Помоги проекту - поделись книгой:
Отступать поздно. Джинн выпущен из бутылки. Теперь остается только бороться.
— Хватит пяти очков? — снисходительно спросил победитель.
— Спасибо! Попробую обойтись без форы.
— Да ты не стесняйся! Она тебе еще пригодится.
Первым подавал победитель. Он легок, как пробка, и подвижен, точно водяная блоха. Зато техника игры для него, видать, дело темное. Против левых «бекхэндов» Липста весь его великолепный балет — напрасное выкачивание пота. Липст разделывал его под орех.
«Вот тебе за нахальство! За чванство! За пять очков форы!» — приговаривал про себя Липст после каждого удачного удара.
Двух сетов для заносчивого малого оказалось вполне достаточно.
— Мне, приятель, теперь некогда — срочное дело! Сыграем в другой раз.
— Ладно, — согласился Липст. — Я понимаю. Всякое бывает.
Зрители довольно смеялись.
— Поделом этому Румпетернсу! Пусть не форсит!
Липст в центре внимания, все взоры устремлены на него.
«Очень хорошо. Пускай посмотрят, поговорят. Тут уж ничего не попишешь…»
С подчеркнутым равнодушием Липст поглядывал на окружающих. Сами себя мы ведь не видим. Липст тоже не замечал, что в этот момент он смахивал на хвастунишку Румпетериса.
— Кто будет играть? — спросил он.
К зеленому столу подошел долговязый бледный парень и, не говоря ни слова, взял ракетку. Маленький шарик с легким постукиванием снова заметался через сетку. Липст играл автоматически. Мысленно он продолжал разделывать Румпетериса и все еще наслаждался радостью победы. Когда он спохватился, было уже поздно. Он проигрывал.
Стиль игры долговязого совершенно непостижим. Он почти не двигался с места, зато его рука непрерывно описывала круги, словно крыло ветряной мельницы, и метала белые молнии.
Липст положил ракетку и поспешил юркнуть в гущу зрителей. Сейчас на него посыплется град насмешек, как перед этим на Румпетериса. «Так и надо этому хвастунишке Тилцену!»
Сквозь толкучку к нему пробивался Угис. «Черт бы его побрал! Совсем спятил, — злился Липст. — Зачем он тащит за собой эту хворостину!»
— Липст! — торжественно провозгласил Угис, и от избытка серьезности уши его вспыхнули. — Познакомься, мой лучший друг Казис!
Казис молча подал Липсту руку. Нет, он все-таки не хворостина. Такой рукой можно слона задушить.
Липст вытер лоб.
— Мы уже познакомились, — сказал он.
В порядке исключения мастер разрешил сегодня Липсту работать восемь часов — полную смену.
Завод остается заводом лишь до той минуты, пока не загудит сирена. После этого он превращается в стадион, где только что закончился футбольный матч. Сотни людей устремляются к выходу. Из душевой доносится плеск воды, скрипят и хлопают дверцы шкафчиков, но больше всего шума во дворе. Заводят машины, трещат мотоциклы, отмыкают цепи велосипедов. Многоголовая толпа людей широкой волной отливает к воротам и там ненадолго задерживается, пока ее не всосет узкая воронка проходной. На улице длинная шеренга, словно густое, темное масло медленно растекается во все стороны.
Еще светло. Погода разгулялась, но чувствуется поздняя осень: дню не хватает яркости. Тусклое небо голубовато-зеленого цвета. Повсюду лужи. Деревья, лишенные листвы, потряхивают ветвями, стыдясь своей наготы.
Поток рабочих подхватил и Липста. Тилцену кажется, будто он соскочил со стремительной карусели. Он чувствует себя малость обалдевшим. Мир перед глазами покачивается.
Свершилось! Мечта о некоей абстрактной работе на некоем призрачном заводе приказала долго жить. Вместо нее есть вполне реальный сборочный конвейер и операция номер двенадцать… Действительность чаще всего оказывается куда проще воображения.
«И это все? — спрашивает себя Липст. — Все на этом и кончается?» Он не верит. Должно быть еще что-то! Ну, а вдруг это «что-то» окажется слишком тяжелым и не хватит сил удержать его на плечах.
Липст вздыхает и поворачивает голову. A-а! Угис все еще идет рядом. В синем плаще вид у него нахохленный. Кажется, он стал еще меньше. А подрезанные при починке рукава плаща и ушастый шлем, который выглядит на нем как детская фланелевая шапочка, делают из Угиса совсем мальчугана.
— Угис, скажи, сколько ты зарабатываешь в месяц?
Угис вздрогнул. Он о чем-то задумался.
— Сколько? Ну, как когда. Семьсот выходит на круг.
— И в других цехах не платят больше?
— Сказанул! Токари заколачивают больше тысячи.
Угис помолчал, потом пристально посмотрел Липсту в глаза и добавил:
— На конвейере я так — до поры, до времени. У меня есть грандиозные планы!
И они снова углубились каждый в свои мысли.
— Липст! Ты не мог бы одолжить мне до завтра трешку? В «Риге» идут «Покорители космоса». Я забыл дома бумажник.
Липст сунул руку в карман пальто, но тут же осознал бессмысленность этого жеста. Мать утром дала на трамвай ровно шестьдесят копеек. А из старых трамвайных билетов и хлебных крошек деньги, к сожалению, не растут.
— Похоже, и я забыл… кошелек дома…
И вдруг Липста передернуло. Будто невзначай он прикоснулся к холодной жабе. В кармане лежали деньги! Двадцать пять рублей.
От неожиданности физиономия Липста вытянулась и приняла абсолютно идиотское выражение, однако он тут же опомнился. Все правильно! Эту двадцатипятирублевку вчера дал Сприцис Узтуп. Как он мог забыть об этом!
— Бери, — сказал Липст, — мельче у меня нет.
Угис вытаращил глаза, но к деньгам не прикоснулся. Уж не намерен ли Липст подшутить над ним?
— Бери, бери! — настаивал Липст. — Завтра отдашь.
Угис взял бумажку, заботливо вложил в блокнот и пожал Липсту руку.
— Этого я никогда не забуду, — взволнованно сказал он. — С этой минуты считаю тебя своим другом. Доверие — самое главное!
«Нет, это говорит не Угис. Это слова какого-то очень рассудительного человека. А может, из какой-нибудь мудреной книги? Поди знай…» Но ведь и Угиса он тоже еще не знает.
III
С незапамятных времен у Андреевской гавани стоят два газетных киоска. Один, побольше и посолиднее, — около управления пароходства. Второй, маленький и покосившийся, — напротив чайной «Белая чайка». Липсту больше по душе второй — в нем продает газеты его мать, вдова Кристапа Тилцена, старого портовика и партизана бригады Ошкална. До войны она работала на пивоварне. Возвратясь из эвакуации, Маргриета Тилцен нашла только развалины бывшего предприятия пивовара Вольфшмита. Липсту тогда было всего четыре года, он, как говорится, еще под стол пешком ходил. Киоск ее устраивал: работая, мать могла приглядывать за своим чадом.
— У меня есть отец, а вот у тебя нету! — дразнил, бывало, Липста сосед по парте, когда они ссорились.
— А у меня зато есть ларек с газетами… — не поддавался юный Тилцен.
В этом покосившемся ящике под островерхой жестяной крышей Липст в детстве спал на полке с газетами, от которых вкусно пахло типографской краской. Полка была самая обыкновенная, но в воображении Липста она превращалась то в каюту чудесного корабля, то в кабину самолета, то в боевую рубку подводной лодки.
За этим киоском Липст первый раз тайком затянулся папиросой.
Здесь сердце Липста впервые взволновала музыка. То надрывно тоскливая, то бесшабашно бравурная, иногда прерываемая криками, она лилась в вечерние часы из чайной подобно дивному аромату, который изредка приносят порывы ветра с дальних лугов, — во всяком случае, музыка никак не вязалась с пылью и булыжником городской окраины.
У киоска складывались первые представления Липста о людях. Тут постоянно толпились фабричные рабочие и языкастые грузчики. За киоском укрывался от ветра постовой милиционер. Около чайной иностранные матросы сбывали сомнительным типам мелкую контрабанду. В дни получки жены поджидали тут пьяниц мужей. Это было суровое время: черная тень недавней войны еще омрачала жизнь.
Из невзрачного мальчонки Липст как-то сразу вырос в красивого парня. Лицо у него было мужественное, и в кости он был широк, как старый Тилцен. Над светло-серыми глазами чернели густые брови. Крепкий, угловатый подбородок уже окутывала темная дымка. Липст был плечист, словно настоящий грузчик, недоставало ему пока только плотности.
Цветы быстрее растут в душном и знойном затишье теплицы. Человек скорее дозревает на ветру.
Липст уже две недели на заводе. Воскресное утро. Будильник с вечера не заводили, и потому Липст проснулся позднее обычного. Он спал бы и дольше, но острый лучик из щели в ставнях нахально светил прямо в глаза. Затем у Липста возникла некая приятная мысль, и сон окончательно покинул его: в ящике стола лежат три сотенных и одна пятидесятирублевка. Он сам положил их туда вчера. Сегодня он купит брюки. Со следующей получки можно приобрести пиджак, потом туфли. И обязательно самые лучшие, наивысшего качества. За ними последуют модное короткое пальто и велюровая шляпа. Разумеется, он не станет нахлобучивать ее по-пижонски на самые глаза, до этого он не опустится. И если потом встретит одного человека… Да, тогда он хладнокровно приподнимет шляпу:
— Здравствуй, Юдите! Ну, как поживаешь? Когда-то мы были знакомы, правда ведь?..
Это, так сказать, стратегический план Липста. Тысячи раз продумал он все детали до мелочей, однако сегодня полет фантазии подкреплялся немаловажным обстоятельством — в ящике стола лежали деньги. Первые заработанные им деньги. И он заработает еще! С каждым месяцем он будет зарабатывать все больше и больше…
Мать давно ушла.. На электрической плитке стынет завтрак — жареная картошка с яичницей. Порция внушительная. Липст, не видя ее, угадывает чутьем. Что поделаешь: он, даже проснувшись среди ночи, готов съесть быка.
Одним прыжком выскочив из постели, он натянул брюки и побежал умываться. Узкий полутемный коридор — кривая ветка, у которой вместо листьев двери комнат. Напротив Тилценов живет кассирша с ипподрома Зе́лтыня. В ее комнате тишина. Она, наверное, уже убежала к своему тотализатору. Дальше расположена кухня и ванная. А в самом конце коридора обитает бывшая владелица дома — мадемуазель Элерт. За матовыми стеклами дверей мяукают кошки и высокий голос распевает на мотив марша:
Липст до пояса вымылся холодной водой и долго растирался жестким льняным полотенцем. После этой процедуры кожу немного пощипывает, но зато самочувствие великолепное.
Он принялся было опустошать сковородку, но тут в дверь деликатно постучали. Затем она приоткрылась, из щели показалась женская голова. В следующее мгновение мадемуазель Элерт продвинула в комнату всю свою пятидесятишестилетнюю персону вместе с искусственной косой и физиономией гиппопотама.
— Я вас не побеспокоила? — мадемуазель широко улыбнулась. Вот этого ей делать не следовало бы. Когда у дамы такие зубы, лучше всегда быть серьезной. — Нет, нет, молодой человек, я не хотела вам мешать, боже сохрани…
Прежде всего мадемуазель подробно информировала Липста о своих последних импортных операциях — две ее сестры живут в Америке и регулярно присылают посылки. Затем она сделала пространный и поэтический обзор характеров своих кошек и посетовала на погоду.
— Ладно, ладно! — Липст в конце концов не выдержал — стрелка часов мчалась по кругу как сумасшедшая. — Знаете, я сегодня сон видел: пришли вы ко мне, и — не поверите! — была у вас какая-то пустяковая просьбишка…
— Правда? — мадемуазель всплеснула руками и громко хлопнула в ладоши. — Что вы говорите? Как любопытно!
Карие вишенки ее глаз вспыхнули, будто фонарики.
— Ну, так что на этот раз — примус испортился? Дров напилить? Картошку сажать вроде бы еще рано?
— Да что вы, сударь! О чем вы говорите! Единственным моим желанием, если это не слишком обременит вас, было сказать вам несколько слов. Видите ли, — она сделала жеманную гримаску, — ваша дверь как раз напротив двери Зелтыни. Я сегодня ночью явственно слышала, как ее несколько раз открывали и закрывали. Несколько раз!
— Ну и что же? — Липст еще раз взглянул на часы.
— Туда заходил мужчина, я это ясно слышала… — теперь мадемуазель склонилась к самому уху Липста и взволнованно зашептала: — И это не в первый раз. Просто ужас какой-то! Я не знаю, что творится в моем доме… А если здесь задержат беглого уголовника, ведь и такие вещи случаются?
Липст равнодушно пожал плечами и принялся за еду.
— Ничего я не слышал, — сказал он.
— Нет, но вы только представьте себе! И если об этом узнают? Что только с нами будет! Позор на весь дом! Я ведь все-таки была здесь хозяйкой. Я обязана быть в курсе дела.
— Вам виднее.
— Попомните мои слова: от Зелтыни мы еще натерпимся. Ипподром, азарт, преступления — все это идет рука об руку. Я в жизни не пустила бы ее в свой дом, но, видите ли, меня теперь никто уже не спрашивает.
— Ладно, мадемуазель Элерт, теперь мне пора идти. Надо купить кое-что. Извините.
— Извольте, сударь! Я и не помышляю вас задерживать, избави бог! Только не откажите в любезности и все-таки иногда поглядывайте. Вы ведь тоже другой раз возвращаетесь домой за полночь.
Липст поспешил распахнуть дверь перед мадемуазель.
— Дай бог доброго здоровья вашим кискам!
Процесс ее удаления из комнаты протекал в порядке строго обратном появлению: сначала туловище с ногами, потом на мгновение задержавшаяся между дверью и косяком голова.
— Только не сердитесь! Ради бога не сердитесь! И еще, осмелюсь вам заметить, не ставьте ведро с водой на пол. Невзначай можно брызнуть, а от воды портятся доски. Ведь когда-то этот дом был моим…
— Хорошо, хорошо!
Липст шумно вздохнул. Пора бежать. Даешь брюки!
Мать раскладывает в витринах киоска газеты и журналы. Она настолько занята, что даже не заметила, как подошел Липст. Секунду постояв за спиной у матери, он молча обхватил ее за талию и приподнял. Вот это крик! Голос — единственное, что Маргриета Тилцен никогда не экономит.
— Дай, мама, я сам пришпилю эту газетину, предложил Липст, опустив мать. — Тебе надо еще малость подрасти.
— Ах, ты! Ну, погоди, получишь у меня! Еще раз испугаюсь — из меня и дух вон… Ты куда так рано собрался? И шея голая! У тебя горло слабое.
— У меня горло из водопроводной трубы.
— Мог бы один денек и подольше поспать.
— Пойду покупать брюки.
Мать всплеснула руками.
— Да разве ты сможешь сам! Я пойду с тобой, Липст.
Липст не стал спорить, только усмехнулся:
Поделиться книгой: