторые пили, а другие гуляли по палубе. Что с пиратского шлюпа велась пальба из пушек и ручного оружия по шлюпу капитана Барнета, когда тот настиг их; и что когда шлюп капитана Барнета открыл стрельбу по шлюпу Рэкхэма, оные заключенные под стражу спустились в трюм. Что в то время, когда капитан Барнет настиг их, некоторые из оных заключенных под стражу (но которые именно, он не мог сказать) помогали гребцам на шлюпе, дабы уйти от Барнета; что все они, как представляется, были в сговоре.

Вот, по сути, и все, что свидетельствовали против них, узники же отвечали в свою защиту:

– Что у тех французов нет свидетелей. Что они купили питиагр, дабы охотиться на черепах; и будучи у мыса Негрил и только успев сойти на берег, завидели шлюп с белым вымпелом, приближающийся к ним, после чего они взяли свое оружие и укрылись в кустах. Что один из них окликнул шлюп, с коего ответствовали, что они англичане и желают пригласить их взойти на борт и распить чашу пунша; от чего они сперва отказались, но после долгих увещеваний отправились на шлюп в присланном с оного каноэ, собственный же питиагр оставили на якоре. Что не пробыли они на борту и малого времени, как показался шлюп капитана Барнета. Что Рэкхэм велел им помочь живо поднять якорь, от чего они все отказались. Что Рэкхэм применил насилие, дабы принудить их; и что когда капитан Барнет настиг их, они с готовностью и охотою сдались.

Когда узники доставлены были из тюрьмы и публику удалили из зала, суд рассмотрел их, узников, дела, и большинство членов комиссии пребывало во мнении, что все они виновны в пиратстве и уголовном деянии, а именно: переходе с пиратскими и уголовными намерениями к Джону Рэкхэму и иже с ним отъявленным пиратам, и по той причине они сами признаны за таковых, и всем им вынесли смертный приговор; что, как всякому должно признать, оказалось несколько несчастливым для бедных малых.

17 февраля Джон Итон, Томас Квик и Томас Бейкер казнены были на мысу Гэллоуз, что у Порт-Рояла, а на следующий день Джон Коул, Джон Говард и Бенджамен Палмер казнены были в Кингстоне; казнили позднее оставшихся троих или нет, мне неведомо.

Судимы были также две женщины-пирата, принадлежавшие к шайке Рэкхэма, и, будучи осуждены, вызваны были в суд и спрошены, может ли кто из них объявить нечто такое, отчего ее смертный приговор не следует исполнять, как то было уже сделано с прочими; и обе указали на свои животы, ибо каждая носила под сердцем дитя, и просили, чтобы казнь была отложена, после чего суд вынес приговор, какой следует пиратам, но направил их обратно в тюрьму, покуда не будут назначены подходящие присяжные, дабы разобрать дело.

Жизнь Мэри Рид

Теперь нам должно начать историю, полную удивительных поворотов и приключений; я имею в виду историю Мэри Рид и Энн Бонни по прозвищу Красотка, как в действительности звали этих двух женщин-пиратов. Странные события их скитаний таковы, что кое-кто может поддаться искушению счесть весь рассказ не более чем новеллою или романом. Но поскольку ее подтверждают многие тысячи свидетельств – я разумею жителей Ямайки, кои присутствовали при их злоключениях и слышали истории их жизней после того, как впервые обнаружился их истинный пол, – правдивость сего может быть оспорена не более, чем то, что были на свете такие люди, как Робертс и Черная Борода, кои были пиратами[173].

Мэри Рид родилась в Англии, мать ее молоденькой девушкой вышла замуж за человека, который имел отношение к морю и, уйдя в плавание вскоре после женитьбы, оставил ее тяжелой, и она разрешилась мальчиком. Что до супруга, потерпел ли он крушение или умер в пути, Мэри Рид не могла сказать; однако он более не вернулся, и все же мать, бывшая совсем молодою и ветреною, столкнулась со случайностью, каковые часто приключаются с женщинами молодыми и не слишком осмотрительными; а именно с тем, что она скоро вновь оказалась с ребенком – без мужа, который был бы ему отцом, но как или от кого, никто, кроме нее, не мог сказать, ибо она пользовалась довольно хорошею репутацией среди соседей. Обнаружив, что бремя ее растет, она, дабы скрыть свой позор, устраивает формальный уход от родных мужа, объявив тем, что отправляется жить к своим друзьям в деревню. В соответствии с сим планом она уехала и увезла с собою маленького сына, коему в то время было меньше года. Вскоре после отъезда сын умер, но Провидение, в возмещение того, соблаговолило дать ей дочь, которою она благополучно разрешилась в своем убежище; это и была наша Мэри Рид.

Здесь мать жила три или четыре года, пока те деньги, что у нее были, почти все не вышли. Тогда она задумалась о возвращении в Лондон, а принимая во внимание, что мать ее мужа была довольно зажиточной, она не сомневалась, что смогла бы уговорить ту обеспечивать ребенка, если бы только можно было выдать его за того, который был прежде, но превращение девочки в мальчика казалось трудным делом, а обмануть искушенную старую женщину в таком вопросе было почти невозможно. Однако она рискнула одеть дочь как мальчика, привезла ее в город и представила свекрови как сына своего мужа. Старуха хотела было взять его к себе на воспитание, но мать сделала вид, что если она расстанется с ним, то сие разобьет ее сердце. Потому между ними было решено, что ребенок будет жить с матерью, а мнимая бабушка станет выплачивать по кроне в неделю на его содержание.

Таким образом мать достигла своей цели, и воспитывала свою дочь как мальчика, а когда та в определенном смысле выросла, сочла, что ее надлежит посвятить в тайну ее рождения, дабы побудить скрывать свой истинный пол. Случилось так, что бабушка умерла, по каковой причине поддержка, исходившая с той стороны, прекратилась, и они все более и более стеснены были в обстоятельствах. В связи с чем она принуждена была отдать дочь в услужение некоей французской даме, в качестве пажа, и в то время ей было отроду тринадцать лет. Здесь она не прожила долго, ибо, выросши дерзкой и сильной и имея склонность к бродяжничеству, самочинно поступила на военный корабль, где прослужила какое-то время, затем покинула и его, перешла к фландрийцам[174] и вступила кадетом в пехотный полк. И во время всех боевых действий вела себя с превеликою храбростью, но все же не могла получить офицерского чина, ибо почти все они покупались и продавались. Посему она оставила службу в пехоте и перешла в кавалерийский полк, где так хорошо проявила себя в нескольких схватках, что снискала уважение всех своих офицеров. Но поскольку ее сотоварищ, фламандец, по случайности оказался красивым парнем, то она в него влюбилась, и с того времени стала несколько пренебрегать своим долгом, так что, кажется, Марсу и Венере невозможно служить одновременно. Оружие ее и экипировка, кои всегда содержались в наилучшем порядке, были теперь в полном небрежении; правда, если товарища ее назначали в разъезд, она обычно шла туда без приказания и часто ввергала себя в опасности там, где дело ее не касалось, лишь бы быть рядом с ним. Остальные кавалеристы, подозревая тайную причину, побуждавшую ее к таковому поведению, вообразили, что она сошла с ума, а сам ее товарищ не мог объяснить сей странной перемены в ней, но любовь изобретательна, и, поскольку они спали в одной палатке и постоянно были вместе, она нашла способ дать ему обнаружить ее истинный пол, не подавая виду, что сие было проделано намеренно.

Он же был весьма удивлен тем, что обнаружил, и сие доставило ему немалое удовольствие, ибо он считал само собою разумеющимся, что ему должно иметь любовницу для себя одного, что в военном походе есть вещь необычная, поскольку здесь редко встретишь одну из тех самых полковых леди, и это в равной мере верно и для кавалерии, и для пехоты; итак, он не думал ни о чем, кроме как об удовлетворении своей страсти без особых церемоний. И тут обнаружилось, что он здорово ошибся, ибо она оказалась очень сдержанной и скромной и отвергла все его притязания, и в то же время была столь любезною и вкрадчивою в обхождении, что совершенно переменила его намерения, так что, удалясь от мысли сделать ее своею любовницей, он теперь добивался ее в жены.

Сие было величайшим желанием ее сердца; короче говоря, они обменялись обещаниями, и когда кампания закончилась и полк отправился на зимние квартиры, они купили для нее женские одеяния на такую сумму, какую только могли набрать совокупно, и в открытую поженились.

Россказни о двух кавалеристах, вступающих друг с дружкою в брак, наделали много шума, так что некоторых офицеров любопытство побудило принять участие в церемонии, и они сговорились меж собою, что каждый из них сделает невесте небольшой подарок для обзаведения домашним хозяйством, из уважения к тому, что она была их товарищем-солдатом. Будучи таким образом обеспечены, они, как оказалось, возымели желание оставить службу и обосноваться в миру; невероятная история их любви и брака снискала им столь великое расположение, что они легко получили отставку и тут же открыли харчевню, или кофейню, где подавались дежурные блюда; она имела вывеску «Три подковы» и была подле замка Бреда, где их дело вскорости пошло на лад, ибо очень многие офицеры стали обедать у них постоянно.

Но счастье их продолжалось недолго, ибо муж скоро умер, а поскольку подписан был Рисвикский мир[175], офицеры более не посещали Бреду, как то было раньше; так что вдова, имея скудную торговлю или вовсе оной не имея, принуждена была закрыть свое заведение, а поскольку ее сбережения мало-помалу совсем истощились, она вновь облачается в мужское платье и, приехав в Голландию, нанимается там в пехотный полк, расквартированный в одном из приграничных городов. Здесь она долго не осталась, а, так как в мирное время продвижение по службе едва ли было возможно, решилась искать счастья другим путем; и, уволившись из полка, села на судно, направлявшееся в Вест-Индию.

Случилось так, что этот корабль захвачен был английскими пиратами, а поскольку Мэри Рид была единственною на борту английской подданной, они оставили ее себе, судно же, разграбив, отпустили. После того они занимались сим ремеслом еще какое-то время, пока не вышел королевский указ, который оглашен был во всех уголках Вест-Индии, о помиловании тех пиратов, кои добровольно сдадутся к определенному дню, там объявленному. Команда Мэри Рид воспользовалась тем указом и, сдавшись, спокойно жила на берегу; но, ощутивши стесненность в средствах и прослышав, что капитан Вудс Роджерс, губернатор острова Провиденс, снаряжает нескольких приватиров в поход против испанцев, она и еще несколько других сели на корабль и отправились на тот остров, в надежде прожить за счет приватирства, ибо решили обрести удачу не одним путем, так другим.

Не успели сии приватиры снарядиться, как на некоторых те матросы, кои ранее были помилованы, взбунтовались против командиров и обратились к старому своему ремеслу. В их числе была и Мэри Рид. Правда, она часто заявляла, что всегда питала отвращение к пиратской жизни, и вела таковую лишь по принуждению и на сей раз, и прежде, намереваясь оставить ее, как только представится удобный случай. Однако некоторые из тех, кто свидетельствовал против нее на суде, а то были люди, взятые силою и плававшие вместе с нею, показали под присягой, что в бою не бывало никого решительнее ее и Красотки Энн – шла ли речь о готовности пойти на абордаж или об ином рискованном деянии; а особенно в том бою, когда их атаковали и захватили, ибо, когда корабли оказались в тесном соседстве, никто не остался оборонять палубу, кроме Мэри Рид, Красотки Энн и еще одного. После чего она, Мэри Рид, призвала тех, кто был под палубою, выходить и драться, как подобает мужчинам, и, обнаружив, что они даже не пошевелились, разрядила свое оружие в трюм, в самую толпу, одного убив, а иных ранив.

Сию часть свидетельств против себя она отрицала; но, верны они или нет, несомненно то, что она не искала славы храбреца, и более того, оставалась замечательно скромною, в соответствии со своими понятиями о добродетели. Ее истинный пол едва ли заподозрен был хоть одним человеком на борту, пока Красотка Энн, которая отнюдь не была столь сдержанною в том, что касалось целомудрия, не прониклась к ней особою симпатией; короче говоря, Красотка Энн приняла ее за пригожего юношу и по каким-то причинам, ей лучше известным, первой открыла свой истинный пол Мэри Рид. Мэри Рид, зная, с чем ей придется столкнуться и чувствуя явную свою несостоятельность в этом отношении, принуждена была подвести ее к пониманию истины и, к великому разочарованию Красотки Энн, дала ей понять, что и она тоже женщина; их сближение, однако, так встревожило капитана Рэкхэма, бывшего любовником и кавалером Красотки Энн, что в нем поднялась бешеная ревность, почему он заявил Красотке Энн, что перережет глотку ее новому любовнику, а потому, дабы успокоить его, она посвятила в тайну и его.

Капитан Рэкхэм (поскольку он был связан обещанием) хранил дело втайне от всей команды корабля, однако же, несмотря на всю хитрость и сдержанность Мэри, любовь отыскала ее и в мужском обличии, не позволив забыть про свой истинный пол. В том походе они захватили множество судов, кои принадлежали Ямайке и другим краям Вест-Индии, направлявшихся в Англию или из Англии; и если им попадался какой-нибудь искусный мастер, или иной человек, который мог бы так или иначе принести многую пользу их команде, то, когда он не изъявлял желания присоединиться к ним по своей воле, у них в обычае было удержать его силою. Среди таковых искусников был юноша, весьма привлекательный и обходительный, или, во всяком случае, бывший таковым в глазах Мэри Рид, которая настолько сражена была его внешностью и обращением, что не могла обрести покоя ни днем, ни ночью. Но поскольку нет ничего изобретательнее любви, то для нее, уже искушенной в сих уловках, не составило большого труда изыскать способ обнаружить перед ним свой истинный пол. Вначале она обрела его доверие, высказываясь против пиратской жизни, к коей он питал совершенное отвращение, так что они стали сотрапезниками и близкими приятелями. Когда же она убедилась, что он питает к ней искреннюю мужскую дружбу, то позволила ему свершить открытие, неосторожно явив его взору свои белоснежные груди.

У юноши, который был из плоти и крови, зрелище сие возбудило такое любопытство и желание, что он не переставал изводить ее расспросами, покуда она не призналась, кто она. Теперь начинается сцена любви. Пока она скрывалась под вымышленною личиною, он питал к ней приязнь и почтение, теперь же они превратились в обожание и желание; ее страсть была не менее сильна, и она выразила ее, возможно, одним из самых великодушных деяний, какие когда-либо внушала любовь. Случилось так, что тот юноша поссорился с одним из пиратов, а поскольку их корабль стоял тогда на якоре близ некоего острова, они решили сойти на берег и сразиться, согласно обычаю пиратов. Мэри Рид была до крайности обеспокоена и встревожена судьбою своего возлюбленного. Ей не хотелось бы, чтобы он не принял вызов, ибо не вынесла бы мысли, что его заклеймят как труса; с другой же стороны, она страшилась исхода события, предчувствуя, что тот задира окажется для него слишком силен. Когда любовь поселяется в груди того, кто обладает даже проблесками великодушия, она побуждает сердце к самым благородным поступкам; оказавшись пред лицом сей дилеммы она доказала, что печется более о его жизни, нежели о собственной, ибо решила сама поссориться с тем задирою и, пригласив его на берег, назначила время на два часа раньше того, когда он должен был встретиться с ее возлюбленным, и в указанный час билась с ним на саблях и пистолях и убила на месте.

Правда, ей случалось биться и раньше, когда ее задевал кто-нибудь из этих парней, но теперь причиной всему был ее возлюбленный, и она была как бы препоною меж ним и Смертью, словно не могла без него жить. Если б до той поры он не обращал на нее внимания, поступок сей навсегда привязал бы его к ней. Но в этом случае не было нужды привязывать или обязывать, ибо его склонность к ней была достаточно сильна. В общем, они дали друг другу обеты, что, по словам Мэри Рид, по совести нужно считать столь же истинным браком, как тот, что свершает священник в церкви. И тем объясняется большой живот, коим она отговаривалась, дабы спасти свою жизнь.

Она объявила, что никогда не совершала адюльтера, или прелюбодеяния, ни с одним из мужчин, и вверила себя справедливости суда, пред коим она предстала, дабы тот распознал природу их преступлений; ибо ее супруг, как она его называла, и еще несколько человек были оправданы. И будучи спрошена, кто он таков, она не пожелала ответить, но сказала, что он честнейший человек и не имел склонности к подобным деяниям, и что оба они решили при первой возможности покинуть пиратов и начать зарабатывать на жизнь честным трудом.

Без сомнения, многие сочувствовали ей, однако суд не мог не признать ее виновной, ибо между прочим один из свидетельствовавших против нее показал, что, будучи захвачен Рэкхэмом и удерживаем какое-то время на борту его корабля, он случайно вступил в разговор с Мэри Рид, которую он, приняв за молодого человека, спросил: что за удовольствие она находит в таких предприятиях, где жизнь ее непрестанно под угрозою огня или меча; и более того, она может быть уверена, что умрет позорною смертью, если будет взята живьем?[ – – ]Она же отвечала, что не считает повешение тяжким испытанием, ибо, если бы не виселица, любой трус мог бы податься в пираты, и море так засорилось бы сими паразитами, что храбрецам пришлось бы голодать.[ – – ]Что если бы пиратам был предоставлен выбор, они сами бы не приняли наказания меньшего, чем смерть, страх пред которой заставляет некоторых трусливых негодяев быть честнее. Что многие из тех, кто ныне обманывает вдов и сирот и притесняет несчастных соседей, не имеющих денег, чтобы добиться справедливости, разбойничали бы тогда на море, и океан был бы забит мошенниками, как и суша, и ни единый торговец не отважился бы высунуть туда нос; так что торговля в малое время стала бы нестоящим занятием.

Поскольку установлено было, что она носит под сердцем ребенка, ее казнь, как уже отмечалось, была отложена, и, возможно, она бы получила помилование, но вскоре после суда ею овладела сильная лихорадка, от коей она умерла в тюрьме.

Жизнь Красотки Энн

Поскольку решил я быть более обстоятельным в описании жизней двух этих женщин, нежели жизней прочих пиратов, долг правдивого историка побуждает меня начать с самого ее рождения[176]. Красотка Энн родилась в городке близ Корка, в Ирландском королевстве, отец ее был адвокатом, однако Энн не была одним из признанных его отпрысков, что явно противоречит старой пословице, гласящей, что у ублюдков везения больше. Отец ее был женат, и жена его, разродившись, после того заболела, и, дабы она могла поправить здоровье, ей присоветовали переехать в места, где воздух лучше. Место, ею выбранное, отстояло на несколько миль от ее жилища, и там жила мать ее мужа. Здесь она пребывала какое-то время, а муж оставался дома, дабы вести свои дела. Служанка, которую она оставила присматривать за домом и обслуживать семью, будучи красивою молодою женщиной, принимала ухаживания молодого человека из того же города, некоего Тэннера. Сей Тэннер обычно пользовался случаем, когда семьи не бывало дома, дабы являться продолжать свои ухаживания. И как-то, будучи со служанкою, когда та занята была по хозяйству, он, не имея страха Божьего перед глазами, улучил момент и, лишь только она повернулась спиною, утащил к себе в карман три серебряные ложки. Служанка скоро хватилась ложек, и зная, что с тех пор, как они виделись в последний раз, в комнату более никто не заходил, она обвинила его в сей пропаже. Он же весьма упорно отрицал свою вину, отчего она пришла в негодование и пригрозила, что пойдет за констеблем, дабы тот отвел его к мировому судье. Угроза испугала его до безумия, ибо он хорошо знал, что не выдержит обыска; по сей причине вознамерился он ее утихомирить, посоветовав проверить выдвижные ящики и прочие места, дескать, может быть, она найдет пропажу. В это время он прокрадывается в другую комнату, где горничная обычно спала, и кладет ложки меж простыней, а после тайно уходит заднею дверью, заключив, что она обнаружит их, когда пойдет спать, и тогда на следующий день он сможет притвориться, будто сделал это, только чтобы напугать ее, и дело можно будет обернуть в шутку.

Она же, лишь только хватилась его, прекратила свои поиски, рассудив, что он унес их с собою, и направилась прямо к констеблю, дабы тот его арестовал. Молодого человека известили, что его искал констебль, но он придал тому мало значения, не сомневаясь, что на следующий день все образуется. Минуло три или четыре дня, и ему все еще говорили, что констебль ищет его, и это заставило его скрываться. Не уразумев в происходящем смысла, он вообразил, ни более ни менее, что горничная вознамерилась присвоить ложки к своей выгоде, а кражу приписать ему.

В сие время случилось так, что хозяйка, совершенно оправившись от недавнего своего недомогания, возвратилась домой вместе со свекровью. И первое, что услышала, была новость о пропаже ложек, и каким образом сие произошло. Служанка сообщила ей и то, что молодой человек убежал. Тот же, получив известие о прибытии хозяйки и рассудив, что никак не сможет более там появиться в прежнем своем качестве, покуда дело не уладится, а женщина она по характеру добрая, решил идти прямо к ней и рассказать всю историю, с тою лишь разницей, что он якобы сделал это в шутку.

Хозяйка вряд ли тому поверила, однако пошла прямо в комнату горничной и, отвернув одеяла на кровати, к своему великому удивлению, нашла там эти три ложки; после чего присоветовала молодому человеку идти домой и заниматься своими делами, ибо он может более не беспокоиться об этом.

Хозяйка не могла представить, что бы все то могло означать: она никогда не замечала за горничною мелких краж, и потому у нее не умещалось в голове, что та в самом деле намеревалась украсть ложки; заключив из всего в целом, что со времени той пропажи горничной не было в своей кровати, она тут же возревновала, заподозрив, что горничная во время ее отсутствия занимала ее место подле мужа, и сие было причиною того, почему ложки не были найдены раньше.

Она тут же воскресила в памяти несколько благосклонных деяний, которые ее муж свершал для горничной, деяний, кои в то время прошли незамеченными, но теперь в ее голове поселилась сия мучительница, ревность, которая множила доказательства их близости; другим обстоятельством, усугубившим все остальное, было то, что муж ее знал, что она должна была в тот день прибыть домой, и не входил с ней в сношения четыре месяца до последних родов, и все же воспользовался случаем уехать в то утро из города под каким-то незначительным предлогом.[ – – ]Все эти факты, взятые вместе, утвердили ее в ее ревности.

Поскольку женщины редко прощают оскорбления такого рода, она замыслила выместить зло на горничной. Для этого она оставляет ложки там, где нашла, и приказывает горничной постелить чистые простыни на кровать, сказав ей, что намерена сама здесь спать этой ночью, потому что ее свекровь будет спать на ее кровати, и что она (горничная) должна ночевать в другой части дома; горничная, готовя постель, была удивлена, завидев ложки, но у нее были весьма веские причины, по которым ей не подобало говорить, где она их нашла, посему она забирает их и кладет к себе в сундук, намереваясь оставить затем в каком-нибудь месте, где бы их можно было случайно найти.

Хозяйка, дабы все выглядело так, как будто делалось без умысла, ложится этою ночью в постель горничной, едва ли воображая, какое приключение из того выйдет. После того, как она какое-то время провела в постели, думая о том, что произошло, ибо ревность не давала ей заснуть, она услышала, как кто-то входит в комнату; вначале она подумала, что это воры, и была так испугана, что не осмеливалась даже вскрикнуть; но когда она услышала слова: «Мэри, ты не спишь?» – то поняла, что это голос ее мужа. Тут страх ее прошел, но она не стала отвечать, ибо он узнал бы ее с первого слова, и решила притвориться спящей – а там будь, что будет.

Муж лег в постель и в ту ночь разыграл неутомимого любовника; и удовольствие жене портило лишь то соображение, что все это предназначалось не для нее; однако она покорилась и сносила это, как подобает христианке. Перед рассветом она выскользнула из кровати, оставив его спящим, пошла к свекрови и рассказала той, что произошло, не в силах забыть, как он обращался с нею, принимая за горничную; муж тоже украдкою вышел, полагая, что негоже ему быть застигнутым в этой комнате[177]. Тем временем хозяйка, горя желанием отомстить горничной и не принимая во внимание, что обязана той развлечением прошедшей ночи и что одна добрая услуга должна бы стоить другой, послала за констеблем и обвинила ее в краже ложек. Сундук горничной взломали и нашли ложки, после чего она была отведена к мировому судье и приговорена оным к заключению в тюрьму.

Муж прослонялся до двенадцати часов дня и затем пришел домой, делая вид, будто только что вернулся в город. Лишь только он услышал, что случилось с горничной, как разъярился на жену; сие еще подлило масла в огонь, мать воспротивилась сыну и приняла сторону жены, и наконец ссора разгорелась с такою силою, что мать и жена, взявши лошадей, тут же вернулись в дом матери, а муж с женою никогда после того не спали вместе.

Горничная провела в тюрьме около полугода, все это время дожидаясь ассиз[178]; но прежде чем произошло разбирательство, обнаружилось, что она носит ребенка; и когда суд состоялся, она была освобождена по желанию свидетельницы: сердце жены смягчилось, и поскольку она сама не верила, что горничная виновна в какой-либо краже, кроме кражи любви, то не выступила против нее. Вскоре после своего оправдания та разрешилась дочерью.

Но что больше всего встревожило мужа, так это то, что жена его, как оказалось, тоже носит ребенка, и он, считая очевидным, что не имел близости с нею со времени ее последних родов, в свою очередь возревновал, и ныне оправдывал тем свое обращение с нею, делая вид, что давно подозревал ее, а то, что она тяжела, и есть доказательство; она разрешилась двойней, мальчиком и девочкой.

Мать заболела и послала за сыном, дабы примирить его с женою, но он не хотел о том и слышать; посему она составила завещание, передав все свое имение через доверенных лиц в пользу жены и двух новорожденных, и через несколько дней умерла.

Это был для него скверный оборот, ибо он сильнейшим образом зависел от матери; однако жена была к нему добрее, нежели он заслуживал, ибо выплачивала ему ежегодное содержание из полученного наследства, хотя они и продолжали жить раздельно; так продолжалось лет пять. В это время, питая большую привязанность к девочке, которую имел от горничной, он надумал взять ее к себе жить; но так как весь город знал о его дочке, то, дабы получше скрыть дело и от горожан, и от жены, он нарядил ее в бриджи, будто мальчика, и выдавал за сына некоего родственника, коего он задумал воспитать и сделать своим клерком.

Жена прознала, что в его доме появился малыш, коего он очень любит, но так как не знала ни единого родственника мужа, который бы имел такого сына, то поручила своему другу получше разузнать обо всем; тот, поговорив с ребенком, выведал, что это девочка, и раскрыл, что ее мать – та служанка-горничная и что муж все еще поддерживает с нею связь.

Получив таковые сведения, жена, не желая, чтобы деньги ее детей шли на содержание ублюдка, прекратила выплату. Муж, взъярившись, в отместку берет горничную в свой дом и живет с нею в открытую, к великому возмущению соседей; однако вскоре он обнаружил дурные последствия сего поступка, ибо стал понемногу терять практику и, осознав, что долее не сможет здесь жить, задумался об отъезде. И, обратив свое имущество в чистые деньги, едет в Корк, а оттуда со своею горничной и дочерью отплывает в Каролину.

Первое время он продолжал в той провинции адвокатскую практику, но затем увлекся торговлей, в коей преуспел гораздо больше, ибо заработал на ней достаточно, чтобы купить обширную плантацию. Его горничная, которую он выдал за жену, внезапно умерла, после чего хозяйство стала вести подросшая дочь – наша Красотка Энн.

Она была горячего и смелого нрава, отчего, когда она предстала пред судом, про нее рассказывали вещи, представлявшие ее в весьма невыгодном свете – например, что однажды она в приступе ярости убила ножом англичанку-служанку, которая прибирала в доме ее отца; но по мере изучения вопроса я нашел, что сия история безосновательна. Определенно известно, что она была так сильна и вспыльчива, что однажды, когда некий юноша захотел с ней переспать против ее воли, она так его избила, что он надолго слег в постель.

Пока она жила с отцом, то считалась богатою наследницей, отчего можно было думать, что отец рассчитывает на хорошую партию для нее; однако же она расстроила сии планы, ибо без его согласия вышла замуж за молодого человека, который был моряком[179] и не имел ни гроша за душою, чем разгневала отца до такой степени, что он выставил ее за дверь; после чего молодой человек, взявший ее замуж, разочарованный в своих ожиданиях, сел с женою на корабль, идущий на остров Провиденс, надеясь поступить там на службу.

Там она свела знакомство с пиратом Рэкхэмом, который, ухаживая за нею, вскорости нашел средства отвлечь ее чувства от мужа, так что она согласилась бежать от него и уйти с Рэкхэмом в море, одевшись в мужское платье. Выполнив сие намерение и пробыв на его судне какое-то время, она понесла, когда же полнота ее стала заметна, Рэкхэм высадил ее на остров Куба; и там препоручил ее своим друзьям, каковые заботились о ней, пока не приспела пора рожать. Когда она оправилась и снова встала, он послал за нею, дабы составить ему компанию.

Когда вышел королевский указ о помиловании пиратов, он воспользовался им и сдался; позднее, будучи послан на приватирский промысел, он возвратился к своему старому ремеслу, о чем мы уже упоминали в истории Мэри Рид. Во всех предприятиях Красотка Энн составляла ему компанию, и когда им предстояло какое-нибудь пиратское дело, не был никого, кто поспевал бы впереди нее или был более отважен, а особенно когда их захватили; она и Мэри Рид, и с ними еще один, как упоминалось ранее, были единственными, кто отважился защищать палубу.

Ее отец водил знакомство с весьма многими джентльменами, плантаторами с Ямайки, кои имели с ним дело, и пользовался среди оных хорошей репутацией; и некоторые из тех, которые бывали у него в Каролине, вспомнили, что видели ее в его доме; по каковой причине отнеслись к ней благожелательно, но то, что она бросила мужа, было безобразным поступком и отвращало от нее. В день, когда казнили Рэкхэма, ему в качестве особой милости разрешили увидеться с нею; но все, что она нашла сказать ему в поддержку и утешение, – что ей очень жаль видеть его здесь, но если б он дрался, как подобает мужчине, ему бы не пришлось быть повешенным, как собаке.

Она пребывала в тюрьме, пока не настало время родов, а после того приговор раз от разу откладывали; но что сталось с нею дальше, мы не можем сказать; знаем лишь, что она не была казнена.

Жизнь капитана Дэвиса

Капитан Хоуэлл Дэвис родился в Милфорде, в графстве Монмут, и еще мальчиком взят был в море. Последний рейс из Англии он совершил на сноу «Кадоган» из Бристоля под началом коммандера Скиннера, каковой сноу направлялся к берегу Гвинеи, и Дэвис был на нем старшим помощником. Не успели они прибыть в Сьерра-Леоне на вышеназванном берегу, как были захвачены пиратом Инглэндом, который их ограбил, Скиннер же был варварски замучен, о чем уже было рассказано в истории капитана Инглэнда.

После смерти капитана Скиннера Дэвис говорил, будто Инглэнд всячески понуждал его перейти на свою сторону, но что он решительно ответил, что скорее даст себя застрелить, нежели подпишет пиратский договор[180]. После чего Инглэнд, довольный его храбростью, отослал его и прочих из его команды обратно на борт сноу, назначив его капитаном вместо Скиннера, и велел ему продолжать свой путь. В добавление к тому он дал ему письменный приказ, скрепленный печатью, с указанием вскрыть его по достижении определенной широты и под страхом смерти следовать содержащимся там указаниям. Сие было проявление великодушия, подобное тому, каковые владетельные особы изъявляют своим адмиралам и генералам.[ – – ]Дэвис, тщательно выполнив условия, прочел тот приказ команде судна. Он содержал в себе не более не менее, как благородный жест дарения корабля вместе с грузом Дэвису и его команде, и предписывал ему идти в Бразилию и распорядиться грузом с наибольшею выгодой, совершив затем честный и равный дележ доходов между всеми.

Дэвис предложил команде обсудить, желает ли она следовать тем указаниям, но к его большому удивлению обнаружилось, что большинство решительно выступило против, из-за чего, придя в ярость, он предложил им плыть ко всем чертям или куда им еще будет угодно. Они же знали, что часть груза была предназначена неким торговцам на Барбадосе, по каковой причине взяли курс на сей остров. Прибыв туда, они известили торговцев о злополучной кончине Скиннера и о предложении, кое было сделано им Дэвисом; после чего Дэвис был схвачен и приговорен к тюрьме, где его держали три месяца. Однако, поскольку сам он не участвовал ни в каких пиратских действиях, он был освобожден, не представ перед судом, но отныне не мог здесь рассчитывать на какую бы то ни было работу. По каковой причине, зная, что остров Провиденс был для пиратов чем-то вроде места сбора, он решил, если сие возможно, сделаться одним из них, и с тою целью нашел способ поступить на корабль, следующий к тому острову. Но снова был разочарован, ибо когда он прибыл туда, пираты как раз сдались капитану Вудсу Роджерсу и приняли указ о помиловании, который он как раз привез из Англии.

Однако Дэвис недолго оставался не у дел, ибо капитан Роджерс снаряжал два торговых шлюпа, один под названием «Олень», другой «Молчаливый Торговец»; на борту одного из них Дэвису нашлась работа. Груз тех шлюпов представлял собою значительную ценность, так как состоял из европейских товаров, предназначенных к обмену с французами и испанцами; и многие из тех, кто работал у них на борту, были пиратами, нанятыми после последнего указа о помиловании. Первым местом их назначения был остров Мартиника, принадлежащий французам, где Дэвис, сговорившись с другими членами команды, ночью поднял бунт, взял под стражу капитана и захватил шлюп; лишь только это было сделано, они окликнули второй шлюп, стоявший от них неподалеку, на коем, как им было известно, многие матросы были готовы к бунту, и велели тем явиться к ним на борт. Те так и поступили, и большею частью согласились присоединиться к Дэвису; тех, кто был настроен иначе, отослали обратно на «Молчаливый» с тем, чтобы они шли, куда им будет угодно, но сначала Дэвис снял с него все, что, по его мнению, могло пригодиться.

После того созван был военный совет, на коем за большой чашею пунша предполагалось избрать командира; выборы были скорыми, ибо подавляющее большинство законных избирателей проголосовало за Дэвиса, и результаты никто не оспаривал, ибо все были на то согласны. Приняв командование, он тут же составил договор, который подписали и на коем поклялись и он сам и все остальные, а затем сказал короткую речь, суть которой состояла в объявлении войны всему свету.

После того они посовещались, изыскивая место, пригодное для очистки шлюпа и укрепления шпоров мачт, что было бы весьма полезным как для захвата чужих судов, так и для того, чтобы самим избежать захвата. Для таковой цели они выбрали Нору Коксона на восточной оконечности острова Куба – место, где они могли считать себя в безопасности от неожиданностей, ибо вход туда был столь узок, что один корабль мог удержать снаружи сотню.

Там они почистились и починились – с немалым трудом, ибо в их шайке не было плотника, персоны весьма полезной в подобных обстоятельствах, и вслед за тем пустились в море, держа курс к северному берегу острова Эспаньола. Первый парус, который попался им на пути, оказался французским кораблем о двенадцати пушках; надобно отметить, что под началом у Дэвиса было всего тридцать пять человек, однако провизия у него стала подходить к концу, почему он и атаковал тот корабль, каковой скоро сдался, и он послал к нему на борт двенадцать человек с тем, чтобы его ограбить. Не успели они того сделать, как вдалеке с наветренной стороны заметили парус. Они стали выяснять у капитана французов, что бы это могло быть, и тот отвечал, что днем раньше переговаривался с кораблем о 24 пушках, на коем было 60 человек, и, как он полагает, это он и есть.

Тогда Дэвис предложил своим людям атаковать его, говоря, что для их пиратских нужд это на редкость подходящая посудина, но они сочли таковую попытку сумасбродною и не выразили никакой склонности к тому; однако он уверил их, что у него припасена военная хитрость, коя позволит им сделать все с совершенною безопасностью для себя; по каковой причине он устремился в погоню и велел призу делать то же самое. Поскольку приз оказался судном тихоходным, Дэвис первым сблизился с противником и, развернувшись к нему бортом, поднял пиратский флаг. Они же, немало тем изумленные, обратились к Дэвису, говоря, что удивлены тою дерзостью, с какою он столь близко к ним подходит, и велели ему сдаваться; на что он отвечал, что намерен задержать их, пока не подойдет его напарник, который способен расправиться с ними, и если они не сдадутся ему, то им предстоит пережить несколько неприятных минут; после чего дал по ним бортовой залп, на который они отвечали тем же.

Тем временем приблизился приз, на коем всех пленников принудили выйти в белых рубашках на палубу, дабы создать видимость многочисленной команды, как то было приказано Дэвисом; вдобавок они подняли кусок грязной просмоленной парусины на манер черного флага, поскольку у них не было другого, и выпалили из пушек. Французы были так запуганы этою кажущейся силою, что сдались. Дэвис велел капитану явиться к себе на борт вместе с 20 из его людей; тот так и сделал, и всех их, исключая капитана, для пущей безопасности заковали в железа. Затем он послал четверых людей на первый приз, и, дабы продолжить обман, стал говорить вслух, что им следует передать капитану его рапорт и просить того послать нескольких человек на борт приза посмотреть, что они добыли; и в то же время вручил им письмо с указаниями, что делать дальше. В нем он приказывал заколотить пушечные порты на меньшем призе, забрать все ручное оружие и порох и всем перейти на борт второго приза. Когда сие было исполнено, он приказал перевести возможно большее число пленников с большого приза на малый, благодаря чему обезопасил себя от любой попытки пленников восстать, чего можно было опасаться из-за их численности; ибо те, что были у него на борту, были крепко закованы в железа, а те, что были на малом призе, не имели ни оружия, ни снаряжения.

Таким образом все 3 корабля держались вместе в течение 2 дней, после чего, найдя, что большой приз очень медлителен и неповоротлив, он подумал, что тот не подойдет для его целей, из-за чего решил вернуть его капитану вместе со всею командою; но вначале позаботился забрать оттуда все вооружение и вдобавок все те вещи, что ему приглянулись. Французский капитан пришел в такую ярость оттого, что его обвели вокруг пальца, что, попав к себе на корабль, вознамерился кинуться за борт, но его люди его удержали.

Отпустив оба своих приза, он направился к северу, на каковом курсе взял небольшой испанский шлюп; после того пошарил у Западных островов[181], но не встретил вокруг них никакой добычи. Тогда он взял курс на острова Зеленого Мыса, где бросил якорь у острова Св. Николая, поднявши английский флаг; португальцы, жившие там, приняли его за английского приватира, и когда Дэвис сошел на берег, обходились с ним очень вежливо и торговали с ним. Здесь он оставался 5 недель, в каковое время он с половиною команды, к своему удовольствию, предпринял вылазку в главный город острова, бывший в девятнадцати милях от моря. Поскольку Дэвис обладал располагающей наружностью, он был обласкан губернатором и жителями, и не обошел вниманием ни одного развлечения, какое в силах были учинить португальцы или возможно было купить за деньги. Пробыв там около недели, он воротился на корабль, а оставшаяся половина шайки пошла, в свою очередь, развлекаться в город.

По возвращении они привели корабль в порядок и пустились в море, но не с полной командою; ибо пятеро из них, подобно воинам Ганнибала, так очарованы были красотами сего места и свободным обхождением некоторых женщин, что остались на берегу[182]. И один из них, по имени Чарлз Франклин, родом из Монмутшира, женился и осел там, и живет по сей день.

Отсюда они направились к Бонависте[183] и посетили сию гавань, но, не найдя ничего, взяли курс к острову Май[184]. Когда же прибыли туда, то обнаружили на рейде много кораблей и судов, каковые все и ограбили, забирая себе все, что хотели; а помимо того увеличили свои силы множеством новичков, кои в большинстве своем вступили в их ряды добровольно. Один из кораблей они взяли для своих нужд, установили на оном 26 пушек и нарекли «Король Джемс». Поскольку в тех местах не было пресной воды, они направились к Сантьягу, принадлежавшему португальцам, дабы пополнить ее запасы; и когда Дэвис, взяв нескольких матросов, сошел на берег в поисках места, где бы лучше всего было брать воду, явился губернатор со свитою и учинил допрос, кто они и откуда пришли. И, не поверив рассказу Дэвиса, сей губернатор был столь простодушен, что сказал им, что подозревает в них пиратов. Дэвис же напустил на себя чрезвычайно оскорбленный вид, напирая на то, что считает свою честь задетою, и отвечал губернатору, что отвергает сии унизительные речи; но как только тот повернулся спиною, во избежание случайностей как можно скорее вернулся на борт. Дэвис доложил о сем афронте своим людям, и те, казалось, обиделись на оскорбление, кое было ему нанесено. На что Дэвис сказал им, что уверен, что сможет ночью захватить форт; они согласились попытаться сие сделать, и в соответствии с тем, когда стемнело, хорошо вооружась, сошли на берег; и стоявшие на страже оказались столь беспечны, что они проникли в форт, прежде чем те успели поднять тревогу. Когда было уже слишком поздно, им все же оказали слабое сопротивление и 3 человека со стороны Дэвиса было убито, а бывшие в форте в спешке попытались спастись в доме губернатора, в коем забаррикадировались столь крепко, что отряд Дэвиса не мог войти туда; однако они метнули внутрь гранаты, которые не только разрушили все убранство, но и убили несколько человек в доме.

С наступлением дня вся округа поднялась по тревоге и явилась для атаки на пиратов; по каковой причине, поскольку не их дело было выдерживать осаду, они сочли за лучшее вернуться на корабль, сняв прежде того пушки в форте. Тою вылазкой они учинили великий вред португальцам и лишь очень маленькую пользу себе.

Отплыв в море, они сочли своих матросов и увидели, что силы их составляют около 70 человек; затем стали решать, какой курс избрать, и, разошедшись во мнениях, разделились, и большинством голосов выбрала курс на Гамбию[185] на Гвинейском берегу. Того же мнения был и Дэвис, поскольку, занимаясь торговым ремеслом, был знаком с тем побережьем. Он говорил им, что в крепости Гамбия всегда хранится большая сумма денег, и что попытаться взять ее – дело, их достойное. Они спрашивали его: как это возможно, ведь там стоит гарнизон? Он пожелал, дабы управлять операцией предоставили ему, а уж он постарается, чтобы они овладели крепостью и казною. К тому времени у них начало складываться столь высокое мнение о его руководстве, а равно и о храбрости, что они полагали, будто для него нет ничего невозможного, и потому согласились повиноваться, не вникая далее в его замысел.

Когда показалось сие место, он приказал всем своим людям убраться с палубы, оставив столько, сколько совершенно необходимо было для управления кораблем, дабы те в форте, увидев корабль со столь малочисленной командою, не могли бы заподозрить в нем что-либо другое, нежели торговое судно; после того они подошли под самый форт и там бросили якорь. Приказав спустить шлюпку, Дэвис отрядил в нее 6 человек в старых простых куртках; сам же он, а вместе с ним штурман и врач, оделись как джентльмены; ибо по замыслу его люди должны были выглядеть как обычные матросы, а они как купцы. Пока гребли к берегу, он разъяснил своим людям, что говорить, если их начнут расспрашивать.

На месте высадки он был встречен цепью мушкетеров и препровожден в форт, где губернатор, учтиво приветствовав их, спросил, кто они и откуда пришли. Они отвечали, что они из Ливерпуля и направляются к реке Сенегал закупать камедь и слоновую кость, но близ этих берегов их преследовали два французских военных корабля[186] и они едва избежали пленения, слегка показав тем пятки; но после того решили, что нет худа без добра[187], и теперь собираются закупить здесь рабов. Тут губернатор спросил их, каков их основной груз. Они отвечали: железо и листовая сталь, кои здесь считались самыми ценными вещами. Губернатор сказал, что обеспечит им рабов на всю стоимость груза, и спросил, не найдется ли у них на борту европейского спиртного. Они отвечали: есть немного для собственных нужд, однако к его услугам корзина вина найдется. После чего губернатор весьма учтиво пригласил всех остаться отобедать с ним. Дэвис сказал ему, что, будучи капитаном корабля, должен вернуться на борт проследить, чтобы его надежно пришвартовали, и отдать кое-какие приказания, но эти два джентльмена могут остаться, а сам он вернется к обеду и захватит с собою корзину вина.

Будучи в крепости, он самым тщательным образом изучил, что и где тут расположено; отметил, что у ворот есть караульное помещение с гауптвахтою при нем, где обычно отдыхали солдаты, несущие караул, а оружие их грудою свалено было в углу. Он приметил также великое множество ручного оружия в приемной зале губернатора. Прибыв после того на борт корабля, он уверил своих людей в успехе и потребовал, дабы те не напивались, но, как только увидят, что флаг над крепостью спущен, заключили бы из того, что он овладел ею, и послали немедленно на берег 20 человек. Тем временем, поскольку рядом с ними стоял на якоре шлюп, он послал в шлюпке нескольких человек, дабы взять под стражу его капитана и команду и доставить к себе на борт, чтобы те, завидев суету или вооруженных людей на его корабле, не послали на берег предупреждения.

Приняв сии предосторожности, он приказал тем, кто должен был идти с ним в шлюпке, спрятать по две пары пистолей под одежды, и сам поступил так, им же указал пройти в караульное помещение и завязать беседу с солдатами, и следить, когда он выпалит из пистоля в губернаторское окно, чтобы по тому сигналу немедля захватить оружие в караульном помещении.

Когда Дэвис прибыл, обед еще не был готов, и губернатор предложил ему провести время до обеда, сварив чашу пунша. Надо заметить, что прислуживал им старшина шлюпки Дэвиса, имевший потому возможность ходить по всему дому и разузнавать, какие там имеются силы; и он шепнул Дэвису, что сейчас в комнатах никого нет, кроме него (Дэвиса), штурмана, врача, самого старшины и губернатора. Дэвис внезапно вытащил пистоль и ткнул им губернатору в грудь, говоря тому, чтобы он сдал крепость со всеми ее богатствами, иначе он будет мертв. Губернатор, никоим образом не готовый к сему нападению, обещал вести себя тихо и сделать все, чего они пожелают, потому они закрыли дверь, сняли все оружие, висевшее в зале, и зарядили его. Дэвис стреляет из своего пистоля в окно, после чего его люди снаружи, как герои, вмиг исполнили свою часть плана, зайдя между солдатами и их оружием с поднятыми пистолями в руках, в то время как один из них выносил оружие. Когда сие было проделано, они заперли солдат в караульном помещении и выставили снаружи сторожей.

Тем временем один из них спустил флаг Соединенного Королевства на крыше крепости, по каковому сигналу оставшиеся на борту послали на берег людей в подкрепление, и так они овладели фортом без малейшей спешки или затруднения и не потеряв ни единого человека с обеих сторон.

Дэвис произнес перед солдатами речь, после чего многие перешли к нему, тех же, кто отказался, отослал на маленький шлюп, а поскольку он не желал утруждать себя их охраною, то приказал убрать с того все паруса и снасти, что должно было воспрепятствовать их попыткам бежать.

День прошел в своего рода праздновании, и крепость давала из своих пушек салют кораблю, а корабль – крепости; но на следующий день они занялись делом, то есть, предались грабежу, однако обнаружили, что обстоятельства значительно уступают их ожиданиям, ибо открылось, что основные запасы денег были недавно отосланы. И все же они нашли около двух тысяч фунтов стерлингов чистым золотом, и множество другого богатого имущества; все, что им нравилось и что можно было перенести, они забрали к себе на корабль. Некоторые вещи, для коих у них не нашлось бы применения, они великодушно подарили капитану и команде маленького шлюпа, которым также возвратили их судно, а затем принялись снимать пушки и разрушать укрепления.

Причинив столько вреда, сколько смогли, они уже снимались с якоря, собравшись уходить, как заметили корабль, подходящий к ним на всех парусах. Они быстро подняли якоря и приготовились принять его. Это оказался французский пиратский корабль о 14 пушках, с экипажем 64 человека, половина коих была французами, а половина неграми, капитана их звали Ла Буз[188]; он рассчитывал никак не менее, чем на богатую добычу, что и сделало его таким настойчивым в погоне. Но когда он подошел достаточно близко, чтобы рассмотреть их пушки и число людей на палубе, он призадумался, не взялся ли он ловить татарина[189], и предположил, что это небольшой английский военный корабль. Однако, поскольку пути к отступлению не было, он решился на смелый и отчаянный шаг, а именно – взять Дэвиса на абордаж. И, устремившись к нему с тою целью, выпалил из орудий и поднял черный флаг. Дэвис ответил салютом и тоже поднял черный флаг. Француз немало был обрадован тою счастливою ошибкой. Оба спустили шлюпки, и капитаны пошли встретить и поприветствовать друг друга, вывесив флаги перемирия на корме; после обмена великим множеством учтивых слов Ла Буз обратился к Дэвису с пожеланием вместе проплыть вдоль побережья, с тем, чтобы он, Ла Буз, смог добыть себе корабль получше. Дэвис на то согласился и весьма галантно обещал первый же захваченный корабль, подходящий для его надобностей, отдать ему, будто желая подбодрить прилежного брата.

Первое место, коего они достигли, был Сьерра-Леон, где они уже на подходе приметили большой корабль, стоявший на якоре; Дэвис, чей корабль был быстрее, чем у Ла Буза, подошел поближе и, дивясь тому, что сей корабль не пытается убежать, заподозрил, что он вооружен. Как только он стал проходить вдоль его борта, корабль вдруг словно подпрыгнул на якорном канате и дал по Дэвису полный бортовой залп, одновременно поднявши черный флаг. Дэвис также поднял свой черный флаг и выпалил из одной пушки в подветренную сторону.

В конце концов оказалось, что то был пиратский корабль о двадцати четырех пушках, под командованием некоего Коклина[190], который, ожидая, что эти двое окажутся его добычею, подпустил их, ибо опасался, что, подняв паруса на своем корабле, отпугнет их и заставит убежать.

Так к большому удовлетворению всех сторон соединились союзники и собратья по беззаконию; два дня они провели, скрепляя свое знакомство и дружбу, на третий день Дэвис и Коклин договорились идти на бригантине Ла Буза атаковать форт. Они замыслили это так, будто их принесло к той стороне приливом; бывшие в форте заподозрили в них тех, каковыми они на деле и являлись, и потому поднялись на защиту. Когда бригантина подошла на мушкетный выстрел, форт выпалил по ней из всех своих пушек, бригантина сделала ответный залп по форту, и таковую игру они вели друг с другом в течение нескольких часов, пока на помощь бригантине не подошли два корабля-напарника. Защитники форта, видя такое множество людей на борту тех кораблей, не имели храбрости противостоять долее, но, покинув форт, оставили его на милость пиратов.

Они овладели им и пребывали там около семи недель, за каковое время почистили и подлатали свои корабли. Должно отметить, что пока они там были, на рейд встала галера, которая по настоянию Дэвиса должна была достаться Ла Бузу, согласно данному им прежде слову чести; Коклин не возражал, так что Ла Буз перешел на нее со своею командою и, устроив на той галере полупалубу[191], установил 24 пушки.

Созвав военный совет, они договорились плыть далее вдоль побережья вместе, и для пущей важности назначили командора, каковым стал Дэвис, но им уже недолго оставалось водить компанию: когда они пьянствовали на борту у Дэвиса, им пришла охота оттаскать друг друга за уши, ибо крепкие напитки возбудили между ними дух несогласия, и они поссорились, но Дэвис положил тому конец такою краткой речью:

– Слушайте, вы, Коклин, и вы, Ла Буз! Вижу, что, умножив ваши силы, я сам вложил вам в руки розги, дабы меня же высекли, но я еще способен справиться с вами обоими; но поскольку встретились мы полюбовно, давайте полюбовно разойдемся, ибо я считаю, что три братца никогда не сговорятся.

После чего те двое перешли на свои корабли и немедля разошлись, каждый своим курсом.

Дэвис продолжил свой путь вдоль побережья, и, проходя мыс Аполлония, встретился с 2 шотландскими и одним английским судами, кои он ограбил и затем отпустил. Дней пять дней спустя он напал на голландский контрабандер о тринадцати пушках, с экипажем в 90 человек (половина коих была англичанами), мористее мыса Три Пойнтс. Когда Дэвис поравнялся с ним бортами, голландский корабль выпалил первым, обрушив на Дэвиса полный бортовой залп, и убил у него 9 человек, Дэвис ответил залпом на залп, и завязалась жаркая схватка, которая длилась с часу ночи до девяти утра, когда голландец сдался и достался им как приз.

Дэвис приспособил голландский корабль для своих нужд, нарек «Бродягою», установил на его борту 32 пушки и 27 фальконетов[192] и отправился с ним и с «Королем Джемсом» к Анамабо; он вошел в бухту меж 12 и часом ночи и обнаружил там три корабля, стоящих на якоре, кои занимались торговлею неграми, золотом и слоновою костью. Названия тех кораблей были: пинк «Хинк» под командою капитана Холла, «Принцесса» капитана Плама, у коего Робертс, который станет значительной фигурою в ходе этой истории, был вторым помощником, и шлюп «Моррис» капитана Фина. Он захватывает сии корабли безо всякого сопротивления и, ограбив их, отдает один из них, а именно шлюп «Моррис», в подарок голландцам; на борту только его одного найдено было сто сорок негров, не считая обыденных грузов, и значительное количество золотого песка.

Случилось так, что когда появился Дэвис, у борта сего последнего стояло несколько каноэ, кои спаслись и достигли берега. Они известили форт, что сии корабли – пиратские, после чего форт открыл по ним огонь, но без какого-либо ущерба, ибо заряды были недостаточно мощными, и ядра их не достигли. Однако Дэвис для острастки поднял свой черный флаг и вернул форту комплимент.

В тот же день он отплыл со своими 3 кораблями, держа путь вдоль побережья к португальской колонии Принсипи. Но прежде чем продолжить историю Дэвиса, мы должны дать читателю отчет о португальских поселениях этих берегов, с присовокуплением прочих замечаний, как они были сообщены мне одним остроумным джентльменом, недавно прибывшим из тех мест.

Описание островов Сан-Томе, Дель Принсипи и Аннобоно

Поскольку португальцы были великими умельцами в мореплавании, а также и первыми европейцами, кои торговали и селились на берегах Африки, так же как и вокруг нее до самой Индии, и сделали те открытия, которые теперь столь много обращаются на пользу других наций, не может быть некстати коснуться чудесного свойства магнитного железняка, каковое открыто было незадолго до того и позволило им предпринимать столь новые и дерзновенные плавания.

Притягивающая сила магнита, как можно предполагать, была повсеместно известна у древних, поскольку он был природным ископаемым у греков (магний и окись магния), но его указующее, или полярное, свойство стало известно нам только в последние 350 лет и, как говорят, было открыто Джоном Гойя из Мальфи в Неаполитанском королевстве[193], Prima dedit nautis usum magnetis Amalphi[194], хотя другие думают и уверяют нас, что оно было привезено в Италию из Китая Paulus Venetus[195], как и другие знаменитые искусства, используемые нами в современности, – КНИГОПЕЧАТАНИЕ и ОГНЕСТРЕЛЬНОЕ ОРУЖИЕ[196]. Другие свойства или усовершенствования магнита, а именно склонение, или отклонение его иглы от точного направления на север или юг, колебания этого склонения и его угол были нововведениями Себастьяна Кэбота[197], мистера Геллибранда и мистера Нормана. Наклон иглы или то свойство, благодаря коему она сохраняет приподнятое положение над горизонтом повсюду, кроме экватора (где она параллельна земле), – такой же удивительный феномен, как любой из описанных, и был открытием нашего соотечественника. И если бы обнаружилось, что сей феномен имеет четкую закономерность, это, мне кажется, весьма сильно способствовало бы определениям долготы[198], и по меньшей мере указало бы лучшие способы, нежели известные к тому времени, когда корабли жались поближе к суше, что дало бы ответ, как это возможно использовать.

До открытия вращения иглы и начала использования компаса португальские плавания не простирались далее мыса Нон[199] (это было их nec plus ultra[200]), потому так и названного. Стихийные бедствия, однако, увлекали некоторых обитателей побережья к Порто-Санто и Мадейре, прежде чем изобретен был какой-либо надежный способ управления кораблем; но после того, как увидели, что игла таковым образом одушевилась, искусство навигация с каждым годом стало совершенствоваться и отныне всячески поощрялось королями Португалии Энрике[201], Альфонсом[202] и Жуаном II[203] в конце XIV и в XV веке.

Король Альфонс имел не так много свободного времени, как его предшественник, чтобы заниматься сими изысканиями, но, увидев выгоды, которые приобретала благодаря им Португалия, и когда папа сверх того подтвердил, что ей навечно даруются все земли, каковые она откроет между мысом Бошадор и Индией включительно[204], он решил не пренебрегать надлежащим содействием и отдал доходы, кои следовали из таковых изысканий или могли воспоследовать в будущем, на откуп некоему Бернарду Гомешу[205], жителю Лиссабона, который обязан был в каждом новом путешествии открывать по 100 лиг, все дальше и дальше. И около 1470 года он открыл сии острова, единственное место (из всех значительных и крупных колоний, каковые они имели в Африке), которое поныне остается принадлежащим этой короне.

Главнейший из трех островов – Сан-Томе; его губернатора величают капитан-генералом островов, и от него другой губернатор, на Принсипи, получает свое назначение, хотя оно и утверждается затем при португальском дворе. Это епархия, где подвизается великое множество белого духовенства, каковое, по всей видимости, не имеет ни образования, ни рукоположения, как можно судить по некоторым из них, каковые суть негры. Один из их главных пригласил нас прослушать мессу, дабы развлечься и скоротать время, на каковой мессе он и его братия саном поменьше производили столь нарочитые жесты и столь неестественно напрягали голос, будто показывали, к своему бесчестию, что у них нет другой цели, как доставить нам удовольствие; и, что, по-моему, еще хуже, сие зрелище не лишено было интереса; ибо, поскольку эти клирики являются здесь главными торговцами, они унижаются до столь презренных и скандальных методов, дабы снискать расположение. Они и правительство, в сем торговом отношении, держатся в превеликой гармонии, каждый равно завидуя другому и практикуя мелкие обманные уловки, дабы монополизировать то, что иноземцы имеют предложить на продажу, будь то игрушки или одежды, каковые, всех сортов, у португальцев во всех частях света всегда суть главные предметы употребления. Обыкновенный черный костюм будет стоить семь или восемь фунтов, четырехшиллинговый крестовидный парик[206] – муадор, часы в сорок шиллингов – шесть фунтов, и т. д.

Город умеренно застроенный, но большой и людный, здесь обосновалась главная часть местного населения, коего на всем острове насчитывается 10 000, милиции – 3 000, и в основном это племя мошенников и воров, как может засвидетельствовать один мой старинный и почтенный друг; ибо он, доставив на берег мешок поношенных одежд, дабы обменять их на провизию, уселся с этою целью на песок и вскоре собрал вокруг себя толпу, желающую посмотреть товар; из коей один пожелал узнать цену черного костюма, который, к несчастью, лежал самым верхним и был самым лучшим из сих одежд. Согласившись после небольшим колебаний на запрошенную цену, если только он подойдет ему, он его немедленно надел, со всею возможною поспешностью и безо всякого co-licentia Seignor[207]. И когда мой друг готов был уже расхвалить достоинства костюма и то, как ладно он сидит, не помышляя о таком бесстыдстве, как возможность бежать из толпы, мошенник показал пятки, мой друг последовал за ним, громко вопия, и хотя вокруг было 500 человек, это привело лишь к тому, что они очистили перед ним сцену; таковым образом он потерял костюм, а прежде чем он успел вернуться к своему мешку, оставшиеся оттолкнули его слугу и разделили меж собою остаток.

Большинство кораблей из Гвинеи, их собственной нации[208], но часто и наши корабли заходят на один или другой из сих островов, дабы запастись свежею провизией и набрать воды, которая на африканском берегу не столь хороша, и к ней там не так удобно подходить. Собственные их корабли так же, как и прочие, заходя сюда, обязаны по установленному обычаю предоставлять королю плату за своих рабов, всегда золотом, по количеству голов, безо всякого пересчета в Бразилии за смертность, каковая может произойти за время плавании. Сии средства, будучи постоянным резервом для выплаты гражданских и военных издержек правительства, предотвращают неудобства, связанные с пересылкою денег, и поддерживают этот остров и Принсипи в достаточно зажиточном состоянии, дабы платить наличными за все, чего бы они хотели от европейцев.

Их быки мелки и худы (два хандредвейта или чуть больше), но козы, свиньи и домашняя птица очень хороши, сахар здесь крупнозернист и грязен, а ром очень зауряден. Поскольку сии припасы большею частью находятся у людей, кои нуждаются в других необходимых им предметах, они попадают к нам путем обмена, очень дешево: хорошая свинья – за старую абордажную саблю; жирная курица – за спен бразильского табаку[209] (никакой другой сорт не ценится), и т. д. Но деньгами вы отдадите 8 долларов за теленка; 3 доллара за козу; 6 долларов за взрослую свинью; тестун[210] с половиною за курицу; доллар за галлон рома; два доллара за рув сахара; и полдоллара за дюжину длиннохвостых попугаев[211]. Здесь также множество кукурузы и маниоковой муки, лаймов, сладких лимонов и ямса.

Остров можно приблизительно считать квадратным, каждая сторона длиною в восемнадцать лиг, холмистый, и лежит на линии экватора, чья безжизненная полоса, как утверждают, пролегает как раз через город, не отклоняясь ни на малейшую долю минуты ни к югу, ни к северу[212]; и несмотря на это обстоятельство и солнце, постоянно стоящее прямо над головою, островитяне очень здоровы, что людьми, склонными повеселиться, в большой мере приписывается отсутствию среди них хотя бы одного хирурга или врача[213].

Остров Дель Принсипи, следующий по величине, – приятное и восхитительное место для серьезных и задумчивых по своей природной склонности португальцев, усовершенствованное убежище на лоне природы, в котором они могут найти для себя счастливое и ненарушаемое уединение от всего света.

Я разделю то, что имею сказать об этом острове, на наблюдения, сделанные при нашем приближении к нему, на морях вокруг него, гавань, продукцию острова и времена года, образ жизни обитателей, некоторые обычаи негров, с такими приличествующими каждому случаю выводами, чтобы проиллюстрировать свое описание и предоставить читателю довольно сведений.

Мы направились туда из Видаха в последних числах месяца июля, когда дожди миновали, а ветры в целом стали юго-западными (так же, как перед дождями они становятся юго-восточными), однако при таковом ветре (будучи в море) мы обнаружили, что корабль неожиданно забрал так далеко к югу (т. е., по ветру), что мы с легкостью могли обойти с наветренной стороны любой из островов, а это, кажется, должно бы быть почти невозможным, если бы течения, кои сильны с подветренной стороны на пути в Видах, продолжали таким же образом следовать поперек Бенинского залива. Но нет, тогда, наверное, было бы весьма трудно обойти с наветренной стороны даже мыс Формоза. По сему случаю я далее буду распространяться о течениях на всем побережье Гвинеи.

Южный берег Африки идет строго по линии широты, северный ограничен восточным побережьем[214], но обе эти линии прямые, с самыми малыми среди всех четырех континентов бухтами, заливами или губами. Единственный большой и значительный – Бенинский и Калабарский залив, к коему устремляются течения ото всех берегов, и с юга таковое сильнее, потому что более открыто в сторону океана, из коего возникает (хотя становится слабо и неразличимо уже в малом удалении от суши), каковой океан дает начало тем течениям, близким к берегу, которые суть ничто иное, как приливы и отливы, измененные и искаженные типом и формою суши.

В доказательство тому я изложу следующие наблюдения, или установленные факты. Что в реках Гамбия и Сьерра-Леоне, в проливах и протоках Бенина и вообще по всему побережью приливы на берегах регулярны, с нижеследующим различием; что в вышеупомянутых реках и протоках Бенина, где берег заключает воды в узкий проход, приливы и отливы сильны и высоки, а также регулярны; но на однообразном побережье, где производится одинаковое отражение, медленны и низки (не выше двух или трех футов), возрастая по мере того, как вы продвигаетесь в сторону Бенина; и это далее очевидно из того, что у мысов Корсар, Сукконда и Комменда[215] и там, где суша закругляется и начинает представлять собою какое-то препятствие, приливы и отливы регулярно достигают 4 футов и выше; тогда как на более ровном берегу (хотя и близко примыкающем) они не будут превышать 2 или 3 футов; а за 10 лиг в открытом море (где нет таких препятствий) они становятся едва заметными, если вообще не исчезают.