Исповедь Плейбоя (СИ)

Мне уже не четырнадцать, и теперь я запросто могу послать на хуй и Таню, и ее вонючие подарки, и деньги, которые она нам давала, когда мать попала в больнице и у нас не хватало даже на хлеб. Я прекрасно знаю, когда-то за все заплачу сполна, и что вот эта моя жизнь, даже если утоплю ее с камнем на шее, все равно рано или поздно всплывет, но в эту секунду я просто рад, что теперь мы с Таней снова не на равных, только в мою пользу. Потому что даже мои джинсы стоят дороже, чем все, что на ней надето.

— Хорошо, Руслан.

Она явно не понимает, потому что делает игривое испуганное лицо. Нет ничего хуже, чем разменявшая пятый десяток женщина, которая кривляется как школьница. Если я что и зазубрил за свои пять лет работы «по вызову», так это то, что у каждого возраста есть свой шарм, свои «фишки», и хуже, чем размалеванная под светскую львицу малолетка, может быть только пятидесятилетняя баба в розовом сарафане со стразами.

— Зачем ты приехала? — Если она соврет — я почувствую.

— Хотела с тобой повидаться. — Она как бы невзначай трогает меня за рукав пиджака, но натыкается на брезгливый взгляд и отводит руку. — У меня тоже есть дела в столице. Не ты один заматерел, Русланчик.

Заматерел? Что за хуйню она сейчас сказала?

— Откуда машина, Руслан? — вторгается мать, и я в кои-то веки рад, что она даже к почтенным сединам не научилась вежливо входить в разговор. Хоть и заслуженная учительница. — Она, наверное, тысяч пятьсот стоит.

— Около того, — соглашаюсь я, раз уж она сама озвучила комфортную для ее сознания цифру.

Таня приподнимает бровь, но лишь на секунду. Этот жест — специально для меня. Чтобы я чувствовал ее пристальное внимание к моей ширинке и моему кошельку.

Глава 13. Плейбой

Сначала я отвожу их в съемную квартиру. По пути в пол уха вслушиваюсь в разговор на заднем сиденье, и узнаю, что Таня собирается остановиться в гостинице, хоть моя мать всеми силами уговаривает ее пожить с ней, раз уж я снял отдельное жилье. Я даже не встреваю, но мог бы сказать, что квартира, пусть и большая, но всего с одной комнатой, и там всего одна кровать, и мне бы не хотелось, чтобы моя мать, привыкшая жить одна, чувствовала себя неуютно. На самом деле я бы и сказал, потому что не представляю, как бы пережил «свидания» с Таней до самых выходных. Но в этом нет необходимости, потому что тетка и сама не горит желанием поддаваться на уговоры матери.

— Да и вообще номер уже давно оплачен на две недели, — говорит она, глядя на меня в зеркало заднего вида.

Ну и как, блядь, это понимать? Она всерьез думает, что как только мать уедет, у нас начнутся бурные повторы прошлого?

Я просто приказываю себе заткнуться, и что бы ни случилось — не реагировать на провокации.

Квартира матери нравится, но она все время причитает как это, должно быть, дорого, а в наше тяжелое время лучше не разбрасываться деньгами направо и налево. Эта «жадность» в ней навечно, потому что она знает, каково это: смотреть в глаза больному пневмонией сыну и не находить слов, чтобы признаться — денег на хорошие антибиотики у нее нет.

— Ма, а поехали по магазинам. — Я обнимаю ее и сгораю от стыда, потому что начал забывать, какая она у меня маленькая.

Мать пытается сопротивляться, но совсем недолго.

Часов до трех дня я вожу их по магазинам. Вернее, вожу мать, потому что Таня не захотела остаться в гостинице и тоже приклеилась к нам. Приходится купить подарок и ей, чтобы только избавиться от укоризненного взгляда матери. Я сдергиваю с вешалки нашейный платок, бросаю его продавщице и даже не тружусь взять пакет: просто киваю тетке, чтобы забирала и проваливала. Но она только еще больше нахваливает меня матери и пытка продолжается.

Потом я везу их в небольшой уютный ресторан, сам делаю заказ. Мать, дай ей волю, и тут попытается взять, что попроще и меньше стоит.

После ужина сперва отвожу домой Таню и молча терплю, когда мать вынуждает оставить тетке номер телефона. «На всякий случай, — говорить она, — вдруг, когда я уеду, Тане будет нужна помощь. Не к чужим же людям ходить».

— У тебя правда все хорошо? — с тревогой спрашивать мать, когда я завожу ее в квартиру и обещаю завтра сводить в музей. — Не спокойно как-то на душе…

Я знаю, о чем она. Правду говорят, что материнское сердце не провести.

— Ма, у меня все в порядке. Я не связался с бандитами и не похищаю людей на органы. Это же столица, здесь любой может заработать, если есть голова на плечах. — Целую ее в щеку, и она со счастливой улыбкой поглаживает мой новенький подарок — золотой кулон в форме дубового листа на тонкой витой цепочке.

По дороге домой раз двадцать смотрю на телефон в держателе. Уже почти десять, но от Эвелины ни слова. Возможно, пока я медленно теку потоке машин в сторону своей одинокой берлоги, она стонет и бьется под своим мужем. И эта мысль отрезвляет, словно крепкий ментоловый леденец.

‌Эвелина не звонит и не пишет ни в этот день, ни на следующий, ни даже в субботу после восьми, хоть в это время уже должна быть на родной земле. Днем я отвез мать на вокзал с малой частью всех подарков, потому что иначе для них бы пришлось нанимать отдельный прицеп. Остальное оттарабанил в службу доставки.

Около девяти раздается звонок в домофон, и я почти уверен, что это — Снежная королева. Кроме нее никто не вламывается ко мне без предварительного звонка, потому что все в курсе, чем я зарабатываю на жизнь и ради чего живу в хоромах, слишком больших для одного холостяка.

Но это не Эвелина. Это — Юлька. Впускаю ее и не без интереса смотрю на два бумажных пакета, которые она тащит под подмышками, как медведь, а потом с облегчением валит на кухонный стол.

— По какому случаю? — Киваю на бутылку вина. Судя по этикетке — редкое дешевое пойло, но у меня в баре есть напиток поприличнее. Если, конечно, повод того стоит.

Юлька смотрит с укоризной, и нарочито громко выкладывает кучу полуфабрикатов.

Ее день рождения был три месяца назад и свой «маленький подарочек» она получила. И он сейчас у нее в ушах.

— Годовщина нашей свадьбы, — говорит Юлька, отчаявшись услышать от меня хоть слово. — Я подумала, раз уж ты свободен, и я свободна, то нужно отпраздновать это событие.

— Развод тоже праздновать будем?

— Рус, твою мать, прекрати вести себя, как козел!

Телефон напоминает о себе вибрацией, но это снова не Эвелина. Мать прислала сообщение, что уже подъезжает к дому и у нее все хорошо. Пишу ей в ответ, чтобы все равно написала, когда переступит порог.

Суббота — наше с Юлькой время. Она пришла бухать и трахаться. Ок, значит будем бухать и трахаться.

* * *

Готовить Юлька не умеет, поэтому и принесла всякую дрянь в духе «просто добавь воды». Я смотрю на все эти перемороженные полуфабрикаты и почему-то вспоминаю нашу «молодость», когда пачка слипшихся пельменей была поводом устроить праздник желудка. И что-то медленно отступает, как прибой, размазывая нечеткий узор на песке. И на какой-то сиг, если не вдаваться в детали, кажется, что время дало резкий скачок назад, и мы снова в нашей съемной комнатушке, и она снова переварила вермишель и ее котлеты на вкус, как пересоленная резина.

— Зачем тебе кот? — спрашивает Юлька, когда Кот на подстилке лениво потягивается и переворачивается на другой бок.

У него в моем доме есть два любимых места: одно прямо возле миски — я даже поставил там его кошачью постель, а другое место кочует по всему дому, потому что называется «везде, где хозяин». Когда я дома, Кот просто ходит за мной. Дождется, пока усядусь или улягусь, и тут же приплетется следом, чтобы лечь поближе и опять уснуть. Он вообще только спит и ест, есть и спит, и понемногу, хоть времени прошло совсем ничего, начинает набирать в весе.

Я не смог его отдать. Потому что Эвелина попросила оставить, и потому что все мои знакомые — такие же распиздяи, как и я, и ведут такой же образ жизни. Когда я вдруг понял, что у меня нет ни одной нормальной знакомой семейной пары или примера удачного выхода из нашего ремесла, стало совсем херово. К счастью, ненадолго.

— Не смог выбросить на улицу, — отвечаю на вопрос Юли, пока она рыщет по моей кузне в поисках подходящей посудины.

Сколько лет уже в качестве моей «приходящей жены», а до сих пор не может запомнить, где что лежит. Хотя нет, кое-что она хорошо помнит: в каком ящике лежат презервативы.

Не проходит и пяти минут, как Юлька что-то роняет, разбивает и с психами бросает посуду в раковину. Я бы послал ее на хер, но сегодня просто тупо не хочу быть один. Поэтому предлагаю ей просто сесть и не мешать мне готовить нормальный ужин.

Я люблю готовить. Сколько себя помню, всегда нравилось помогать матери на кухне: резать, чистить, молоть. Смотрел, как и что она делает, и потом повторял. Когда решу, что достаточно заработал, и пора валить, возможно, стану шеф-поваром, хоть, говорят, в моем возрасте начинать уже поздно.

— Как его зовут? — Юлька пытается погладить кота, но он этого не любит. Просто сам приходит, когда хочет, чтобы его почесали за ухом, но обычно нам с ним, по-мужски, комфортно просто валяться без назойливого внимания.

— Кот, — отвечаю я.

— Ты назвал кота — Кот?

Юлька смеется и уже в приподнятом настроении пристраивается сзади, заводит руки на живот, прижимается грудью к моей спине. Не ждет моей реакции — сразу запускает ладонь под резинку штанов, хватает за член.

— Рус, да ну его все…

Целует в плечо, и сама выключает плиту.

Иногда мне просто нужна обычная женщина. Даже если это все тот же безголовый пустой трах, он принципиально отличается хотя бы тем, что с Юлькой я могу делать, что захочу, а не строго следовать букве заказа. А сейчас мне почему-то снова хочется поставить ее на колени под таким углом, чтобы не видеть ни лица, ни цвета волос. Обезличить насколько это вообще возможно, и сбросить в нее напряжение.

Одного раза ей обычно всегда мало, а после двух она просто вырубается и спит до утра. Но в этот раз ей хочется еще и минет, и я честно пытаюсь избавиться от этого странного прилива, потому что Юлька с членом во рту — это антивиагра. Я никогда не настаивал, чтобы она делала это каждый раз, но, как любой мужик, я люблю, когда мне отсасывают.

‌И в этот раз, похоже она в кои-то веки сама проявила инициативу, причем так настойчиво, что сразу подавила мое минутное сопротивление. Довела до конца, дала мен кончить и выплюнула в простыню.

— Классно, — первое, что она произносит после нашего марафона. Укладывается рядом, по-хозяйски забрасывает на меня ногу. — Давно так хорошо не было.

Я знаю, что будет дальше, поэтому просто молчу. Наверное, на этот раз собирается попросить что-то принципиально дорогое или боится, что я откажу. Но спрашивать и облегчать ей задачу не собираюсь.

— Руслан? — Юлька ногтем чертит невидимую вертикаль на моей груди. — Можно я… перекантуюсь у тебя пару недель?

— Нет, — не мучаю ее долгими размышлениями. — Твой день — суббота, Юль, и либо ты приходишь только по субботам, либо не приходишь вообще.

Ей это не нравиться. Пять минут назад она сделала «царский подарок», надеясь впечатлить готовностью перешагнуть через себя ради моего удовольствия, а я все равно послал. Наверное, ей сейчас очень хреново: со вкусом моей спермы во рту и отказов ушах.

Но, собственного, какого хера?

Юлька выскакивает из постели, как пробка из бутылки, возмущенно тянет на себе одеяло. Молча закуриваю, пока она готовит гневную речь. И ее прорывает.

— Ты меня просто поимел, как одну из своих баб!

— Технически, это они меня имеют. — Не могу удержаться от ремарки.

‍— У меня тяжелая ситуация, я… я…

— Осталась без работы? Снова? — Бля, главное не ржать.

— У меня случился конфликт с родителями одного ребенка, — нехотя, признается она. И смотрит на меня щенячьим взглядом. — И я одалживала на одну вещь…

«Но приперлась ко мне с двумя пакетами дерьмовой еды и бутылкой дерьмового вина».

Ладно, видимо все-таки придется встать.

Иногда я даю ей деньги — просто так. Бывшая же, в конце концов. Жалко ее.

И дам сегодня. Если не будет шляться по кабакам, а займется поисками работы, ей хватит вернуть долг и на месяц нормальной жизни. Но я слишком хорошо знаю свою Юльку. Через неделю она снова придет с глазами на мокром месте или, возможно, предложением трахнуть ее в задницу.

Надо завязывать.

Глава 14. Снежная королева

Юра держит упаковку с таблетками и смотрит на меня с немым вопросом.

— Это то, о чем я думаю? — спрашивает он.

— Я отвечу на твой вопрос, как только ты озвучишь свои догадки, — говорю я, глядя на Юру в зеркальном отражении. — Не умею читать мысли и не в настроении строить гипотезы.

Мы вернулись из медового месяца две недели назад, и я первым делом пошла к своему гинекологу, чтобы сделать укол противозачаточных. А таблетки просто на автомате выложила в ящик к другим медикаментам. Юра неудачно побрился и, видимо, нашел их, когда рылся в поисках бинта или ватных дисков. Подсохший след крови до сих пор у него на щеке.

— Это противозачаточные? — произносит он, и подходит ближе, чтобы демонстративно шлепнуть наполовину пустую упаковку на мой туалетный столик.

— Да, но я больше их не принимаю. Сделала укол. Так надежнее.

Юра еще с минуту смотрит на меня, а потом зло хватает рукой по воздуху и матерится свозь зубы.

— Ты же понимаешь, что нас не просто так сунули, как кроликов, в одну клетку, Ви?

— Я не хочу детей. Точка.

— Думаешь, я хочу?!

— Тогда, о чем спор?

На самом деле, у моей фразы есть продолжение, но оно не для этого случая и не для сегодняшнего вечера. Полная фраза звучит вот так: «Я не хочу детей от тебя». Я люблю его — все еще люблю — но где-то там, на тропических островах, я зарыла глубоко в песок бутылку, наполненную моими обидами, злостью и болью. И привезла только полный чемодан вещей, сувениров и чувство умиротворения пополам с принятием. Если ситуацию невозможно изменить, нужно измениться самому. Не мои слова, но тот, кто их сказал, точно много чего смыслил в жизни.

— Отец хочет внуков, мать уже плешь проела, а ты решила стать чайлдфри даже не посоветовавшись со мной. Что у тебя в голове. Ви?

— Мне двадцать четыре года, Юра, и в моей голове глубокое желание самой за себя решать в вещах, которые напрямую касаются моей матки.

Мы до сих пор разговариваем через зеркало, потому что через сорок минут должны быть на юбилее его отца, и я как раз заканчиваю подкрашивать губы.

— У тебя есть другой мужик — в этом все дело? — Юра прищуривается. — Руслан, да?

Я и не надеялась, что он забудет, но была уверена, что не станет попрекать меня хотя бы из страха получить тем же и по тому же месту.

Там, на острове, в нашей постели был другой.

В ней был Руслан. Я поняла это не в тот раз, когда прятала ладонью лицо Юры, воображая, что этот небритый подборок принадлежит другому мужчине. И не в те разы, когда закрывала глаза и чувствовала запах апельсинов и свежего морского бриза. Все случилось в ночь перед отлетом: Юра захотел прощальный секс на пляже, я оседлала его сверху и в шаге от оргазма, осознанно глядя ему в лицо, вдруг выдохнула: «Руслан…»

И примерно тогда же поняла, что очень глупо с моей стороны так безголово нырять в человека, которого я совсем не знаю. Глупо и безрассудно.

‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌— У нас свободные отношения, помнишь? — Мне доставляет удовольствие видеть раздражение от его чувства полной беспомощности перед ситуацией.

Я не настолько наивна, чтобы всерьез верить, будто за две недели вынужденного заточения Юра превратиться в примерного семьянина и любящего мужа, потому что им движет вовсе не ревность или чувство собственника. Он просто боится оказаться на вторых ролях. А еще боится, что я могу уйти, а вместе со мной уйдет и перспектива выслужиться перед отцом, у которого очень консервативные взгляды на жизнь. В особенности на брак и ответственность.

— Мои отношения хотя бы не мешают мне думать головой! — как кола в бутылке, вспенивается Юра.

— Я не собираюсь ничего с тобой обсуждать. А если твоему отцу станет интересно состояние и регулярность моих месячных, я с удовольствием расскажу все в деталях. Не переживай, скажу, что ты старался изо всех сил.

— Какая же ты сука, Ви, — трясет головой он.

Последняя реплика совсем меня не трогает.

Я собрана и спокойна, как никогда в жизни.

Но эти стены все равно слишком шаткие, и обваливаются как по мановению волшебной палочки, когда мы приезжаем на юбилей, и в толпе гостей я замечаю знакомые выгоревшие волосы. Потому что моя семья приглашена в полном составе, а значит, Руслан здесь с Лизой.

* * *